Сопромат от пеньки

Новый подвал, который нашла Римма, всё так же пах сыростью. Мастера из депо — Док, Ворчун и Соня — обустроились на этой же улице, через два дома. Пончик спал на клубках ниток у печки. Жизнь понемногу налаживалась.

Однако я не собиралась останавливаться. Предстояло финальное заседание суда по апелляции Карабас. Я понимала: мне нужно защитить своё ремесло. Доказать, что мой стиль рождён работой рук, а не украден на богемных выставках.

Я решила сделать вещь, которую Карабас со всеми её деньгами никогда не сможет повторить. Платье из необработанной дикой конопляной пеньки.

Пакля приехала в грубых мешках. Пыльная, жёсткая, с запахом сырой земли и конского пота. В ней было полно костры́ — острых, одеревеневших щепок от стеблей.

Двое суток только выколачивала волокно тяжёлой деревянной колотушкой, пока плечи не заныли так, будто по ним проехали катком. Потом чесала железным гребнем. Костра́ колола пальцы, забивалась под ногти, оставляя мелкие, ноющие занозы. На ладонях вздулись водяные волдыри, которые лопались, пачкая волокно сукровицей. Римма порывалась помочь, однако я отобрала у неё гребень. Это был мой путь.

Пряла нить на старой веретённой раме, которую мне притащил Ворчун. Пальцы горели.

Клиенты не понимали моего затворничества. В соцсетях пошли слухи, что я окончательно сошла с ума и вяжу саваны из верёвок. Карабас через адвокатов передавала издевательские советы: «Перестань позориться. Возьми иглу и шей нормальные вещи, как все». Я не отвечала. Каждое слово сейчас отняло бы силы, которые были нужны моим рукам. Я ткала.

За три дня до суда, когда большая часть ткани была готова и сохла у печи, случилась катастрофа. Печка-буржуйка, которую я растопила для просушки, выплюнула искру. Заслонка не закрылась до конца — я так устала, что не заметила.

Проснулась от запаха гари и визга Пончика. Римма схватила ведро с водой, мы затушили огонь, однако половина коллекции превратилась в пепел.

Я села на мокрый пол среди обугленных лоскутов и заплакала. Молча. Без всхлипов. А потом встала, взяла колотушку и начала заново. Следующие сорок восемь часов слились в одну бесконечную смену. Я перестала чувствовать пальцы. Спина ныла. Глаза резало от пыли. Я не ела, не спала, только чесала, пряла, ткала.

В пять утра в день суда, когда я дошивала последний рукав, в подвал вломился судебный пристав и адвокат Карабас с требованием арестовать имущество. Они орали, требовали объяснений и подписи на бумагах. Я молча, превозмогая адскую боль в стёртых пальцах, сделала последний стежок на глазах у ошеломлённого пристава.

Коллекцию привезли прямо в суд. Мои руки были замотаны бинтами. Карабас сидела на первом ряду в окружении троих холёных адвокатов. На галёрке устроились мастера из депо во главе с Доком. Рядом с ними сидела моя мама, приехавшая из деревни.

Когда судья предоставил мне слово, я не стала читать заготовленную Риммой речь. Молча подошла к манекену и набросила на него готовое платье. Оно было невероятным. Из грубого, колючего волокна мне удалось сотворить нечто пластичное, текучее, жемчужно-серого оттенка, который отливал матовым серебром. Оно дышало силой.

Карабас посмотрела на ткань, побледнела, поднялась и молча вышла из зала в сопровождении своих юристов. Судья вынес вердикт в мою пользу за пять минут. Счета разблокировали.

Я подошла к маме, надеясь на чудо. Она посмотрела на мои перевязанные руки, поджала губы и тихо произнесла:
— Ты всё–таки устроила балаган в суде, Вера. Стыдобища.

Я молча кивнула и почувствовала, как с моих плеч спала невидимая тяжесть, которую я таскала годами в надежде заслужить её одобрение. Я стала свободной.

Вышла на улицу. Ноябрьский воздух показался мне чистым и сладким, как горный источник. Ключ в кармане грел ровно и спокойно. Пончик бежал рядом, а Римма шла следом, привычно помахивая монтировкой.
— Ну что, реставратор? — спросила она.
— Всё, — сказала я. — Мы дома.

На следующий день я открыла ноутбук и написала в Гнезде: «Свободна. Работаю. Остальное потом».