Экс-спонсор (Новелла) | Глава 35
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
— Ай, голова… — выдохнул Чонён, сжав виски ладонями.
Боль была зверская. Пока он лежал, ещё можно было как-то терпеть, но стоило приподняться — и череп пронзала резкая, пульсирующая боль, словно в него вонзались раскалённые иглы.
— Идиот… Зачем я выдул всю бутылку?.. — пробормотал он с отвращением к самому себе.
«Почему я это сделал? Напился, как последняя собака… Пожалуй, эту поговорку и придумали ради таких случаев».
Он с трудом соскользнул с кровати, сперва на четвереньки, а потом, опираясь на край матраса, с усилием поднялся. Всё тело гудело, будто его избили.
Взгляд упал на часы: до семи утра оставалось ещё почти полчаса. К счастью, лёг он не слишком поздно, и организм, похоже, решил проявить чудеса дисциплины.
«Может, просто уйти, пока никто не проснулся?» — мелькнуло в голове. Но телефона нигде видно не было, а значит, придётся спросить у Дохона, где он мог его оставить. Не то чтобы этого хотелось — скорее наоборот.
— Когда же я вырубился?.. Мог бы и разбудить… — пробормотал Чонён, зажав лицо рукой. Вторая ночь подряд в доме бывшего мужа. Какой позор.
Он вышел из комнаты, стараясь двигаться как можно тише.
«Наверняка Дохон уже проснулся — он ведь человек привычки, живущий по расписанию. Скорее всего, сейчас как раз надевает рубашку.»
У двери его спальни Чонён тихонько постучал.
— Войдите, — без промедлений отозвался Дохон, уверенно и спокойно.
Стиснув зубы от боли в висках, Чонён повернул ручку и осторожно открыл дверь.
Перед зеркалом стоял Дохон, завязывая галстук. Рубашка уже была на нём. Чонён невольно усмехнулся про себя: угадал почти точно.
Он замер на пороге, не решаясь войти. Взгляд скользнул по фигуре, задержался на костюме… В этом образе было что-то до боли знакомое. Чонён нахмурился, слегка наклонил голову, и в этот момент —
Воспоминания о вчерашнем прорвались наружу резко и ярко, словно кадры сна, о котором он даже не подозревал.
Дохон осторожно опустился на край кровати, укрывая Чонёна пледом. Тот лежал на спине, безмятежный, с закрытыми глазами — казалось, спит. Едва заметное дыхание, слегка поджатые губы. Он был таким… уязвимым в этот момент, и оттого — особенно хрупким.
Но едва пальцы Дохона коснулись края одеяла, Чонён распахнул глаза.
Он сел рывком, будто только и ждал подходящего момента.
— Ты не спал? — выдохнул Дохон, отшатнувшись.
— Не спал. С какой стати мне тут спать? — отчётливо произнёс Чонён, и голос у него был неожиданно трезвым. В следующий миг он резко оттолкнул Дохона и, сбросив с себя покрывало, поднялся с кровати.
— Ю Чонён?.. — Дохон не успел сдержать удивление.
Тот ничего не ответил. Лишь развернулся и направился к выходу — быстрым, решительным шагом, как будто знал, куда идёт. Дохон в замешательстве поспешил следом.
— Это моя комната, — тихо сказал он, когда Чонён без стука распахнул дверь и вошёл внутрь.
— Знаю, — бросил тот, даже не взглянув на него. Не замедляя шаг, он прошёл мимо кровати и направился в гардеробную.
Движения были резкими, и только едва заметная неуверенность в походке выдавала остатки алкоголя в крови. Но ни по лицу, ни по голосу нельзя было сказать, об опьянении. Он был сосредоточен, нахмурен — почти зол.
Дохон остановился в проёме, не решаясь вмешиваться. Лишь молча наблюдал.
Чонён распахнул дверцы самого большого шкафа — того самого, что всегда был его территорией — и застыл. На вешалках зияла пустота.
— Я так и знал… — пробормотал он. Язык чуть заплетался, но тон был холодный.
— Что случилось? — тихо спросил Дохон, сдвинув брови.
Чонён резко цокнул языком, не оборачиваясь.
— Костюмов нет. Ни одного. — Он резко выпрямился и бросил через плечо: — А ведь раньше всё было ими завешано.
Дохон молчал. И только теперь понял, к чему всё это.
Они никогда не говорили об этом вслух. Не было нужды — с самого начала брака это воспринималось как должное. Именно Чонён наполнял этот шкаф. Он выбирал костюмы, развешивал их по цвету, следил за порядком. Даже в те редкие дни, когда был зол, устал или болен — всё равно делал это.
— Ты же всегда этим занимался… — наконец сказал Дохон, почти шёпотом.
Он стоял, глядя в пустоту шкафа, словно именно она могла дать ответы на все вопросы. Его взгляд был сосредоточенным, но в нём таилось что-то ещё — разочарование? обида? или просто усталость?
Он стоял перед опустевшим шкафом, как перед финальной точкой.
