Живой кот Шрёдингера | Глава 13.3
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм t.me/wsllover
Добравшись до книжного магазина, Джингён тщательно выбрал задачники, справочники и прихватил пару книг для себя. Тонкий аромат свежей типографской краски и шелест страниц подействовали как успокоительное. Стало чуточку легче. Когда наваливалась депрессия или мысли путались в клубок, прогулка среди книжных стеллажей всегда помогала навести порядок в голове.
В конце концов, Джингён действительно устроил огромные проблемы. За хаос в аэропорту нужно было платить, это справедливо. От астрономической суммы долга у него уже несколько дней раскалывалась голова, но нужно было взять себя в руки и составить хоть какой-то план. Раз уж он взял академический отпуск, то в свободное время продолжит заниматься с Сонхой, а параллельно найдет подработку. А что касается грабительских процентов — нужно будет еще раз попытаться поговорить с Председателем...
Только благодаря этой ситуации Джингён с ужасом узнал, что максимальная разрешенная законом процентная ставка составляет целых 20%. Чтобы погасить долг в 6,2 миллиарда вон под такие проценты даже с рассрочкой на 70 лет, ему придется ежемесячно выплачивать около 130 миллионов вон. Когда Джингён гордо заявил, что не будет подписывать контракт, а сам заработает и вернет долг, секретарь Кан лишь криво усмехнулся. И теперь было ясно, почему.
В памяти всплыло донельзя довольное лицо Сонхи, когда тот протягивал ему бумаги. Пальцы Джингёна дрогнули, и он нечаянно смял страницу книги, которую держал в руках.
«Я же ее еще не оплатил, нельзя так», — мысленно одернул он себя.
Джингён торопливо разгладил обложку ладонью и положил томик поверх стопки выбранных книг. Ну вот, почти всё готово. Можно взять стаканчик ледяного американо и потихоньку возвращаться.
Перехватив тяжелую стопку обеими руками, он подошел к кассе и встал в очередь.
— Вам нужен пакет? — дежурно улыбнулась кассирша.
Джингён аккуратно сложил покупки в свою сумку и забрал чек. Закинув потяжелевшую поклажу на плечо, он уже направился к выходу, как вдруг взгляд зацепился за красочную кулинарную книгу в разделе домашней выпечки. На глянцевой обложке красовались пышные блинчики, щедро украшенные клубникой и черникой.
При виде этих ягод в голове Джингёна вспыхнуло зловещее предчувствие.
«Кажется, я забыл что-то очень, очень важное...»
Отчаянный вопль вырвался из его горла прямо посреди книжного. Джингён в ужасе схватился за голову и осел на корточки.
Он забыл. Начисто, абсолютно забыл.
Стоило двери открыться, как Джингён, примчавшийся к дому Со Саниля, рухнул на колени прямо в прихожей.
— Прости, умоляю. Я виноват! У меня просто нет оправданий, это полностью, на все сто процентов моя вина.
Из-за всей этой сумасшедшей кутерьмы он совершенно забыл про своего лучшего друга. Про друга, который купил ему билет до Австралии и договорился с дядей, чтобы обеспечить Джингёна жильем и работой на клубничной ферме.
— Саниль-а... Я правда облажался. Я даже не прошу прощения, я такая скотина...
Стоило увидеть ту фотографию с клубничными блинчиками, Джингён в панике бросился к сотруднику магазина, умоляя одолжить телефон. Со Саниль имел привычку игнорировать незнакомые номера, поэтому Джингён стоял ни жив ни мертв, отчаянно молясь: «Пожалуйста, возьми трубку... Только возьми...»
Услышав хрипловатый голос Саниля на другом конце провода, Джингён чуть не разрыдался. Дрожащим от волнения голосом он выдохнул:
— Кто... Ким Джингён?! Ты Ким Джингён?!
— Твою ж мать! Ты где сейчас находишься?! В Корее?! Хотя код 02... Ясно, что в Корее! Тебя похитили?! Ты там с кем?!
— Ты жив вообще?! С тобой точно всё в порядке?!
В трубке раздались короткие гудки.
Поблагодарив сотрудницу книжного и вернув телефон, Джингён пулей выскочил на улицу, поймал такси и помчался к дому друга. И вот теперь, едва прозвенел звонок и щелкнул замок, Джингён бухнулся на колени, изображая смертельное раскаяние.
Прямо ему в голову прилетел тяжелый кроссовок. Удар грязной подошвы по макушке оказался на удивление болезненным, но Джингён покорно стерпел боль.
— Я же сказал тебе сдохнуть, какого хера ты приперся?
— Правда, прости… У меня были обстоятельства… Мне так жаль.
— Обстоятельства? Блядь, исчезнуть без следа и ни разу не позвонить — не знаю, что это за дерьмовые обстоятельства, но слушать я их не собираюсь. Проваливай. Ублюдок.
На этот раз в лицо Джингёну полетел тапок. Он даже не попытался увернуться.
— Ах ты ж мудак, да ты хоть знаешь, как я тебя искал, когда ты вот так испарился?! — заорал Со Саниль. На его шее вздулись вены, а голос срывался от мата. — Когда сказали, что ты не прилетел в Австралию, я заставил дядю искать тебя там по всему аэропорту… Сука, кусок ты дерьма!
Кроссовок, туфля, второй тапок.
Обувь летела в него одна за другой, больно ударяя по плечам и груди. Но Джингён не смел даже поднять голову. Было настолько стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Оправданий его поступку просто не существовало.
Саниль рванулся вперед, вцепился Джингёну в грудки и рывком поставил его на ноги. Тяжело втягивая воздух, он уставился на друга потемневшим взглядом и процедил сквозь зубы:
Только сейчас Джингён заметил, что глаза Саниля покраснели и болезненно блестят. Грудь сдавило от невыносимого чувства вины.
— …я думал, ты забился куда-то, наглотался таблеток и помер. Я столько раз бегал в полицию…
И Джингён понимал: у друга были все основания для такого страха. Ведь перед самым отлетом Саниль собственными глазами видел, как Джингён почти перестал есть, как таял на глазах, окончательно теряя рассудок и волю к жизни.
— Еще не поздно. Иди и сдохни. Уебок.
Саниль с силой отшвырнул Джингёна от себя, развернулся, шагнул в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь.
Сидевшая всё это время на диване Чон Аён молча наблюдала за сценой. Она спокойно проглотила последнюю ложку мороженого и наконец подала голос:
— Пойми его. Когда ты пропал со связи, он тут чуть с ума не сошел. Уж лучше бы ты и дальше сидел в своей комнате и страдал фигней, чем вот так — отправили парня в Австралию, а он без вести пропал.
Джингён искренне извинился и перед ней. Во-первых, Чон Аён любезно одолжила ему жилплощадь, а во-вторых, именно ей наверняка пришлось всё это время утешать и приводить в чувства обезумевшего от тревоги Саниля.
— Он парень простой, скоро остынет. Просто умоляй о прощении. И купи ему мяса.
— Думаешь, кусок мяса всё решит?! Нуна, скажи ему, пусть проваливает! — донесся из-за закрытой двери яростный вопль Саниля.
Аён лишь усмехнулась с выражением лица «ну я же говорила» и пожала плечами. Джингён прикрыл входную дверь, молча собрал разбросанную по всей прихожей обувь, аккуратно расставил ее и сел на диван, покорно ожидая, когда друг соизволит выйти.
Джингён несся вперед так, что легкие горели, а дыхание застревало в горле. Взглянув на часы, он похолодел: время давно перевалило за десять вечера.
Саниль всегда тяжело отходил от гнева. Будь это обычная ссора, он бы давно отшутился, заставив Джингёна купить ему говядины раз двадцать или потребовав элитного мраморного мяса, но в тот вечер он даже не открыл дверь. Прождав на диване битый час, Джингён нерешительно постучал:
— Саниль-а. Если ты не хочешь меня видеть, я сегодня уйду. Позже я сам свяжусь с тобой…
И в этот момент дверь с треском распахнулась.
— Ублюдок. Подождал какой-то жалкий час и уже сваливаешь? Ни капли преданности, кусок ты дерьма.
Будучи спортсменом, Саниль всегда отличался грубоватым лексиконом. Но в присутствии Джингёна обычно сдерживался и не крыл всех многоэтажным матом, как это было принято у него в команде.
— Конченый мудак. И я, блядь, тоже долбоеб, раз так переживал за такого куска идиота, как ты!
Но в этот раз тормоза сорвало окончательно.
— Прости, что заставил волноваться.
— Не волновался я за тебя, придурок!
Глядя на это противоречивое зрелище, Аён лишь цокнула языком. В итоге, благодаря её миротворческому вмешательству, вся троица оказалась в ближайшей мясной забегаловке. Они ели говядину, пили соджу и мирились. И хотя на протяжении всего ужина Саниль продолжал изрыгать ругательства, а Джингён — бесконечно извиняться, атмосфера постепенно потеплела.
«…да почему он не берет трубку. Как же тревожно».
Даже во время еды Джингён, одолжив телефон Саниля, раз за разом звонил Мок Сонхе и оставлял сообщения. Ответа не было.
(18:30) Встретился с Санилем, мы сейчас ужинаем. Постараюсь приехать как можно скорее. Извини.
(19:15) Ты злишься? Прости пожалуйста.
(19:45) Буду к 8. Прости.
(20:30) Мне правда очень жаль. Разговор затянулся. Я так сильно виноват перед Санилем, что сейчас просто обязан его выслушать. Как приеду домой, всё тебе объясню. Буду немного после девяти.
В перерывах между сообщениями он пытался звонить. Но Сонха хранил молчание. Когда Саниль узнал, что Джингён до сих пор не обзавелся собственным телефоном, он просто всучил ему свой.
— Ладно. Забирай. И что ты теперь будешь делать?
— Верну завтра рано утром. Спасибо.
— До девяти утра, мудак. Опоздаешь — можешь просто сдохнуть вместе с этим мобильником.
Джингён без устали благодарил друга. Всю дорогу до дома он не выпускал аппарат из рук, набирая номер Сонхи, но под конец в трубке звучал лишь холодный голос автоответчика, сообщающий, что абонент выключен.
Едва такси остановилось, Джингён пулей вылетел из салона и побежал к особняку. Задыхаясь, он взлетел по склону и ударил по кнопке звонка. Щелкнул интерком, и ворота тут же поползли в сторону.
Секретарь Кан уже ждал его у входа в сад. Лицо его было непроницаемым.
— Прошу прощения. Я опоздал, — выдохнул Джингён, пытаясь унять колотящееся сердце.
— Молодой господин находится в стеклянной оранжерее.
Джингён сорвался с места, но вдруг замер, осознав страшную мысль.
— Да, — коротко подтвердил секретарь.
«Ах… Вот почему он не брал телефон».
Джингён сглотнул. Он бегом преодолел расстояние до стеклянной оранжереи и потянул на себя тяжелую дверь. Влажный воздух ударил в лицо. В самом дальнем углу, сливаясь с тенями, неподвижно лежало огромное черное тело.
Джингён тихо позвал его, но зверь даже ухом не повел. Ни единая шерстинка не дрогнула.
«Он очень, очень сильно злится».
Поставив сумку на скамейку, Джингён медленно приблизился к черной пантере.
— Прости меня. Я всё объясню… Нет, неважно, какие у меня были причины, я в любом случае виноват.
Джингён опустился перед зверем на одно колено. За сегодняшний день ему приходилось преклонять колени уже дважды. Кто бы мог подумать, что наступит день, когда придется так много и унизительно каяться в своих грехах.
— Прости, — шепнул он и мягко провел ладонью по шелковистой спине пантеры.
Черный хвост взвился в воздух и ударил Джингёна по руке.
Джингён неловко улыбнулся и, потирая саднящую тыльную сторону ладони, посмотрел на распластавшегося по полу зверя.
Пантера тяжело вздохнула и уткнула голову между передними лапами. Жест красноречиво говорил: «Я не хочу с тобой разговаривать». Очевидно, обида была глубокой.
— …я совершил огромную ошибку по отношению к Санилю, — Джингён решил выложить всё как есть, без утайки. — Дядя Саниля живет в Австралии, и мы договорились, что я ненадолго остановлюсь у него. Билет на самолет тоже купил Саниль. Но так как я не сел в тот самолет, он, похоже, сходил с ума от беспокойства.
