Контракт на мёртвой петле

Я вроде выстояла после истории с Карабас. Но последствия оказались хуже проклятия. Статья в Гнезде под заголовком «Плагиат или вдохновение? История одного жёлтого коврика» набрала миллионы просмотров. Комментаторы глумились, называли меня выскочкой, которая крадёт чужие идеи. Клиенты начали массово отменять заказы. Блогеры, которые ещё вчера пили сидр в моей мастерской, теперь делали вид, что мы никогда не виделись. Карабас подала иск за нарушение авторских прав на сумму, которая гарантировала мне безоговорочное банкротство.

Римма пыталась помочь, но её связи не работали против юридической системы. Мама объявила: «Я всегда знала, что ничего путного из этой затеи не выйдет». И уехала к дальней родственнице в деревню. Пончик затосковал и перестал есть. Я осталась одна в холодном полуподвале. Ключ в кармане лежал холодным, тяжёлым куском латуни. Я смотрела на белое платье с кровавым пятном, которое я так и не вывела, и понимала: всё кончено.

Ипполит Румпелевич появился на рассвете. Я сидела на полу, обхватив колени, когда в дверь негромко постучали. Думая, что пришли судебные приставы или Римма, я поплелась открывать.

На пороге стоял мужчина лет сорока в строгом сером костюме. В руках держал старый кожаный портфель.
— Вера Сергеевна? — он улыбнулся тонкой, безвозрастной улыбкой. — Меня зовут Ипполит Румпелевич. Юрист. Специализируюсь на безвыходных ситуациях.
— Убирайтесь, — ответила я.
— Могу закрыть судебное дело. Удалить статью из Гнезда. Вернуть клиентов и даже маму. Один щелчок пальцев — и всё будет чисто.
— Какова цена? — спросила я, ожидая подвоха.
— Деньги меня не интересуют, — он посмотрел на мои руки. — Мне нужен ваш дар. Изымать талант целиком — варварство. Я заберу лишь якорь. То, что держит этот талант на плаву. Самую светлую ниточку, за которую вы вытягиваете своё ремесло. Ваше первое воспоминание о том, как вы полюбили шить. Вы забудете, почему вообще начали. Шить вы не разучитесь, однако огонь погаснет. Из творца вы превратитесь в обычного ремесленника.

Выставила его за дверь. Он ушёл, оставив визитку. Я продержалась три дня. Смотрела, как Пончик отворачивается от миски и в результате совсем ослаб. Слушала, как Римма ругается с налоговой по телефону. Вздыхала, глядя на остатки на заблокированных счетах. На четвёртый день сдалась и сама набрала номер с визитки.

Ипполит Румпелевич приехал через час, такой же спокойный и вежливый. Протянул мне планшет со стандартным Пользовательским соглашением на сто пятьдесят страниц.
— Вы забудете только момент, когда сказали себе: «Я это люблю», — напомнил он.
— А если я захочу расторгнуть договор? — спросила я.
— Расторжение невозможно, — улыбнулся Козявкин. — Я бизнесмен, Вера. Сделка есть сделка. Всё вернётся, Вера. Иск, статья, клиенты, даже мамино разочарование. Ты снова будешь на дне. Только без якоря. Выбирай.

Я посмотрела на истощённого Пончика и подписала электронный договор. Ипполит щёлкнул пальцами.

Действительно, всё мгновенно наладилось. Суд отложили, статью удалили, клиенты оборвали телефон, а Пончик радостно завил хвостом и бросился к миске.

Села за машинку, чтобы доделать платье. Игла ходила идеально ровно, стежки ложились без единой ошибки. Только внутри у меня царила полная, звенящая пустота. Раньше, когда игла пробивала ткань, во мне что-то пело. Теперь остался только механический стук. Я забыла, ради чего сажусь за работу.

Вечером пришла Римма. Посмотрела на мои пустые глаза, потом на холодный ключ на столе. Я рассказала ей о сделке.
Римма нахмурилась:
— А ты читала договор, Вера?
— Никто не читает Пользовательское соглашение, Римма. Там сто пятьдесят страниц юридического мусора.
— Но ты ведь шесть лет работала корректором у Карасёва, — Римма усмехнулась. — А ну-ка, посмотри. У тебя глаз намётан.

Я открыла соглашение на ноутбуке.

