
С самой великой в мире виолончелью я встретился в 1956 году, в Америке...

Эрнеста Михайловича на почте любили все, особенно начальство. Директор всегда говорил: «Хороший ты мужик, Михалыч! Добрый, отзывчивый, вежливый, а главное — работящий! Вот именно поэтому нам с тобой будет прощаться очень тяжело.

Так, я тут слегка немножко отовсюду проебалась, но исключительно по уважительной причине: мы щас кое с кем готовим для вас один внезапный сюрприз - не побоюсь этого слова, исторического значения - и к воскресенью-понедельнику он, по идее, уже должен будет испечься.
— Але, доктор? — женский голос в трубке сочился трагизмом. — Это к вам беспокоит покойный супруг мадам Розы. Скажите, вы сегодня работаете пешком?
Моня тихо прошёл в кухню, осторожно вытащил из ведра пакет с мусором и крадущимся шагом двинулся в прихожую.

Лучше бы я родился семитом, думал кот, прощаясь с яйцами. Он страшно породистый, для котов это горе. Ему вырвали когти и выгнали с выставки из-за болезни сердца. Дома его били другие коты. Маша изрыдалась, слушая его историю. Забрала себе. Звонит, счастливая.

Помните слова артиста из фильма “Джентельмены удачи”, которые стали крылатым выоажением — “ДА КТО ЖЕ ЕГО ПОСАДИТ, ОН ЖЕ ПАМЯТНИК!”

Вот давно, кстати, хотела уже сказать, но чота то ли стеснялась, то ли не хотелось чтобы мне потом напихали в новую панамку букет всяких пипись, то ли не помню чо ещё, не суть - а вот щас и скажу, и сама еще этих пипись понапихиваю и в панамки, и в ушанки, и в сомбреры, и в кружевные чепцы. Ибо я целый день чувствую себя фраппированной и опиздошенной, а потому желаю буйствовать.