Когда время прибытия рейса давно прошло, а Джингён так и не появился, дядя позвонил племяннику в Корею:
— Слушай, твой друг точно собирался прилететь?
— Конечно. Я сам посадил его на автобус до аэропорта.
— Но его здесь нет. Вышел последний пассажир с рейса, я прождал еще целый час. У него нет никакого номера, по которому можно дозвониться?
Даже тогда Саниль отнесся к этому легкомысленно: решил, что его топографически кретинистый друг просто заблудился в огромном терминале. Он попросил дядю вернуться домой и подождать, уверенный, что Джингён вот-вот найдет способ позвонить.
Но в тот день звонка так и не поступило. Прошли сутки, затем вторые.
Почувствовав, что дело дрянь, Саниль оборвал телефоны авиакомпании, пытаясь выяснить, покинул ли его друг страну. В ответ его раз за разом отшивали: «Согласно закону о защите персональных данных и авиационной безопасности, мы не имеем права предоставлять такую информацию».
— Может, он прилетел, засмотрелся на коал или кенгуру и просто забыл о времени? Этот придурок же обожает животных. Точно, так и есть.
Саниль нервно грыз ногти, цепляясь за эту хрупкую надежду, пока Чон Аён не взяла его за шиворот и не спустила с небес на землю.
— В таких случаях вообще-то звонят в полицию!
Саниль пулей помчался в участок. Он битый час объяснял ситуацию, но дежурный лишь развел руками: подать заявление о пропаже совершеннолетнего может только член семьи.
Это сводило с ума. Саниль просто не мог позвонить родителям Джингёна, живущим в деревне и занимающимся фермерством, чтобы сказать: «Знаете, кажется, ваш сын пропал без вести».
Поэтому он ходил в полицию каждый божий день. Твердил им, что друг не выходит на связь с тех пор, как вошел в аэропорт. Умолял помочь. В конце концов, сдавшись под напором его настойчивости, полиция отправила официальный запрос в авиакомпанию, чтобы подтвердить лишь один факт — сел ли Ким Джингён на тот рейс.
— Послушайте, парень. Вообще-то, нам по инструкции так делать категорически запрещено…
— Да, я понимаю! Спасибо вам огромное!
Санилю казалось, что если он просто выяснит, сел Джингён на рейс или нет, проблема так или иначе решится. Дальше в дело вступило бы Министерство иностранных дел. Но оказалось, что Джингён в самолет даже не садился. И с этого момента начался совершенно иной, куда более страшный кошмар.
Саниль попытался позвонить родителям Джингёна под предлогом простых расспросов о делах, но быстро понял: они понятия не имеют, где их сын. На этом этапе психика Саниля окончательно дала трещину.
— Это всё из-за меня. Я зря отправил его в Австралию… Лучше бы оставил сидеть в четырех стенах и реветь под одеялом… А что, если он мертв? — с ужасом бормотал он, обхватывая голову руками.
— Если бы он умер, об этом уже сказали бы в новостях, — спокойно и рассудительно ответила тогда Чон Аён.
— А если просто еще не нашли тело?
— Когда-нибудь найдут. Да и вообще, Джингён не из тех, кто способен на такое.
— Правда же? Этот придурок ни за что бы так легко не расстался с жизнью… Но… а если всё-таки умер?
С того самого дня Саниль начал маниакально скупать газеты, которые сроду не читал. Не пропускал ни одного выпуска девятичасовых новостей. Каждую ночь он напивался соджу и засыпал в слезах, терзая себя мыслью, что это он собственными руками толкнул лучшего друга в могилу.
И тут Джингён вдруг объявляется живым и невредимым.
Выслушивая эту историю, щедро приправленную отборным матом и яростью, на протяжении нескольких часов, Джингён не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей вины перед другом.
— Кажется, он и правда очень сильно за меня переживал.
Пантера, всё это время лежавшая рядом, даже ухом не повела, продолжая демонстративно игнорировать Джингёна.
— …он сказал, что думал, будто я умер.
Уши огромного зверя вдруг дрогнули и нервно запорхали, словно крылья черной бабочки.
— Пока мы не встретились… я вел себя как полный идиот, — тихо продолжил Джингён. Признаваться в собственной слабости было неловко, щеки слегка обожгло румянцем, но он заставил себя говорить. Ему не хотелось оставлять между ними недомолвок. — Я тогда почти ничего не делал. Не ел, просто лежал целыми днями… Наверное, поэтому Саниль так и…
Внезапно обернувшийся человеком Сонха резко подался вперед и вцепился Джингёну в плечи.
— Почему ты не мог есть?! Тебе было так плохо?! А сейчас? Сейчас ты в порядке?!
Джингён смотрел на парня, который, несмотря на обиду, первым делом бросился расспрашивать о здоровье.
— Я в порядке, — едва заметно кивнул он.
— Зачем ты довел себя до такого?
Даже сейчас, вспоминая то время, Джингён понимал, в каком плачевном состоянии находился. У него пропало чувство времени, исчез аппетит, отключилось рациональное мышление. Он не мог делать ровным счетом ничего. Просто натягивал одеяло на голову и сутками прокручивал в голове всё, что произошло между ним и Сонхой. А когда наконец выныривал из этих мыслей — оказывалось, что прошел еще один день.
Раньше, видя в фильмах, как герои после расставания отказываются от еды и превращаются в живых мертвецов, Джингён искренне этого не понимал. Ведь если заканчивается любовь, жизнь на этом не обрывается. Чувства к кому-то казались лишь приятным дополнением к основной истории, эдаким бонусным приложением. Есть — хорошо, нет — ну и ладно, не критично.
Сбегая от Сонхи, Джингён был свято уверен, что бушующие внутри эмоции вскоре утихнут, и его жизнь вернется на привычную орбиту.
Но время шло, а ничто так и не встало на свои места. Лишь тогда Джингён осознал правду: он окончательно и бесповоротно сошел со своей орбиты. И пути назад уже не было.
— Я тут подумал… насчет контракта, — осторожно начал Джингён.
Стоило заикнуться об этом, как в глазах Сонхи вспыхнул плохо скрываемый восторг.
— Думаю, будет правильным не подписывать его. Нет, я не буду его подписывать.
Зрачки золотистых глаз хищно сузились. Из груди Сонхи вырвался низкий, вибрирующий рык, переходящий в тяжелое дыхание.
Сонха с силой прикусил губу, пытаясь обуздать рвущуюся наружу ярость, и судорожно втянул воздух.
— Я хочу остаться рядом с тобой по собственной воле.
«Раз уж я сошел с орбиты, придется корректировать курс. Нужно просто принять эту новую, совершенно иную жизнь»
— Не из-за какого-то контракта. Я останусь с тобой по своему желанию. Долг я, конечно, верну. Это моя ответственность, и я от нее не бегу. Вот только процентную ставку бы немного…
Сонха не дал ему договорить. Губы жадно накрыли губы Джингёна, обрывая фразу. Их горячее дыхание смешалось. Сонха обхватил лицо Джингёна большими горячими ладонями, зажмурился и глубоко поцеловал. Это совершенно не походило на те агрессивные, собственнические поцелуи, которыми он терзал его еще утром.
Этот поцелуй был нежным, мягким, пропитанным щемящей тоской и почти отчаянной мольбой.
Джингён медленно прикрыл глаза, отвечая на ласку.
Сколько прошло времени? Когда они наконец оторвались друг от друга, губы у обоих болезненно припухли и покраснели. Сонха тяжело дышал, прижавшись своим лбом ко лбу Джингёна.
— …какой из тебя к черту девственник. Так потрясающе целуешься, так сводишь с ума, — тихо проворчал он.
И тут же снова сгреб Джингёна в охапку, впиваясь в его губы.
Сонха навалился всем своим немалым весом, так что они вдвоем рухнули прямо на мягкую землю оранжереи. С момента возвращения в особняк это был их первый поцелуй, в котором не было ни капли злости.
В стеклянном саду, напоенном сладким цветочным ароматом, двое влюбленных наконец-то смогли насладиться друг другом.
— А, да. Вышел ненадолго, чтобы купить книги, — ответил Джингён, вытянувшись по струнке.
«Как там говорится? Нет худа без добра? После горя приходит радость? Нет, в моем случае скорее — беда и счастье приходят в одни и те же двери. Но почему счастливые моменты всегда такие короткие?» — обреченно подумал он.
На следующий день, когда Председатель Чхве вызвал его к себе, Джингён сразу понял: час расплаты настал.
— Какие еще книги? Если что-то понадобится, мог бы просто передать список секретарю Кану.
— Мне больше нравится выбирать их вживую. Заодно подобрал несколько справочников для занятий с Сонхой.
— Вот как. Значит, репетиторство продолжится?
Бросать занятия действительно казалось расточительством. Сонха был умен. Нет, слово «умен» даже не отражало того, с какой скоростью он впитывал знания. Пусть изначально эта затея с учебой была лишь ширмой, чтобы задобрить деда, заканчивать всё на полпути было бы слишком обидно.
— Но, как мне доложили, печать на контракте ты так и не поставил.
Ладони, покоящиеся на коленях, вспотели. Джингён изо всех сил старался не выдать своего волнения, прямо глядя на старика.
— И почему же? На мой взгляд, условия там более чем приемлемые.
Согласно пунктам того безумного контракта, почасовая ставка Джингёна составляла 200 тысяч вон и должна была ежегодно индексироваться с учетом инфляции. Если рассуждать чисто финансово, лучших условий найма не существовало в природе.
Если рассуждать чисто финансово.
— Условия даже слишком щедрые. Но я всего лишь студент, мой жизненный путь еще не определен…
— Так определи его прямо сейчас, в чем проблема?
В тот момент, когда сияющий Сонха сунул ему документ, у Джингёна потемнело в глазах. Бог с ним, с внезапно свалившимся на голову долгом в 6,2 миллиарда. Но то, как скрупулезно были прописаны способы погашения этого долга — вот что по-настоящему лишало дара речи.
Сначала из-за шока мозг просто отказывался соображать. Но когда паника улеглась и вернулся рассудок, Джингён четко осознал одну вещь: этот контракт составлял не Сонха. У него бы просто не хватило на это юридической подкованности.
— Сумму ущерба я возмещу, — твердо произнес Джингён, не отводя взгляда от Председателя Чхве. — Как я уже говорил, я готов нести ответственность за свои поступки. Однако…
Джингён сглотнул слюну. Он тщательно подбирал слова, чтобы снова не совершить ошибку.
— Однако я хочу, чтобы мое пребывание рядом с Сонхой было моим личным, свободным решением.
Старик молча потянулся к стакану с водой на прикроватной тумбочке — рука была иссохшей, покрытой сеткой старческих вен. Он сделал медленный глоток и прочистил горло.
— Хочешь сказать, что останешься не по контракту, а по собственной воле?
Председатель тяжело поднялся с постели.
С тех пор как Джингён поселился в особняке, он убедился в одном: Сонха не врал, когда говорил, что у деда луженая глотка. Особенно ярко это проявлялось, когда старик распекал внука. Он орал так мощно, что Джингён, стоя за закрытыми дверями, слышал каждое слово.
«Интересно, насколько сильно он на меня наорет в этот раз?» — мысленно сжался Джингён, зажмурившись в ожидании грозы.
— Эй, принеси-ка мне вон ту белую папку из сейфа.
— Из сейфа? А, да, конечно. — Джингён растерянно подошел к металлическому ящику.
«Разве можно вот так запросто говорить мне пароль?» — ошарашенно подумал он.
Повинуясь, Джингён ввел цифры, и тяжелая дверца мягко поддалась.
«Я ничего не вижу. Не вижу. Золотых слитков здесь точно нет, мне просто кажется», — мысленно зажмурился он, стараясь не смотреть на блестящие бруски.
Отыскав зажатую между золотом белую папку, он передал ее Председателю. Порывшись внутри, старик поманил его костлявым пальцем.
Джингён пододвинул стул вплотную к кровати и сел.
— Это Сонха, когда ему было семь.
Во взгляде Джингёна, скользнувшем по фотографии, мелькнуло искреннее удивление. Это был тот самый «маленький господин», над которым в те годы так трясся секретарь Кан.
— А это в восемь. Или в шесть.