Римма молча полезла в карман куртки и достала оттуда маленькую, согнутую иглу, которой я пробила палец на открытии мастерской.

— Я сохранила её на память, — тихо сказала Римма. — Ты тогда сказала: «Хочешь украсть — кради. Но я всё равно буду шить». Ты это сказала. Не потому, что любила шить. А потому, что ты — та, кто шьёт.

Я посмотрела на иглу, потом на договор. Глаза, которые годами вычитывали состав консервов, автоматически вгрызались в мелкий шрифт. Я читала всю ночь, пока Козявкин (его настоящее имя обнаружилось в графе бенефициаров на сотой странице) дрых.

На странице 114, в примечании к разделу об интеллектуальной собственности, нашла пункт: «Сделка аннулируется, если физический первоисточник или инструмент отчуждаемого воспоминания уцелел и находится в собственности третьих лиц, не дававших согласия на сделку при условии, что эти третьи лица являются кровными родственниками или юридическими наследниками первой степени...»

Римма — не родственница и не наследница. Но пункт требовал крови и завещаний. Дискриминация чистой воды: чужие не в счёт, даже если они носят твою память в кармане косухи.

Я полезла дальше. Козявкин в самом начале договора мелким шрифтом указал, что его деятельность подпадает под юрисдикцию Европейского Союза, и все споры рассматриваются в третейском суде.

Но я шесть лет вычитывала этикетки. И знала, что этот пункт нарушает европейскую директиву о защите персональных данных, потому что дискриминирует третьих лиц по признаку родства.

Более того, это значило, что на него распространяется Общий регламент о защите данных. А по нему моё воспоминание — персональные данные. Моя личность.

Любой пункт, утверждающий, что «сделка окончательна и возврату не подлежит», автоматически ничтожен. Я имею право отозвать согласие в любую секунду. Даже после щелчка пальцами.

Кроме того, в договоре не было ни слова о том, кому он собирается передать мои данные. Только «третьи лица по усмотрению исполнителя». Это оставляло слишком много пространства для интерпретации и внушало мне опасения: кто эти третьи лица? Для меня это значило: чёрный рынок. Продажа персональных данных без моего явного согласия — уголовное преступление. Штраф — двадцать миллионов евро. Или четыре процента от мирового оборота. А порталы, с которыми он работает, закроют для него навсегда, а его самого отменят.

Козявкин думал, что его договор вне юрисдикции, но он ошибался. Моё воспоминание как персональные данные защищены, а его пункт — мусор.

Взяла холодную, кривую иглу и сжала в ладони. И в эту секунду воспоминание прорвало плотину. Я вспомнила старую бабушкину машинку, запах машинного масла, первый неровный стежок и детское, захлёбывающееся счастье.

Латунный ключ в моём кармане мгновенно стал горячим.

В полдень Ипполит Румпелевич зашёл в мастерскую, уверенный в своей победе. Я молча положила перед ним распечатку 114-й страницы с выделенным жёлтым маркером пунктом и гнутую иглу.
— Договор расторгнут, Акакий Аверьянович Козявкин, — сказала я, глядя в его вытянутое лицо. — Вы нарушили договор первым. Собирались продать мои персональные данные на чёрном рынке. Поэтому сделка — аннулируется, а всё, что вы сделали, остаётся в качестве компенсации за моральный ущерб, иначе жалоба уйдёт регуляторам сегодня же. У меня есть Римма с монтировкой и шестилетний опыт работы корректором. Так что идите, откуда пришли. И в следующий раз внимательнее составляйте договоры.

Козявкин, простите, Ипполит Румпелевич, молча развернулся и вышел. Я даже не услышала его шагов. Только холодок от закрывшейся двери.

Вечером я сидела за машинкой. Передо мной — согнутая игла. Заправила нитку, взяла отрез плотного, серого льна и нажала на педаль. Игла вошла в ткань. И внутри, там, где последние дни была только ледяная пустота, снова что-то запело. Неуверенно. Как первый стежок первоклашки. Но это было оно.

Ключ в кармане поддавал жару, как печка. Как бабушкина машинка. Как первая, кривая строчка, когда я поняла: это моё.

Римма сидела рядом и чистила монтировку.
— Ну что, реставратор? Пончик уже съел две миски. Завтра шьём дальше?

Я кивнула и улыбнулась. В первый раз за много дней. Пончик ткнулся носом в мою ладонь и довольно вздохнул.