Председатель Чхве одну за другой доставал и показывал фотографии маленького Сонхи. Ребенок на них был невероятно крошечным и милым. И таким худым, что слова секретаря Кана о том, что он закрывал двери, боясь, как бы мальчика не сдуло ветром, теперь не казались преувеличением.
— Фотографий почти нет. Не знаю, чем я тогда был так занят, что даже не додумался сфотографировать собственного внука. И эти-то кадры тайком сделал секретарь Кан и передал мне.
«Уверен, если хорошенько порыться в комнате секретаря Кана, там найдется целый архив», — усмехнулся про себя Джингён.
— А это… когда он только-только переехал к нам.
Мальчик на этой фотографии выглядел затравленным зверьком. Его взгляд, исподлобья смотрящий в объектив, был полон дикого страха и недоверия.
— Это было сразу после аварии, поэтому он не помнил ничего из своей прошлой жизни. Да и сейчас не помнит.
В памяти Джингёна всплыл недавний разговор с секретарем Каном об автокатастрофе.
— До аварии… он жил с родителями?
— Да. Авария произошла, когда они ехали навестить меня.
Старик опустил помутневший взгляд на фотографию ребенка.
— В то время я не мог спокойно смотреть Сонхе в глаза. …Потому что, глядя на него, я вспоминал его отца.
В покрасневших глазах Председателя плескалось глубокое раскаяние.
— Знаешь, о чем я больше всего жалею в этой жизни?
Джингён затаил дыхание, внимательно слушая.
— О том, что из-за собственной душевной боли я так просто возненавидел собственного ребенка.
Было несложно догадаться, что под словами «собственный ребенок» старик имел в виду не только свою погибшую дочь, но и самого Сонху.
— У меня было столько времени, чтобы любить их. Каким же никчемным, глупым стариком я был.
— Сонха знает об этом. Знает, что вы им очень дорожите, — тихо произнес Джингён.
— Конечно, знает. Беда в том, что он знает и то, чего ему знать не следовало бы.
Старик бережно погладил лицо маленького Сонхи на фотографии.
— В моем возрасте все эти разговоры о любви и романтике кажутся смешными. Это переменчивые, нестабильные эмоции. Как их ни назови, какой в них прок, если завтра они могут исчезнуть?
Председатель Чхве больше всего на свете хотел построить для внука нерушимую крепость. Защитить его, прежде чем уйдет навсегда.
— Когда ты впервые привел его в больницу и заявил, что ему нравятся мужчины, я был в бешенстве. Мне казалось, этот паршивец просто издевается надо мной. Специально злит.
— Я знаю. Знаю, что это была дешевая уловка, лишь бы избежать женитьбы.
Председатель прекрасно знал, почему его внук так отчаянно противится браку и почему до одури боится заводить собственных детей.
— Знаешь ли ты, что Сонха почти никогда не смотрится в зеркало? — неожиданно спросил старик.
— А? Нет, — растерянно моргнул Джингён.
— Это потому, что он ненавидит собственные глаза.
«Я слышу об этом впервые», — подумал Джингён, и эта фраза неприятно, тоскливо кольнула его в грудь.
— Но с какого-то момента он вдруг начал в них заглядывать, — Председатель Чхве слабо улыбнулся. — Когда ты должен был прийти в больницу, он долго стоял перед зеркалом в палате, поправляя волосы, прежде чем выйти.
Голос Джингёна дрогнул и тут же предательски потеплел. Он вспомнил, как несколько раз приходил к больнице повидаться с Сонхой. Представив, как этот огромный суровый парень напряженно крутится перед зеркалом, прихорашиваясь перед их встречей, Джингён почувствовал, как где-то в груди разливается тепло, а задняя часть шеи вспыхивает румянцем.
— Когда он оборачивался зверем, то ни с кем не виделся... Просто лежал в одиночестве в саду и убивал время… И всё это — исключительно моя вина.
— Что вы, Председатель. Пожалуйста, не говорите так, — Джингён поспешно замахал руками. — Сонха-сси… то есть, ему просто нравится смотреть на цветы.
В памяти тут же всплыл образ огромной черной пантеры, тихо и мирно лежащей среди густой зелени оранжереи.
— Сонха-сси сам мне так сказал! — с жаром продолжил Джингён. — Сначала он торчал там от скуки, но потом понял, что это место приносит ему покой. Ему нравится запах цветов, аромат свежей травы и всё такое…
В уголках глаз старика мелькнула слабая, едва уловимая улыбка. Он смотрел на этого искреннего, чистосердечного юношу, который с таким пылом оправдывал чужие странности, пытался сгладить чужую боль.
— Говорят, рядом с тобой Сонха чувствует себя по-настоящему расслабленно и спокойно.
Джингён прекрасно понимал, через чьи именно невозмутимые уста этот доклад дошел до Председателя.
— В таком виде он и занимался с тобой, и сам приходил к тебе… А в аэропорту, как мне доложили, он намеренно обернулся зверем и бросился наперерез, только бы остановить тебя.
— Ха-ха… Было дело, — неловко рассмеялся Джингён.
«И благодаря этому у меня теперь висит долг в 6,2 миллиарда вон», — мысленно добавил он.
— Именно поэтому я велел подготовить тот контракт.
— Я слишком хорошо знаю, как легко и бесследно исчезает то, что люди называют любовью или страстью.
У института брака хотя бы были юридические гарантии. Старик думал о будущем: даже если бы Сонха женился и позже развелся, наличие ребенка означало бы, что в этом мире останется хоть кто-то, кого его внук сможет привязаться. Мысль о том, что Сонха останется скитаться по свету в абсолютном одиночестве, без единой родной души, не давала Председателю спокойно закрыть глаза перед смертью.
— Как ты, должно быть, знаешь, Сонха физически не способен есть ничего, кроме той еды, которую ему дает человек, считающийся семьей, — старик тяжело вздохнул. — Он даже не может сам выбрать себе еду и съесть ее.
Не так давно у них состоялось совместное чаепитие с Председателем. Джингён тогда нервничал настолько, что даже не чувствовал вкуса неприлично дорогого чая — казалось, он льется ему прямо в нос. И тут Сонха, повинуясь какому-то странному порыву, подцепил пальцами традиционную сладость и протянул ее Джингёну к самым губам.
Джингён попытался забрать сладость из его рук, но Сонха упрямо продолжал держать еду. Решив, что проще быстро проглотить угощение и покончить с этой неловкостью перед старшими, Джингён торопливо откусил половину.
— Вы тоже ешьте, Сонха-сси. Давайте, — смущенно пробормотал он.
Сонха небрежно закинул остаток надкусанной Джингёном сладости себе в рот. Глаза Председателя изумленно округлились. Он долго переводил взгляд с внука на репетитора, не веря своим глазам. Стоявший позади секретарь Кан наблюдал за этой сценой с невероятно сложным выражением.
— А знаешь ли ты, что Сонха тогда впервые в жизни съел то, что дал ему кто-то кроме меня? — слова старика вернули Джингёна в реальность.
— Поэтому я и велел Сонхе во что бы то ни стало заставить тебя подписать контракт.
Старик снова потянулся к стакану. Даже такое простое действие давалось ему с трудом — кончики сухих пальцев мелко дрожали. Сделав глоток, он тихо закашлялся и продолжил:
— В таком случае, позволь мне попросить об одном одолжении.
— Да, — Джингён послушно кивнул.
— В жизни бывает так, что порой начинаешь ненавидеть даже собственную семью. Сейчас ты говоришь, что Сонха тебе нравится, но однажды обязательно наступит день, когда он станет тебе неприятен и невыносим. Разве не так?
Видя, что Джингён замялся, не в силах с легкостью выдать лживые заверения, старик понимающе кивнул.
— Я вижу, ты даже врать толком не умеешь. Видимо, именно за эту искренность ты и приглянулся Сонхе.
Но именно эта честность и пугала Председателя Чхве. Сможет ли этот до боли правильный и мягкосердечный человек стать надежной опорой для его нестабильного внука? Эта тревога не отпускала ни на секунду.
— Даже на мой предвзятый взгляд, у моего внука полно отвратительных черт характера.
— Что вы, у Сонхи-сси много и хороших качеств.
— Ровно столько же, сколько и дурных. Уж поверь моему слову. Да ты и сам всё видел за это время, не так ли?
Джингён не смог найти в себе сил возразить. Назвать характер Мок Сонхи ангельским не повернулся бы язык даже под дулом пистолета. Парень был высокомерным, эгоистичным, властным. А с недавних пор завел ужасную привычку: чуть что не по нему — объявлял голодовку, оборачивался пантерой и забивался в угол.
— Тебе будет нелегко. Спорим, иногда у тебя будет возникать желание вышвырнуть его на улицу?
— Ха-ха… — нервно рассмеялся Джингён.
«Желание как следует треснуть его по спине и правда возникало частенько. Жаль только, смелости не хватало», — мысленно признался он себе.
— Вы будете ссориться, он будет тебя раздражать, но… сможешь ли ты позаботиться о том, чтобы Сонха не голодал?
Старик внезапно подался вперед и крепко сжал руки Джингёна.
— Оставим всё остальное. Я хочу попросить тебя только об этом…
Мок Сонха физически отвергал пищу, если ее давал не член семьи. Сколько бы ни твердили, что еда в порядке, что она абсолютно безопасна, его организм бунтовал. Если попытаться накормить его силой — всё мгновенно выходило обратно со спазмами рвоты. Это повторялось раз за разом. Поддерживать в нем жизнь одними лишь капельницами было невозможно. Ему организовывали сеансы с психиатрами, проводили десятки обследований в лучших клиниках, но физиологических отклонений не нашли. Вердикт врачей гласил: травма от аварии была настолько глубокой, что мозг воздвиг защитный барьер. Ни терапия на дому, ни горы медикаментов не давали ни малейшего результата.
Сонха ел только то, что давал ему Председатель Чхве, или ту еду, которая, как он свято верил, была приготовлена по прямому указу деда.
Что же будет, когда Председатель умрет? Сможет ли организм Сонхи принимать пищу от кухарки, если отдавать ей приказы будет уже некому? От одной только этой мысли у старика разрывалось сердце. Перед его внутренним взором вновь и вновь вставал образ одинокого детеныша зверя. Тот лежал в саду, голодая, и ждал, когда хоть кто-нибудь придет за ним. Тогда этот маленький зверек не пил даже воды почти целую неделю, упрямо дожидаясь деда.
Надежда на брак была последней соломинкой Председателя. Если Сонха женится, круг людей, подпадающих под определение «семья», расширится. Появится хотя бы один человек, способный кормить его. Старик не мог, просто не смел поделиться своими страхами с самим внуком. Стоило Сонхе осознать эту панику, как его бессознательный защитный механизм воздвиг бы еще более глухую стену, и он мог бы вообще отказаться от любой еды.
— Прости меня. Я взваливаю на тебя такую ношу… Прости, — голос старика надломился.
На сплетенные руки с тихим стуком упала горячая слеза.
— Нет, что вы. Я сделаю это. Не беспокойтесь ни о чем, — торопливо откликнулся Джингён.
Иссохшие пальцы старика благодарно погладили чужие ладони.
— Я прожил слишком долго, чтобы верить в сказки о вечной любви или о том, что чувства никогда не меняются, — прошептал Председатель, глядя в добрые глаза напротив.
Он уже видел этот взгляд. Более двадцати лет назад, прямо здесь, в этом самом доме. Тогда, ослепленный собственной гордыней, жадностью и гневом, он даже не попытался вглядеться в эти глаза и безжалостно прогнал их обладателя. Это был взгляд, который мог принадлежать только по-настоящему светлому и доброму человеку. Взгляд того самого мужчины-пантеры, которого так любила его дочь. И на него смотрели точно такие же глаза.
— Но, наверное… потому что мне осталось совсем немного… — Старик зашелся сухим кашлем, прежде чем с трудом закончить мысль: — …я всё равно ловлю себя на надежде, что вы с Сонхой проживете долгую жизнь, заботясь друг о друге. Прямо как в тех глупых сказках, что читают маленьким детям.
Джингён накрыл дрожащие руки старика своими. Он не мог сказать ничего больше. Горло сдавило спазмом, к глазам подступили слезы. Он просто низко опустил голову и, роняя крупные капли на их сцепленные руки, повторял одни и те же слова.
— Так и будет. Я обещаю вам. …Обязательно, так и будет.
Старик не стал ничего отвечать. Лишь долго и крепко держал Джингёна за руки.
Вскоре после этого состояние Председателя Чхве начало стремительно ухудшаться. Тот день, когда он, полный гнева и жизненных сил, во весь голос отчитывал Сонху на весь дом, теперь казался сном.
Когда к дедушке возвращалось сознание, Мок Сонха приходил в его комнату, и они подолгу разговаривали обо всем на свете. А когда старик впадал в беспамятство, Сонха мог часами беспокойно мерить шагами коридор перед закрытой дверью.
Однажды Джингён выбрал книгу и протянул её Сонхе.
— Что это? — хмуро спросил тот.
— Книга, которую я купил на днях. Очень интересная.
— Деду сейчас вообще не до книг, — отмахнулся Сонха, даже не взглянув на обложку.
— А вы почитайте ему вслух. Говорят, даже когда человек без сознания, он все равно может слушать.
Эту фразу Джингён запомнил от монахини, которая приходила молиться перед смертью его собственной бабушки. Она тогда сказала: «Даже если разум спит, уши всё слышат. Скажи ей всё, что хочешь сказать».
— Ему, должно быть, очень одиноко там, в темноте. Почитайте ему.
— …Он бы скорее предпочел газету, а не эти твои романы. Экономическую сводку какую-нибудь, — пробурчал Сонха, но в его недовольном голосе скользнула уступчивость.
Джингён не сдержал тихого смешка. В тот же день после обеда он принес свежую прессу и вложил её в руки Сонхи. Огромный парень послушно уселся в изголовье кровати бессознательного деда и принялся монотонно зачитывать сухие экономические новости. Иногда, когда Сонха, утомленный долгим чтением, засыпал прямо в кресле, Джингён аккуратно забирал у него из рук газету и тихо продолжал читать сам.
В те дни, когда Председатель Чхве приходил в себя, он неизменно ворчал, что эти двое устроили невыносимый шум.
— Мы читаем так громко, потому что вы плохо слышите!
— …Слишком громко. Уснуть невозможно, паршивец ты этакий, — слабо сипел старик.
— Да вы и так успеете выспаться, когда умрете! Хватит уже постоянно спать. Открывайте глаза почаще, — огрызался Сонха, резким движением сворачивая газету.
Старик лишь тяжело вздыхал и начинал поучать внука. В основном это были обычные стариковские придирки. Но за каждым ворчливым словом скрывалась бездонная тревога человека, которому скоро придется оставить своего ребенка совсем одного в этом мире.
— Когда спишь, не раскрывайся. Живот простудишь.
— Вы за своим животом следите.
— А сам не помнишь, как слег с жуткой простудой? Как назло, ты тогда не мог перекинуться обратно в человека. Бедный ветеринар с тебя семь потов согнал, пока пытался укол сделать!
— Да этот придурок-врач вообще колоть не умел! Знаете, сколько раз он в меня иглой тыкал?!
— И поэтому ты его укусил? Эх, паршивец.
— Вы бы еще вспомнили, что раньше было… — проворчал Сонха, краем глаза смущенно стреляя в сторону Джингёна.
— Когда встречаешься с людьми, всегда одевайся опрятно. И не стаптывай задники у обуви. Всю удачу растопчешь.
— В детстве. Вечно так шаркал.
Джингён, тихо улыбаясь этому теплому семейному ворчанию, незаметно поднялся со стула. Сонха тут же метнул на него настороженный взгляд.
— Поужинаем позже вместе, — одними губами произнес Джингён и бесшумно вышел из комнаты.
Тем вечером они впервые за долгое время сели ужинать за нормальный стол. Пока Председатель лежал без сознания, Сонха почти не отходил от его постели, перебиваясь быстрыми перекусами прямо в комнате.
— Дед хочет вписать тебя в семейный реестр.
От неожиданности Джингён поперхнулся и закашлялся, едва не выплюнув еду. Сонха заботливо смахнул прилипшую к его ладони рисинку и буднично поинтересовался:
— А? Да, простите. Что вы сейчас сказали?
— Вписать в реестр. А, сейчас же так не говорят. Усыновить?
Сонха невозмутимо налил воды в стакан и протянул ему. Джингён залпом выпил воду, пытаясь остудить горящее горло.
«Стать законным сыном Председателя? Зачем такие нелепые сложности?» — в панике подумал он, нервно кусая губы.
— Мои мать и отец мертвы, так что сделать тебя своим внуком он не может. Поэтому хочет записать как своего сына.
— Чтобы сделать тебя моим опекуном.
— Но для этого… не обязательно же становиться семьей! — Джингён прекрасно знал, что законным опекуном можно назначить адвоката или просто надежное доверенное лицо.
— Заодно убьет двух зайцев. Так налог на наследство будет меньше.
Джингён онемел от такого прагматичного цинизма. Мысли в голове путались.
— …У меня вообще-то свои родители живы.
— Если они дадут согласие — всё возможно. Это просто бумажная формальность, в реальности ничего не изменится. — Сонха спокойно закинул в рот кусочек гарнира. — А что? Тебе не хочется?
Джингён растерянно заморгал, а затем медленно покачал головой.
— Не то чтобы не хочется… просто я о таком даже помыслить не мог.
Сонха подцепил палочками еще немного еды, положил ее в пиалу Джингёна и с ленивой ухмылкой бросил:
— Зато теперь учитель будет трахаться со своим племянником. А я буду жестко ебать своего дядю.
Лицо Джингёна вспыхнуло так, словно его окатили кипятком.
— Ради бога, не говорите таких вещей! А вдруг кто услышит…
— Тут никого нет. Я проверил. — Сонха постучал пальцем по своему уху, напоминая о зверином слухе.
Джингён лишь обреченно выдохнул.
— Если противно, можешь отказаться, — пожал плечами Сонха.
— …Мне нужно подумать. Слишком уж всё внезапно.
— Думай быстрее. — Голос Сонхи вдруг утратил игривость. — Времени почти не осталось.
Джингён едва заметно кивнул, чувствуя, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. После ужина они бок о бок стояли в ванной, чистя зубы, а потом долго и тягуче целовались, смешивая на губах мятный вкус пасты.
Вернувшись в свою комнату, Джингён принял душ и забрался в постель с книгой. Время перевалило за полночь, но Сонха так и не появился. Джингён уже проваливался в дремоту, когда матрас прогнулся под чужим весом, и Сонха лег рядом.
— Ты пришел? — сонно пробормотал Джингён.
Джингён инстинктивно раскрыл объятия. Сонха тут же тяжело уткнулся лицом ему в грудь. Обхватив руками этого огромного парня, Джингён снова прикрыл глаза.
Сквозь сон Джингёну показалось, что он слышит шум дождя. Глухие и прерывистые всхлипы стихии… Он крепче прижал к себе вздрагивающего Сонху.
Сколько прошло времени? Чья-то рука потрясла его за плечо.
Голос был абсолютно бесстрастным, но Джингён подскочил как ошпаренный. Сонха стоял перед кроватью, уже переодетый в строгий черный траурный костюм, и смотрел на него сверху вниз.
— Когда?.. Но ведь еще недавно…
— Можешь еще поспать. Мне нужно много чего подготовить.
Джингён торопливо откинул одеяло. Из-за двери послышался почтительный, но скорбный голос секретаря Кана: «Молодой господин».
— Я пойду первым. Много дел, — бросил Сонха, поворачиваясь к выходу.
Джингён перехватил его за руку. Их взгляды встретились. Глаза Сонхи будто вымерзли инзутри.
— Да. Дед подробно объяснил мне, что нужно делать.
Сонха склонился, сухо поцеловал пальцы Джингёна, сжимающие его руку, и шагнул за дверь со словами: «Увидимся позже».
Джингён наспех умылся ледяной водой и быстро переоделся. Поскольку лечащий врач постоянно находился в доме, процедура констатации смерти и организация похорон прошли стремительно. Молодой наследник с траурной повязкой на рукаве неотлучно находился в поминальном зале все три дня.
Скрывая горе за маской холодной сдержанности, Сонха безупречно исполнял роль главного скорбящего. Выражающие соболезнования люди шли непрерывным потоком, и он не сомкнул глаз ни на минуту. Джингён всё это время находился рядом.
Согласно последней воле Председателя Чхве, на церемонию обмывания тела не пустили никого. В крематории Сонха стоял с покрасневшими глазами, неотрывно глядя на электронное табло, дожидаясь, когда там загорится имя деда.
А когда ему передали небольшую керамическую урну с прахом, они отправились на кладбище — старик завещал похоронить себя рядом с женой. Пока рабочие копали землю, Сонха не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, а секретарь Кан молча держал над ним огромный зонт.
Все дни похорон моросил мелкий дождь. Мок Сонха ни разу не обратился в зверя.
За ужином Ким Джингён не сводил с него тревожного взгляда. После того как похороны завершились, Сонха казался совершенно обычным — таким же, как всегда. Да, пару раз его глаза краснели, но в остальном он прошел через все изматывающие траурные ритуалы спокойно и собранно.
— Что такое? — хрипловато спросил Сонха, когда их взгляды встретились.
— Ничего, — поспешно отозвался Джингён и опустил глаза.
Хотя они вместе дежурили у алтаря, Сонха был настолько занят, что за все эти скорбные дни им так и не удалось нормально поговорить. И этот скромный ужин был их первой настоящей едой после того, как они вернулись в особняк и проспали почти сутки напролет.
— Учитель. Мы ведь попозже займемся этим в твоей комнате? — вдруг прервал тишину Сонха.
— Уроком математики. Сегодня же по расписанию.
Заметив эту секундную растерянную заминку, Сонха усмехнулся.
— Неужели ты подумал о чем-то другом? О чем-то пошлом?
— Что вы такое говорите. Ничего подобного, — вспыхнул Джингён.
— А ты в курсе, что у тебя сейчас лицо горит?
Сонха протянул руку и игриво потянул Джингёна за воротник рубашки. Тот торопливо поправил ткань и отвернулся, пряча смущение.
«Точно ли с ним всё хорошо?» — снова вспыхнул вопрос сквозь пелену неловкости.
Когда он снова неуверенно посмотрел на Сонху, тот уже протягивал ему стакан:
Покончив с ужином, Сонха, как и обещал, пришел в комнату Джингёна с учебниками в руках.
— Вы правда собираетесь заниматься?
— Нет. Дело не в этом… Просто… вы могли бы и отдохнуть.
Сонха не смыкал глаз больше трех суток. Будучи единственным главным скорбящим, он в одиночку принимал приходящих попрощаться гостей. Да, всю черновую работу взял на себя секретарь Кан и остальная прислуга, но Сонхе всё равно приходилось лично вникать в каждую мелочь. Каким бы невероятным звериным здоровьем он ни обладал, просто физически не мог не вымотаться.
— Я в порядке. Не так уж и устал. Мы же вчера весь день проспали, — отмахнулся он.
Вернувшись после похорон, Сонха даже не стал снимать черный траурный костюм. Он просто рухнул на кровать, сгреб Джингёна в охапку и мгновенно отключился. Тот покорно уснул рядом с ним.
Проснувшись спустя долгое время, Джингён увидел, что Сонха уже встал.
Он стоял, прислонившись плечом к оконной раме, и молча смотрел вниз, на сад. Слёз не было. Как и не было ярко выраженной скорби. Он просто смотрел в окно пустым взглядом — и в этот застывший момент казался просто одиноким ребенком. От этого зрелища у Джингёна больно защемило сердце.
Именно поэтому сегодня он весь день ловил каждое его движение.
— Хочешь заняться со мной чем-то другим? — прервал его мысли Сонха.
Джингён отрицательно покачал головой.
— В такой день вам нужно просто отдохнуть.
— Мне всё равно нечего делать. Ты же знаешь.
Эта брошенная вскользь фраза — «нечего делать» — прозвучала неожиданно горько и тоскливо. Джингён решительно захлопнул учебник.
— Мне нельзя выходить. Я под домашним арестом…
Начав фразу, Сонха вдруг осекся и плотно сжал упрямые губы. Ведь теперь в этом пустом доме больше не осталось никого, кто мог бы отругать его и запретить выходить на улицу.
— Пойдем куда-нибудь? — Сонха тяжело поднялся с места.
— Нет, давайте посмотрим здесь, — Джингён перехватил его за край рукава, удерживая на месте.
— Да. Выходить куда-то слишком утомительно.
Джингён достал ноутбук, устроился на кровати и открыл сайт со стриминговыми сервисами.
— Есть что-то, что вам хотелось бы посмотреть?
Сонха с предельно серьезным видом принялся листать каталог. Джингён был свято уверен, что тот выберет какой-нибудь зубодробительный боевик с кровью и взрывами, но, к его огромному удивлению, палец Сонхи остановился на тихой спокойной мелодраме.
— Вы правда хотите посмотреть это?
— Нет… Просто это романтический фильм.
— Ну, раз на постере мужчина и женщина смотрят друг на друга такими глазами, логично предположить, что это романтика, — фыркнул Сонха. Но вдруг он о чем-то задумался и подозрительно прищурился. — Ты ведь уже видел его, так?
— …Да, — честно признался Джингён.
— С кем?! Где?! И почему ты это смотрел?! — тут же собственнически зарычал Сонха.
«Если спрашиваешь, почему я смотрел фильм — мне даже сказать нечего».
— Я смотрел его один. Дома. Просто включил то, что добавили на платформу.
— Не нужно. Это было давно, я всё равно уже ничего не помню. Хочу посмотреть еще раз, — Джингён торопливо кликнул на кнопку «play». Искренне хотелось разделить с Сонхой именно тот фильм, который тот выбрал сам.
Они устроились на кровати, полулежа опираясь на мягкие подушки. На протяжении всего сеанса Сонха, вопреки ожиданиям, не отпускал ехидных комментариев, а молча следил за происходящим на экране.
Сюжет рассказывал о главном герое, обладавшем даром путешествовать во времени. Случайно встретив девушку, он влюбляется в нее и со временем осознает, насколько бесценен каждый мимолетный момент настоящего.
Джингён украдкой бросил взгляд на его профиль и с тревогой подумал:
«Кажется, у него слегка покраснело под глазами… Это от усталости? Или он всё-таки плакал, пока был один?»
— Смотри фильм. Чего ты на меня уставился? — вдруг произнес Сонха, безошибочно почувствовав на себе его взгляд.
Джингён вздрогнул и торопливо повернулся к экрану.
— Нет, мне интересно… А вам, Сонха-сси?
— Скукотища, — последовал резкий ответ. — Я включил это только потому, что хотел посмотреть, как встречаются нормальные люди. Но это до одури скучно и пресно.
«Вряд ли чьи-то отношения могут быть более захватывающими, чем наши», — мысленно хмыкнул Джингён. — «Можно ли вообще как-то классифицировать наш жанр? Это не мелодрама, не фэнтези… Скорее уж история об оборотнях».
Он включил кино, чтобы хоть немного отвлечь Сонху и снять напряжение последних дней. Не было никакого смысла заставлять его терпеть скуку.
— Учитель, — внезапно позвал его Сонха.
— Если бы ты мог отмотать время назад, в какой момент ты бы вернулся? В пределах последнего месяца.
Застигнутый врасплох этим философским вопросом, Джингён задумчиво протянул: «Хм, даже не знаю…». За последний месяц накопилось слишком много постыдных, болезненных и нелепых моментов, которые ему хотелось бы стереть из памяти.
— Для начала, я бы точно не поехал в аэропорт.
Услышав это, Сонха рассмеялся. Джингён его прекрасно понимал — в тот день произошло слишком много вещей, о которых вспоминать было тяжело.
— А я — в тот день, когда мы снова вернулись домой.
Джингён был уверен, что Сонха тоже выберет злополучный аэропорт, и поэтому его ответ заставил его удивленно моргнуть.
— Почему? Потому что Председатель вас тогда сильно отругал?
— Отругал, да… Но не только это. В тот день я загадал деду одно желание.
— Дед как-то пообещал исполнить любое мое желание. И я попросил его не умирать. Он тогда ответил, что не умрет.
Представив себе, с каким отчаянием этот огромный парень просил о невыполнимом, Джингён почувствовал, как сердце болезненно сжалось в груди.
— Но когда мы вернулись домой, дед вдруг сказал, чтобы я загадал еще одно. Сказал, что исполнит, — Сонха продолжал говорить, не отрывая взгляда от монитора. С каждым новым кадром меняющийся свет экрана бросал бледные отсветы на его лицо. — И я сказал. Сказал, что не хочу жениться. Сказал, что хочу жить с тобой, учитель.
— А дед тут же сунул мне тот контракт. Если честно, я тогда был так счастлив, что даже не думал ни о чем другом. Одна мысль о том, что мне не придется жениться и что я смогу быть с тобой… я просто радовался.
— Желание должно быть только одно.
Брови Сонхи болезненно изломались.
— Наверное, поэтому он и умер. Из-за меня.
— Нет! Это совершенно не так! — Джингён резко подался вперед и крепко схватил Сонху за плечи. — Сонха-сси. Пожалуйста, не думайте о таком.
— Тогда почему он умер? — Сонха наконец перевел отчаявшийся взгляд на Джингёна. — Это всё потому, что я попросил о втором желании. Как бы я ни думал, я просто не вижу другой причины…
Пальцы Джингёна сжались сильнее. Иногда мысли Сонхи уходили в такие иррациональные и темные дебри, подпитываемые чувством вины, что Джингён просто не знал, как вытащить его из этого мрака.
От мысли о том, что Сонха провел все эти дни похорон, терзаясь подобными мрачными мыслями в одиночестве, у Джингёна болезненно сжалось сердце.
— Причина, по которой Председатель ушел именно сейчас, кроется вовсе не в вас. Наоборот… Вы были единственной причиной, по которой он смог продержаться так долго, — произнес Джингён, вспоминая слова, сказанные ему стариком в их последнюю встречу. — Помните тот день, когда Председатель позвал к себе только меня?
Тогда от вызова к деду напрягся не только Джингён. Сонха до последнего рвался пойти с ним, но, остановленный секретарем Каном, в итоге просто вцепился в руки Джингёна у самых дверей и зашептал:
— Эй. Сколько бы старик тебе ни предложил, не смей говорить, что мы расстанемся. Я заплачу тебе вдвое больше. Нет, в три… в пять раз больше! Понял?
Джингён тогда мягко улыбнулся и велел ему не волноваться, хотя в глубине души действительно опасался, что разговор пойдет о деньгах и расставании.
…Кто же знал, что старик попросит его о совершенно ином.
— В тот день Председатель показал мне ваши детские фотографии.
— Те, где вы только-только переехали сюда, и те, где стали чуть постарше… Совсем детские снимки.
Вспоминая потертые временем края тех карточек, Джингён понимал: Председатель Чхве, должно быть, проводил долгие часы, в одиночестве глядя на них.
— И знаете… эти фотографии хранились в самом глубоком отделении его личного сейфа. Они были спрятаны куда надежнее, чем золотые слитки или бриллианты.
Сонха не мог не понять, что это значило. Пусть Джингён и не знал всех тонкостей их прошлого, одно было абсолютно ясно: любовь деда и внука друг к другу была искренней и глубокой.
— Это случилось не из-за вас, — Джингён посмотрел Сонхе прямо в глаза.
Он должен был вырвать этот корень иррациональной вины, пока тот не пророс в разуме Сонхи ядовитыми шипами.
— И Председатель непременно бы разозлился, узнай он, что вы вините в его смерти себя.
— …Лучше бы так и было, — глухо пробормотал Сонха и тяжело уронил голову Джингёну на плечо, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Лучше бы он разозлился на меня. Накричал бы…
Джингён ничего не ответил, лишь крепче обнял дрожащие плечи и зарылся пальцами в волосы.
На экране ноутбука, на фоне разбушевавшегося шторма, главные герои фильма счастливо смеялись посреди разрушенного свадебного зала. Эта нереалистичная радость казалась сейчас такой далекой и чужой.
За окном всё так же монотонно лил дождь. Джингён еще долго сидел, обнимая Сонху и вслушиваясь в шум падающих капель.
Тишину разрезал звон разбившегося стекла.
Джингён, спавший чутко и беспокойно, тут же распахнул глаза. Около часа ночи они выключили фильм, ещё немного поболтали ни о чём и незаметно уснули в одной постели.
Он ещё не успел окончательно прийти в себя, когда из глубины дома донёсся новый грохот — резкий лязг сминаемого металла, а следом треск рвущейся бумаги.
Джингён резко сел. Постель рядом была пуста.
Он всмотрелся в темноту, но ответа не последовало. По позвоночнику медленно пополз холод. В тишине вновь что-то затрещало.
Джингён вскочил с кровати и выбежал в коридор. Из-под двери кабинета Председателя пробивалась узкая полоска света.
Едва переступив порог, Джингён замер, не веря своим глазам.
Посреди разгромленного кабинета стоял Сонха. Пол был усеян битым стеклом и разбросанными бумагами, рядом валялась искорёженная дверца сейфа. С рук Сонхи одна за другой тяжело срывались капли крови.
Тот медленно обернулся. Зрачки его золотистых глаз сузились в тонкие вертикальные щели.
Джингёна пронзило острое дежавю. Он уже видел этот пугающий, звериный взгляд. Тогда всё происходило почти так же.
Джингён бросился к Сонхе. Он не понимал, обо что тот так изодрал руки, но рваные раны на ладонях были глубокими, и из них непрерывно струилась алая кровь. Да, полузвери обладали поразительной регенерацией, однако такая кровопотеря всё равно представляла прямую угрозу жизни.
— Поедемте в больницу. Раны нужно срочно обработать…
Джингён растерянно заморгал. Он не понимал, почему посреди этого хаоса Сонха вдруг заговорил о них.
— О чём вы? — осторожно переспросил он.
— О том, что я тоже был там. На месте аварии.
— Ах… Да. Председатель как-то упомянул об этом, поэтому я знал.
Только тогда Джингён заметил, что тот сжимает в окровавленных руках старую тетрадь и несколько фотографий. Между плотными строчками мелкого почерка то и дело мелькало имя «Сухён».
И лишь теперь Джингён с ужасом понял, что перед ним личный дневник покойного деда.
Несколько часов назад, перед тем как уснуть, Сонха неожиданно спросил:
— Эй, а что там были за фотографии?
— А… просто ваши детские снимки. Вы на них такой крошечный.
— Я был младше тебя. Логично, что я был мелким, — недовольно пробурчал Сонха.
Тогда Джингён поспешил добавить:
— Вы были невероятно милым. Надо было попросить у дедушки хотя бы один снимок на память. Теперь даже жалею.
Произнеся это вслух, Джингён вдруг осознал, что действительно хотел бы сохранить хотя бы крупицу того времени, когда они ещё не были знакомы.
— …Хорошо бы иметь хотя бы одну.
На этом разговор оборвался. Усталость взяла своё, и вскоре Джингён закрыл глаза и уснул.
«Если бы я только знал, что из-за моего желания получить эту фотографию он полезет в сейф и найдёт дневник… Я бы ни за что не открыл рта».
Джингён в отчаянии смотрел на залитые кровью страницы.
— А о том, что мой отец убил мою мать, ты тоже знал?
— О том, что он разорвал её на куски и жрал труп, пока его не пристрелили. Об этом ты тоже знал?! — сорвался на крик Сонха.
Золотые глаза полыхали диким и безумным огнём, грудная клетка судорожно вздымалась.
Джингён понял: ещё немного — и Сонха окончательно утратит контроль, позволив зверю вырваться наружу.
В кабинет вбежал секретарь Кан. Одного взгляда на учинённый разгром хватило, чтобы его лицо мгновенно окаменело.
— Ты знал? — Сонха медленно перевёл на него обезумевший взгляд.
— О том, что мой отец… Блядь… Что этот ебучий зверь сожрал мою мать, которая носила под сердцем мою сестру!
— Молодой господин, это не доказанный факт. Обстоятельства того дела…
Сонха с силой швырнул дневник. Тяжёлая тетрадь пронеслась в миллиметре от виска секретаря Кана, с глухим стуком ударилась о стену и рухнула на пол.
— Значит, косвенные улики всё-таки были.
Его голос прозвучал спокойно — ледяной холод этих слов пробирал до мурашек.
Даже сейчас, стоя на грани безумия, Сонха мгновенно уловил то, что секретарь попытался скрыть за осторожной формулировкой. Его способность сохранять ясность рассудка и анализировать происходящее в критические моменты по-настоящему пугала.
В этом Сонха был точной копией Председателя Чхве.
— И как минимум ты о них знал.
— Ну конечно. Конечно, ты знал.
Сонха сжал изодранные руки в кулаки. Кровь густыми каплями падала на пол и тёмными пятнами расползалась по краям его брюк. Побледневший Джингён не мог отвести глаз от изувеченных ладоней.
— …Теперь понятно, почему дед так меня ненавидел.
В узких зрачках чернела дикая ярость.
— Ведь во мне течёт кровь такого же отвратительного животного…
Не договорив, Сонха резко согнулся пополам. Его вырвало желчью.
— Сонха-сси! — в панике вскрикнул Джингён и бросился к нему.
Джингён молча опустился на колени и принялся собирать разбросанные по полу бумаги и осколки. Секретарь Кан опустился рядом и стал помогать.
— …Это правда? — тихо спросил Джингён.
Кан смахнул стеклянную крошку с обложки книги и невозмутимо уточнил:
— О том, что сейчас сказал Сонха-сси.
— Я не знаю, — ровным тоном ответил секретарь.
— Но ведь только что вы ясно дали понять…
— Я лишь получал отчеты и фотографии с места происшествия, указывающие на определенные обстоятельства. Правды не знает никто.
— Значит, это может быть и неправдой.
Секретарь Кан стряхнул последние осколки, поднял голову и посмотрел Джингёну прямо в глаза.
— Вы помните тот день, когда у молодого господина случился приступ в машине под дождем?
— Подобное уже случалось раньше. И тогда одному из охранников, находившихся с ним в машине, почти полностью оторвало руку, начиная вот отсюда, — Кан указал на свой локоть. — Второму охраннику раздробило кости запястья, а сухожилия были перерезаны. Ему делали операцию больше суток. Мне тогда тоже немного досталось.
Секретарь легко постучал пальцем по бледному шраму на своем лице.
Джингён вспомнил, каким первобытным ужасом были наполнены глаза Сонхи, когда тот пришел в себя в номере мотеля и задал этот вопрос.
— Никто не знает, что именно произошло в машине в день аварии. Потому что никто не выжил и не остался в сознании, чтобы рассказать, — голос Кана был бесстрастен.
Oфициально всё звучало именно так.
…На месте аварии были выжившие, но никто ничего не помнил.
Однако, судя по той чудовищной жестокости, которую проявлял Сонха во время своих панических атак, можно было предположить: его отец-пантера, оказавшись в состоянии шока после аварии, точно так же потерял рассудок и поддался животным инстинктам.
И Сонха, безусловно, это понимал.
— Мать Сонхи-сси… действительно была беременна его младшей сестрой? — севшим голосом спросил Джингён.
— Да. Это выяснилось только после вскрытия.
От масштаба этой чудовищной трагедии у Джингёна перехватило дыхание. Он даже не смел представить, что чувствовал Председатель Чхве, в один день потерявший дочь и нерожденную внучку, растерзанных собственным зятем. И каково было ребенку, чья психика, не выдержав кровавого кошмара, просто стерла все воспоминания, оставив лишь животный страх.
Джингён потянулся и поднял брошенный Сонхой дневник. Страницы, исписанные мелким почерком Председателя, были перепачканы свежей кровью его внука. Джингён, не задумываясь ни на секунду, прижал дневник к себе и принялся бережно оттирать чужую кровь полой своей рубашки.
Секретарь Кан молча наблюдал за этим зрелищем.
Ким Джингён машинально опустил взгляд на исписанные листы и резко замер.
Каждая строчка здесь была пропитана яростью. Диким гневом старика на мужчину, который отнял у него дочь. На того, кто её убил. Так и не нашедшая выхода боль выплеснулась на бумагу потоком жестоких проклятий.
Дрожащими, непослушными пальцами Джингён поспешно захлопнул дневник.
«Хоть бы Сонха не успел это прочесть...» — с отчаянием подумал он. Но надежда была ничтожно мала. Страница, открывшая страшную правду, была густо залита свежей кровью Сонхи.
— ...В первое время Председатель даже смотреть на маленького господина не мог, — тихо произнес секретарь Кан, методично сметая осколки стекла в совок. — Он лишь приносил ему еду и тут же молча выходил из комнаты. Он забрал ребенка в дом, как и должен был, но находиться с ним рядом оказалось для него невыносимой пыткой. ...Тем более что молодой господин тогда долгое время не мог выйти из обличия черной пантеры.
Он явно желал оправдать покойного Председателя — голос смешивался с сухим звоном собираемого стекла.
— До той автокатастрофы Председатель и капли спиртного в рот не брал. А после — не мог сомкнуть глаз, пока не напьется до беспамятства. Естественно, это сильно подорвало его здоровье. Молодой господин об этом не знает, но как-то раз Председатель сказал, что летит в заграничную командировку, а сам перенес там сложнейшую операцию на сердце.
— Погодите, значит, это было в тот самый раз, когда... — Джингён запнулся.
— Да, — коротко кивнул Кан. — Именно тогда молодой господин внезапно обернулся зверем и оказался заперт.
«Получается, едва придя в себя после операции, он первым делом распорядился привезти из другой страны настоящих леопардов ради спасения внука?» — потрясенно подумал Джингён.
— ...Кажется, я снова встаю на сторону Председателя, — секретарь Кан, осознав, что слишком увлекся защитой старика, горько усмехнулся и замолчал.
В этой истории просто некого было винить. Чудовищное стечение обстоятельств. Здесь не было злодеев. Лишь бесконечная цепная реакция трагедий, которая безжалостно загоняла людей в угол. И теперь на самом краю этой пропасти стоял Мок Сонха.
— Он ведь сейчас в оранжерее? — не отрывая взгляда от окна, пробормотал Джингён.
— Да, — подтвердил Кан. В особняке повсюду были установлены камеры, поэтому каждое передвижение Сонхи мгновенно докладывалось.
Джингён порывался броситься за Сонхой, но секретарь Кан твердо остановил его:
Кан прекрасно понимал, что именно запах крови сейчас сводит Сонху с ума, заставляя терять контроль над инстинктами. Джингёну ничего не оставалось, кроме как послушно промыть царапины на руке и заклеить их марлевым пластырем.
Собравшись уходить, он окинул взглядом разгромленный кабинет и опустился на колени, принимаясь расставлять разбросанные книги. Это была его давняя, въевшаяся в подкорку привычка наводить порядок.
«Что я должен ему сказать?» — мучительно размышлял он, аккуратно складывая тома в стопки. Но в голове было пусто.
Джингён даже представить не мог всю глубину отчаяния, в которое сейчас погрузился Сонха. В такой момент бросаться пустыми фразами вроде «Всё будет хорошо» или «Председатель на самом деле любил тебя» было бы непозволительной жестокостью.
«И зачем только я заикнулся про эту детскую фотографию...» — с горечью корил себя Джингён, хотя и понимал, что сожаления бессмысленны.
Вдруг по стеклу звонко ударили капли. Джингён поднял голову. Дождь, прекратившийся было утром, снова начал набирать силу.
«Как же с ним непросто, Председатель...» — мысленно обратился он к старику. Стоя перед самой сложной задачей во всей своей жизни, Джингён тяжело вздохнул и вышел из кабинета.
Джингён был уверен, что найдет в оранжерее огромную черную пантеру, забившуюся в самый темный угол. Но, вопреки его ожиданиям, Сонха сидел на скамейке в человеческом обличье.
«Слава богу. Значит, мы хотя бы сможем поговорить».
— Сонха-сси, — мягко позвал Джингён.
Снаружи бушевал ливень. В форме зверя от холода могла спасти шерсть, но сейчас Сонха сидел в одной тонкой рубашке.
Тяжелые потоки воды с гулом барабанили по стеклянной крыше оранжереи. Джингён поймал себя на мысли: поразительно, как Сонха умудряется удерживать человеческий облик при таком эмоциональном срыве.
Голос прозвучал глухо и надтреснуто.
Джингён на секунду замер, переваривая услышанное.
— Вы хотите, чтобы я ушел из особняка?
— Да, — не поднимая головы, бросил Сонха.
Взгляд Сонхи, до этого безразлично скользящий по мокрой листве, медленно переполз на руку Джингёна. Поняв причину этой отстраненности, Джингён торопливо сорвал марлевую повязку.
— Послушайте, это просто пластырь огромный, сама рана пустяковая! — он показал тыльную сторону ладони. Там виднелись лишь вздувшиеся, покрасневшие следы от когтей. — Крови почти не было, правда... Ах!
Джингён судорожно сглотнул. В одно мгновение Сонха оказался вплотную. Жесткая кисть с выпущенными когтями сомкнулась на его горле. Ледяное лезвие звериного когтя ощутимо вдавилось в пульсирующую вену.
— Звук того, как бьется твоя сонная артерия... я слышу его даже за метр отсюда, — прошептал Сонха прямо ему в лицо.
— Знаешь почему? — не дождавшись ответа, Сонха коротко усмехнулся. — Потому что хищник должен разорвать ее одним ударом... Я таким родился.
Сонха резко отдернул руку. На бледной коже шеи Джингёна осталась тонкая, едва заметная красная царапина.
— Тебе нужно было уйти еще тогда, — Сонха с силой втер ладони в лицо, закрывая глаза. — ...То, что ты всё еще жив — лишь нелепая случайность.
Джингён сразу понял, какое именно «тогда» он имеет в виду.
— Это не так. В тот раз вы сами ни за что бы...
Этот оклик заставил Джингён замолчать. В нем не было привычной щенячьей привязанности и мольбы. Голос Сонхи звучал холодно и отстраненно.
Джингён не смог выдавить из себя ответное признание. Лицо Сонхи исказилось такой невыносимой мукой, что слова застряли в горле.
— ...Мне достаточно просто смотреть на тебя, чтобы влюбляться еще сильнее. Это сводит с ума. Иногда я люблю тебя так сильно, что мысли путаются... — его голос сорвался в хрип. — ...и в конце концов, однажды эта жажда заставит меня убить тебя.
— Уверен, моя мать думала так же, — Сонха медленно поднял на него покрасневший взгляд. — ...Она свято верила в это. Иначе зачем бы она стала вынашивать ребенка этого... этого чудовища.
Сонха снова спрятал лицо в ладонях, сжимая виски.
— Пожалуйста... просто уйди...
Он так и застыл позе сломанного человека, спрятавшись от всего мира. Джингён не ушел. Он опустился рядом и молча остался с ним.
Ни на следующий день, ни через день Сонха не покинул оранжерею. Он сидел там без движения, игнорируя и уговоры Джингёна, и почтительные просьбы секретаря Кана.
Уж лучше бы он обернулся леопардом, зарыл морду в лапы и демонстративно бастовал, как делал это раньше. Даже невозмутимый секретарь Кан был совершенно сбит с толку таким поведением молодого господина.
— ...Что же нам делать? — не в силах скрыть тревогу, спросил Кан, глядя сквозь стекло на сгорбленную фигуру.
— С ним раньше бывало подобное? — тихо уточнил Джингён.
— Чтобы он реагировал так — впервые. Обычно, как бы сильно он ни злился, стоило Председателю прийти и успокоить его, как всё приходило в норму...
Но теперь Председателя, способного укротить его гнев, больше не было. К тому же сейчас Сонха панически отвергал любые попытки Джингёна приблизиться. Вчера, когда Джингён попытался силой потянуть его за руку, чтобы увести в дом, Сонху снова скрутило спазмом, и его вырвало желчью.
— Не прикасайся, я опасен! — кричал он тогда, отшатываясь.
В тот самый момент Джингён окончательно понял: в разуме Сонхи закрепился иррациональный защитный механизм. Джингён пытался образумить его, но это было бесполезно. Сонха всем телом отвергал малейшее прикосновение любимого человека.
Страх, что однажды он, как и его отец, потеряет рассудок и растерзает того, кто ему дороже всех на свете, засел в подсознании
Время для этой правды было подобрано просто чудовищно.
Сразу после смерти деда Сонха провел похороны на удивление спокойно. Со стороны казалось, что он отлично держится... Но ведь так просто не бывает.
Его внутренняя ось уже была надломлена. Земля под ногами была готова провалиться от малейшей трещины.
Джингён тяжело выдохнул. Они открыли ящик Пандоры.
«И почему этот дневник лежал именно вместе с детскими фотографиями...»
Внезапно в его голове словно вспыхнула искра.
— Секретарь Кан. Я понимаю, что это бестактный вопрос, но... Председатель ведь полностью завершил все дела с завещанием и наследством до своей кончины?
— А? Да, всё верно. Он привел все дела в идеальный порядок.
Ради внука старик всё предусмотрел до мельчайших деталей. Он лично утвердил даже ткань для своего погребального савана и дизайн урны для праха.
Джингён решительно поднялся на ноги.
— Мне кажется, в том сейфе осталось что-то еще. Что-то важное.
— Я сначала проверю, — нахмурился Кан.
Секретарь проводил его в кабинет. Дверь, запертая после той кровавой ночи, с легким щелчком поддалась. Джингён прошел внутрь и указал на массивный металлический ящик, встроенный в стену.
— Пароль знали только Председатель и молодой господин...
Не дожидаясь разрешения, Джингён уверенно вбил восьмизначный код, который старик продиктовал ему в прошлый раз. Секретарь Кан посмотрел на него с абсолютно непередаваемым выражением лица.
— Председатель сам мне его назвал, — спокойно пояснил Джингён. — Я не трону ничего лишнего.
— Можете трогать что угодно. Всё равно Председатель... — Кан запнулся.
Джингён вопросительно повернул голову.
— Не берите в голову, — тут же отмахнулся секретарь. — Ищите то, что вам нужно. А я пока пойду к молодому господину.
Как только за секретарем закрылась дверь, Джингён принялся тщательно обыскивать сейф. Сдвинув в сторону тяжелые золотые слитки, перекрывающие обзор, он наконец нащупал небольшую деревянную шкатулку.
Вытащив ее на свет, он осторожно откинул крышку. Внутри бережной стопкой лежали фотографии, старые письма и плотно исписанные листы бумаги. Опустившись на диван, Джингён принялся вчитываться в каждую строчку, не пропуская ни единого слова.
Сонха, даже не поднимая головы, знал, кому они принадлежат. Поступь Джингёна всегда была ровной. У обычных людей центр тяжести при ходьбе неизбежно смещается в одну из сторон, но только не у него.
Уверенный, сбалансированный шаг отдавался тихим успокаивающим эхом. Сонха замечал это всегда: и когда сидел за столом, томясь в ожидании репетитора, и когда просто вслушивался в его приближение издалека.
Это был самый приятный звук на свете.
Но сейчас всё было иначе. Стоило услышать эти любимые, до боли знакомые шаги, как всё его тело пронзило острой судорогой.
«Внутри всё сводит...» — сглотнув тошноту, подумал он.
Мок Сонха болезненно скривился и с трудом втянул в себя влажный воздух оранжереи. Ему до одури хотелось увидеть Джингёна, и в то же время — хотелось исчезнуть, лишь бы не пересекаться с ним взглядами. Хотелось сгрести его в охапку, вжаться губами в его губы... но он не мог. Он не имел на это права. Потому что это было смертельно опасно.
Раньше, ловя на себе тяжелый, полный муки взгляд деда, Сонха думал, что старик просто вспоминает погибшую дочь. Ему казалось, что дед ненавидел его отца лишь из-за того, что тот женился на Сухён вопреки его воле, а когда произошла автокатастрофа, вся эта обида и горечь просто перекинулась на внука.
Но дело было вовсе не в эмоциях. Причина оказалась куда более страшной, четкой и неоспоримой. Абсолютно оправданный повод испытывать к этой звериной крови отвращение и ужас.
Сонха с силой вжал широкие ладони в лицо, словно пытаясь раздавить собственные мысли.
Как дед вообще не застрелил его на месте? Это казалось настоящим чудом. В памяти всплыла иссохшая рука старика, которая гладила его по голове под тихий шепот извинений. Эта ласка теперь жгла каленым железом.
«Нельзя было ко мне прикасаться. Надо было просто убить. ...Такую мразь, такое животное... нельзя было вообще искать. Нельзя было звать по имени, нельзя было позволять мне идти за тобой...»
Услышав этот мягкий голос, Сонха подобрался и ощутилился, как загнанный зверь. Джингён, видимо, бежал сюда со всех ног — он тяжело дышал.
— Сонха-сси. Нам нужно поговорить.
— ...Я же сказал тебе уйти, — не поднимая головы, отрезал Сонха.
Он категорически не хотел смотреть Джингёну в глаза. Стоит только увидеть этот ясный, полный беспокойства и доброты взгляд, как он сорвется. Непременно сорвется и начнет умолять. Надавит на жалость, заставит сочувствовать, опутает этой виной по рукам и ногам, привяжет к себе, сожмет в объятиях, и в конце концов...
— Я уйду, — твердо произнес Джингён, не отводя от него взгляда. — Я прочитаю это и сразу уйду. Так что, пожалуйста, просто выслушайте.
Его голос звучал непривычно низко и тяжело. Не дожидаясь ответа, Джингён опустился на скамейку рядом. Он поставил себе на колени массивную шкатулку, которую принес с собой, открыл крышку и что-то из нее достал.
— Я не прикоснусь к вам. Вы можете сидеть там, где сидите. Просто слушайте.
Джингён раскрыл старую потертую тетрадь.
— «31 октября. Я нашел ребенка. Прочел письмо Сухён. Сколько бы раз я его ни перечитывал, я не могу в это поверить. Почему, ради чего это всё...»
— Эй, — сквозь стиснутые зубы процедил Сонха. — Какого черта ты сейчас делаешь?
— Читаю дневник Председателя Чхве.
Сонха неверяще вскинул голову, а затем его губы искривились в злой усмешке.
— И что же еще нового ты хочешь мне сообщить?
— Хочешь в подробностях зачитать мне, насколько сильно дед ненавидел мою кровь?! ...Избавь меня от этого. На этот раз мне не нужны твои лекции. Эту правду я уже знаю.
— Вы слышали про эксперимент с котом Шрёдингера? — вдруг спросил Джингён.
— Что? — Сонха агрессивно прищурился, окончательно сбитый с толку.
— Это мысленный эксперимент, предложенный физиком Эрвином Шрёдингером, чтобы продемонстрировать неполноту квантовой механики...
— Сука, — яростно выплюнул Сонха и рывком поднялся на ноги. — Хватит с меня твоих гребаных уроков! Мне плевать на твой долг, я не собираюсь трясти с тебя эти деньги. Так что проваливай.
— Это не урок. Пожалуйста, просто дослушайте, — голос Джингёна дрогнул, но не сломался.
— Если после того, как вы всё услышите, ваши мысли не изменятся... если вы по-прежнему будете считать мое присутствие невыносимым, я уйду. Обещаю. Но хотя бы в этот раз... позвольте мне сказать всё до конца.
Джингён смотрел на него с совершенно не свойственной жесткостью. Сонха слишком хорошо знал этого человека. Мягкий и податливый в мелочах, Джингён превращался в монолит, когда дело касалось чего-то по-настоящему важного: если он уперся, сдвинуть его было невозможно.
Сонха с побелевшим лицом опустился обратно на скамью.
— Чтобы раскритиковать ученых, пытавшихся свести квантовую механику к простым вероятностям, Шрёдингер предложил мысленный парадокс, — медленно начал Джингён. — Представьте закрытую коробку. Внутри — кот и механизм с ядовитым газом, который с вероятностью в пятьдесят процентов может сработать в течение часа. Пока мы не откроем крышку и не заглянем внутрь, кот находится в двух состояниях одновременно: он и жив, и мертв. Это называется «квантовой суперпозицией».
— Блядь, к чему ты несешь этот...
— К тому, что до момента наблюдения оба варианта реальности существуют одновременно! — повысил голос Джингён, перебивая его. — Только сам акт «наблюдения» определяет окончательный результат. Мертв кот или жив.
Джингён посмотрел Сонхе прямо в глаза.
— ...Я долгое время боялся открывать свою коробку.
Джингён искренне считал, что Сонха никогда не сможет по-настоящему полюбить его. Было страшно узнать правду, поэтому он предпочитал оставлять их отношения в этой подвешенной суперпозиции — ни живыми, ни мертвыми. Он до ужаса боялся зафиксировать их финальное состояние.
— Но в квантовой физике «наблюдение» — это не просто взгляд со стороны. Реальность не меняется от того, что ты на нее просто смотришь. ...Наблюдение означает взаимодействие. Вмешательство внешнего мира, которое разрушает неопределенность и фиксирует единственную правду.
— И что с того? — хрипло бросил Сонха.
— Так откройте же свою коробку и посмотрите. Жив кот или мертв — в любом случае, это не ваша вина.
И, не дожидаясь реакции, Джингён снова опустил глаза в дневник.
— «4 ноября. Он продолжает отказываться от еды. Ыйчхоль приходил уже несколько раз, говорил, что это ненормально. Я велел вызвать врача. 6 ноября. Он съел то, что дал ему я. Любую другую пищу отвергает категорически».
Дальше шли краткие записи о том, как ребенок соглашался принимать пищу только из рук тех, кого считал семьей, или тех, кому Председатель лично отдавал приказ.
— «12 ноября. Вскрытие завершено, мы провели похороны. Гробовщик, обмывавший тело, сжал мои руки и умолял не входить. Сказал, что так будет лучше. Но я обязан был увидеть своего ребенка в последний раз. Отшвырнув его, я вошел. В этом зрелище не было покоя. То, что лежало там, не было моим ребенком. Это был кусок мяса. Истерзанные куски плоти, кое-как собранные и сшитые вместе... эта бесформенная масса просто не могла быть моей дочерью. Это невозможно. Я кричал, чтобы мне вернули Сухён. Я отказывался верить бумажкам с результатами ДНК. Если бы я мог увидеть её нормальной хотя бы на секунду, всего один раз...»
Следом шли страницы, залитые слезами и пропитанные душераздирающим горем потерявшего ребенка отца. Сонха слушал это, терпел, принимая на себя каждый удар этих слов.
— «15 ноября. Получил результаты вскрытия того существа. Написано, что в крови, оставшейся в его желудке и на пасти, найдена ДНК моего ребенка. То, что его пристрелили прямо на месте, вызывает у меня лишь сожаление. Я должен был убить его собственными руками. Если бы я только мог, я бы убивал его снова и снова. Тысячи раз. То, что я не смог лично прикончить животное, сожравшее моего ребенка как кусок мяса — мое единственное, самое страшное проклятие».
Голос Сонхи надломился. Он посмотрел на Джингёна взглядом человека, стоящего на краю пропасти.
Сонха уже читал это. В кабинете, стоя среди битого стекла, он перечитывал эти страшные строки раз за разом, пока они не выжгли ему душу.
— Хватит с меня. Мне плевать на этого кота. Жив он там или сдох — мне абсолютно плевать...
— «21 ноября...» — неумолимо продолжил Джингён.
— Да, — Джингён поднял на него глаза.
— «Ыйчхоль пришел ко мне. Тот ребенок...»
В следующую секунду Сонха рванулся вперед и сгреб Джингёна за грудки. Его золотые глаза были до краев залиты диким бешенством.
— «...тот ребенок обернулся зверем. Поначалу я отказывался верить, но... кх...»
Джингён болезненно охнул: когтистые пальцы Сонхи сжались на его воротнике, перекрывая дыхание.
— Я сказал, хватит читать! — зарычал Сонха. — Ты издеваешься надо мной?! Хочешь доказать, насколько я омерзителен?! Что даже ты теперь презираешь меня?!
Джингён ответил абсолютно спокойно, прямо глядя в пылающие золотом звериные зрачки. Когда эмоции Сонхи достигали пика, его человеческая оболочка давала трещину. Обнажались удлиненные клыки, цвет радужки становился светящимся золотом, а зрачки сужались в тончайшие вертикальные лезвия.
Когда травоядное сталкивается с хищником лицом к лицу, оно замирает. Это первобытный, вшитый глубоко в ДНК инстинкт выживания. Если хищник подобрался слишком близко и бежать бессмысленно, тело парализует: оно притворяется мертвым, пытаясь обмануть охотника.
Когда Мок Сонха обнажал своего внутреннего хищника, тело Ким Джингёна рефлекторно каменело. Однако теперь он знал способ вырваться из этого паралича.
Джингён медленно вдохнул и не отводя взгляда посмотрел Сонхе прямо в глаза. Стоило лишь четко осознать, кто перед ним — человек, которого он любит, — как кровь вновь прилила к голове, и оцепенение спало.
— Сонха-сси. Вы не отвратительны и не омерзительны мне, — твердо произнес он. — Именно поэтому я хочу вам это прочитать.
Сонха рывком вырвал маленькую тетрадь из рук Джингёна и с силой швырнул ее на землю.
— Ты разве не читал, что там написано?! Не видел, что там оставил дед?! Ты говоришь, что не считаешь меня омерзительным, так зачем ты мне это зачитываешь...
Кожа под глазами Сонхи болезненно покраснела. Он поспешно стер тыльной стороной ладони выступившую влагу и глухо продолжил:
— Зачем ты... почему ты со мной так поступаешь?
— Потому что люблю вас, — Джингён осторожно потянулся и ухватился за край его рубашки.
Опасаясь, что Сонху снова вырвет от прямого физического контакта, он лишь едва ощутимо держался за ткань.
— Сонха-сси, я делаю это, потому что люблю вас. Другой причины нет.
Сонха опустил взгляд на юношу.
Ясные и чистые глаза Джингёна — с их четкой границей между темной радужкой и белком — отражали абсолютную искренность. Этот человек ни разу в жизни не причинил ему вреда. Наверняка и сейчас у него была веская причина поступать так, но для Сонхи всё это превратилось в невыносимую пытку.
— ...Можешь не читать, — тихо произнес Сонха. — Я уже всё прочитал.
Тогда, глядя на спящего Джингёна, Сонха вдруг вспомнил про фотографии и пошел в кабинет деда. Это был полудетский порыв. Да, ему хотелось сделать Джингёну приятное и принести снимки, но в то же время им двигало простое любопытство: хотелось своими глазами увидеть, где именно в огромном сейфе старик хранил его фотографии.
Он прекрасно знал этот пароль. Комбинация его дня рождения и дня рождения матери. Введя цифры, Сонха стал искать ту самую белую папку.
«Белая папка. Он говорил, что они в белой папке. А, вот она».
Как Джингён и сказал, папка лежала в самой глубине сейфа, за золотыми слитками и бриллиантами. Настроение Сонхи тогда взлетело до небес.
«Что ж, в качестве награды принесу ему две фотографии», — самодовольно подумал он.
Но когда он потянулся за папкой, его рукав зацепил маленькую тетрадь, потянув ее за собой.
Он не собирался её читать. Просто хотел посмотреть, что это такое. Узнав почерк деда, Сонха даже слегка улыбнулся. Но затем прочел первую страницу. Перевернул. Прочел вторую. И так, замерев на месте, прочел всю тетрадь до конца, прежде чем осознал, что именно держит в руках.
— Я дочитал до конца. Так что я всё знаю. Знаю, что дед обо мне думал, и знаю, что то животное сделало с моей матерью...
Джингён достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул ему.
— Это письмо вашей матери, адресованное Председателю Чхве. Его нашли среди ее личных вещей.
Сонха дрожащими пальцами принял листок. Письмо было написано аккуратным, взрослым почерком. Сухён тепло интересовалась здоровьем отца, а затем рассказывала о муже: о его звериной природе оборотня-леопарда, о том, как они познакомились, о его невероятных способностях... и, наконец, о своем маленьком сыне Сонхе.
— И что это должно изменить? — проглотив подступивший к горлу ком, спросил Сонха.
— Вы ведь знаете характер Председателя. Как вы думаете, почему он просто оставил это здесь?
— Блядь, я что, должен сейчас еще и над этим ломать голову?!
— ...Я не так часто общался с Председателем, но...
Когда Джингён впервые увидел старика в больничной палате, в его пронзительном взгляде он мгновенно узнал Сонху. Если бы Сонха сам не сказал, что перенял черты отца, Джингён был бы свято уверен, что внук унаследовал свой звериный магнетизм исключительно от деда. Настолько они были похожи.
Разница заключалась лишь в том, что Сонха был еще молод, импульсивен и неопытен, тогда как старик был расчетлив и пугающе проницателен. Из-за этого при каждом разговоре с ним у Джингёна потели ладони от нервного напряжения.
— Председатель — не тот человек, который мог бы по случайности забыть или оставить нечто столь важное, — твердо произнес Джингён. — Подумайте, почему он не уничтожил дневник, а просто положил его в сейф?
В самую глубину. Дальше, чем золото, облигации и бриллианты. Рядом с папкой, в которой хранились фотографии его драгоценного внука.
— Наверное, оставил, чтобы я прочитал, — ядовито усмехнулся Сонха.
— Оставил, чтобы вы прочитали, — повторил Джингён. — Он наверняка считал, что вам необходимо с этим ознакомиться.
Поначалу Джингён винил в произошедшем нелепое стечение обстоятельств. «Какое ужасное невезение. Почему тетрадь зацепилась за рукав? Почему он не положил ее обратно, а начал читать? Зачем я вообще завел разговор про фотографии...»
Но чем больше он размышлял, тем отчетливее понимал: это не было простой случайностью.
— ...Ты хочешь сказать, дед специально оставил это, чтобы я прочитал...
Эти слова стали для Сонхи ударом — из золотистых глаз начал стремительно улетучиваться человеческий рассудок. Но Джингён крепко перехватил его за руки.
— Я же сказал не прикасаться ко мне!
Сонха с силой вырвал свои руки. В любой другой раз Джингён бы испуганно отшатнулся, но сейчас он снова упрямо вцепился в него.
— Не трогай, сука, пожалуйста, не трогай меня... — сорвался на панический крик Сонха.
Внутренности скрутило. Казалось, кто-то воткнул оголенный провод прямо ему в мозг и врубил генератор на полную мощность. Парализующая боль прошила тело.
Опасно... Опасно. Слишком опасно...
Сонха резко согнулся пополам. Его вырвало. Но так как он давно ничего не ел, из горла хлынула лишь вязкая желчь.
— Это не опасно, — Джингён крепко обнял его содрогающееся тело. — Совсем не опасно. Для меня вы не опасны, Сонха-сси... так что всё в порядке.
Прижимая его к себе, Джингён продолжал успокаивающе шептать:
— Я знаю, как вам тяжело это читать. Но вы должны. Председатель оставил всё это именно для того, чтобы вы прочли. ...Потому что есть вещи, которые вы обязаны знать.
— Да что я должен знать?! — сквозь слезы выкрикнул Сонха. — Скажи мне, учитель, почему я должен знать эти вещи?!
Он ненавидел деда за то, что тот сохранил эту грязную, уродливую правду. За то, что тот подобрал этого зверя с проклятой кровью, назвал своим внуком, растил его, ненавидел и любил...
Сонха ненавидел старика за это, но в то же время — до безумия по нему скучал.
— Потому что эти события есть в вашей памяти, — мягко ответил Джингён.
— В тот день вы тоже были на месте аварии. И Председатель об этом знал.
— Какая разница?! Я всё равно ничего не помню!
— Если когда-нибудь память вернется, что вы будете делать?
— Никто не знает, что на самом деле произошло в день аварии, — голос Джингёна звучал ровно. — Да, есть косвенные улики, но это лишь догадки и предположения. Единственный человек в мире, который знает правду — это вы, Сонха-сси.
Это было совершенно не в духе Председателя Чхве. Он слишком сильно любил внука, чтобы оставить этот дневник нетронутым, зная, какую рану он оставит. Более того, он словно нарочно показал Джингёну фотографии и продиктовал пароль от сейфа. Всё это было слишком нетипично для него.
— Какие бы воспоминания вы ни вернули, Председатель не пытался навязать вам свою версию истины, — Джингён снял крышку с большой коробки, которую принес с собой, и вывалил на скамейку перед Сонхой целую гору таких же потертых тетрадей. — Прочтите их все.
— Дневники Председателя. Я подумал, что вряд ли он ограничился лишь одной тетрадью, поэтому поискал еще. Они лежали в самом дальнем углу сейфа.
Коробка была доверху забита старыми записными книжками. Джингён сел прямо там, на полу кабинета, рассортировал их по датам и прочел каждую страницу от корки до корки.
— Я прочитал всё. Кроме вот этой, последней, — Джингён вытащил из кармана тонкую тетрадь и протянул ее Сонхе. — Это его самые свежие записи.
Сонха взял дневник трясущимися руками.
— Возможно, когда-нибудь память вернется к вам. А возможно, и нет... — продолжил Джингён. — Вы могли бы узнать об этом совершенно иным путем.
На дне коробки Джингён нашел газетные вырезки о той аварии. Маленькие заметки о том, что неопознанный зверь, взявшийся из ниоткуда, растерзал тела на месте ДТП и был застрелен полицией.
Председатель допускал, что однажды Сонха всё равно столкнется с правдой. Эти дневники были страховкой. Исповедью старика перед внуком, в которой он не побоялся излить свою самую уродливую, но честную суть.
— Не мог же он на протяжении всех этих долгих лет испытывать к вам одну лишь ненависть.
— Вы и сами это прекрасно знаете. Знаете, что Председатель искренне за вас переживал и заботился.
«Проснувшись утром, не пей холодную воду. Пей теплую, иначе желудок посадишь».
Сонха вспомнил ворчливый наказ деда, брошенный ему прямо перед тем, как старик впал в кому.
«Не пить холодную воду... неужели это были его последние слова мне?»
— Читайте. Если вам тяжело, я прочитаю вслух... — Джингён снова взялся за край его рубашки. — Я буду рядом. Вы должны это прочитать.
— Чтение этого дневника не изменит того, что произошло в день аварии... но, по крайней мере, вы поймете, с какими чувствами дедушка растил вас всё это время.
И только в этот момент до Сонхи дошел истинный смысл эксперимента с котом Шрёдингера, о котором говорил Джингён.
Сам процесс чтения дневника — «наблюдение» — не изменит реальности. Обезумел ли отец и убил ли мать, или всё было иначе — это дела давно минувших дней. Но если Сонха откажется открывать эту «коробку», он так никогда и не поймет сердце деда, который двадцать лет воспитывал его, зная о той кровавой трагедии.
Он продолжит строить догадки, увязать в недопонимании и тонуть в отчаянии.
...Точно так же, как и сейчас.
В конечном итоге, «наблюдение», требующее прочесть эти записи и пережить всю эту боль, разрушит квантовую неопределенность его страхов. И зафиксирует не правду о дне аварии, а истину о любви деда к внуку.
Сонха наконец понял, почему Джингён так отчаянно просил его об этом.
«Дед хотел сказать, что, несмотря ни на что, он дорожил мной и любил меня... Даже когда прошел через это мучительное время, он искренне полюбил меня...»
Из глаз Сонхи хлынули слезы. Горечь, которую он усилием воли подавлял на протяжении всех похорон, прорвала плотину. Рыдая навзрыд, как потерявшийся ребенок, он отчаянно вцепился в Джингёна.
— Учитель... Что мне делать... Что мне делать... Мой дед... он умер...
Джингён тоже заплакал. Слово «всё будет хорошо» так и не сорвалось с губ. Ничего не было хорошо. Боль от этой потери была такой, что, казалось, крошились кости.
— Учитель... Учитель... А-а-а... хх... у-у-у...
Джингён молча обвил руками шею Сонхи. Это было всё, что он мог ему сейчас дать.
— ...Вы молодец, — тихо прошептал он сквозь слезы.
«Если я сорвусь, я снова не смогу никуда пойти. Ни в больницу, ни на похороны. ...Зверям там не место», — говорил Сонха ранее.
— Вы так хорошо держались... Теперь можно отпустить...
Мужчина в объятиях Джингёна растворился, и на его месте возник огромный черный леопард, содрогающийся от рыданий. Джингён прекрасно понимал, каких нечеловеческих усилий стоило Сонхе не оборачиваться зверем все эти дни. Как он стискивал зубы, лишь бы не разочаровать деда в последний раз и выстоять на своем месте.
Из огромных звериных глаз безостановочно катились крупные слезы. Скулящий, полный боли вой хищника эхом отражался от стеклянных стен оранжереи.
Джингён крепко прижал к себе огромное животное.
Шум дождя плотно сомкнулся вокруг сада. И там, в оранжерее, густо пропахшей сырой землей и сладковатым ароматом цветов, они еще долго сидели, растворяясь в объятиях друг друга.