Раз в неделю Чонён лично подбирал комплекты одежды — рубашки, брюки, костюмы — которые Дохон должен был носить на работу. Он развешивал их в этом центральном шкафу — с точностью, с выверенным сочетанием цветов, с заботой. И Дохон все годы их брака безропотно носил то, что для него выбирал Чонён.
Причина, по которой он вообще начал вмешиваться в гардероб мужа, была проста. В самом начале их совместной жизни Чонёна угнетало, что Дохон поздно возвращается, почти не бывает дома, что их встречи можно было пересчитать по пальцам. А ещё — что с самого начала они жили в разных спальнях. Будто так и должно быть. Дохон никогда не заходил к нему без серьёзной причины, а Чонёну приходилось самому искать поводы, чтобы хотя бы мельком его увидеть.
Тогда он был безнадежно влюблён. Скучал до боли. До навязчивости. До глупости. Сейчас всё это казалось почти болезнью. Но тогда — тогда каждый придуманный способ пересечься с Дохоном был делом чуть ли не государственной важности.
Так и родился этот предлог — приходить в спальню Дохона, чтобы якобы заняться его гардеробом. Подбирать костюмы, сортировать, развешивать. Делал он это, конечно, когда мужа не было в комнате — иначе феромоны быстро бы выдали всё, что он пытался скрыть.
Дохон не благодарил, но и не отказывался, лишь молча надевал предложенное. А Чонён потом, притворяясь небрежным, говорил, как ему идёт этот цвет, этот крой, этот галстук. Рассказывал, что заказал на следующую неделю. Дохон обычно отвечал сдержанно. Не холодно, нет — просто… немного в стороне. Но и этого хватало.
Сейчас же всё это казалось невыносимо далёким. Почти жалким. И оттого — ещё более болезненным.
«Смешно… как много может значить то, что другому — ничто».
— Верно. Это ведь моя работа, — проговорил Чонён наконец, с той особой интонацией, в которой слышится не согласие, а усталость от спора. Он чуть запоздало кивнул — подводя черту под собственным прошлым.
— Хорошо, что ты помнишь, — ответил Дохон, тише обычного.
— Может, мне и сейчас развесить одежду? — спросил Чонён, даже не обернувшись.
— Было бы неплохо, — сказал Дохон.
И это «неплохо» прозвучало неожиданно мягко. Дохон не стал останавливать его и даже не напомнил, что ночь, что можно заняться этим позже. Наоборот — будто даже обрадовался. Даже больше — подошёл и сам открыл дверцы другого шкафа.
Он, кто раньше слушал такие разговоры вполуха, вдруг по-настоящему включился. Не просто ответил, а отозвался. Чонён почувствовал, как внутри что-то едва заметно дрогнуло. В груди стало тепло — по-детски, как в те первые месяцы, когда каждый его взгляд, каждое слово, каждый малейший отклик Дохона вызывал настоящую радость.
Словно возвращаясь в то время, он с энтузиазмом взялся за дело: принялся перебирать вешалки, подбирая комплекты на неделю вперёд. Иногда терял равновесие, слегка покачиваясь от выпитого, и тогда Дохон бесшумно оказывался рядом, поддерживал, не давая упасть.
Новой одежды в гардеробной не было: всё висевшее здесь Чонён покупал ещё до развода. Но он не расстраивался, даже наоборот. Казалось, ему было достаточно самого процесса, старого родного ритуала.
Он выбрал несколько рубашек наугад — по памяти и на ощупь, — а потом начал прикладывать их к груди Дохона, прищуриваясь, оценивая цвет, фактуру, посадку.
Дохон стоял спокойно, позволяя делать с собой всё, что угодно. Будто это был не первый раз, а привычная сцена, сыгранная много лет подряд.
— Какая лучше, как думаете? — спросил Чонён, держа в руках две рубашки.
— Я не разбираюсь, — ответил тот просто.
— Я так и думал, — хмыкнул Чонён.
Ответ был... хоть какой-то. Но по-прежнему слишком ровный. Без огонька. Без желания спорить, смеяться, быть живым. Чонён недовольно поджал губы, однако продолжил. Голова слегка кружилась, взгляд расплывался, но упрямство держало его на ногах.
Он вдруг замер, разглядывая лицо Дохона.
— Вам бы пошло, если бы вы оставляли волосы так, как сейчас. Не зачёсывали назад, — произнёс он, почти машинально, больше думая вслух.
— С этой рубашкой — да, — кивнул Чонён, не отрывая взгляда.
— Значит, когда надену её — оставлю волосы как есть, — спокойно сказал Дохон и пригладил непослушную прядь, упавшую на лоб.
«Что с ним?» — мелькнуло в голове Чонёна. Он ведь не был таким раньше, по крайней мере, при нем.
Настроение Чонёна, как ни странно, резко улучшилось. Он даже улыбнулся и радостно кивнул. Подойдя ближе, защебетал, чуть нараспев, с ноткой прежней домашней интонации:
— Отлично! Тогда завтра поезжайте на работу часов в восемь, хорошо?
— Вы всегда уезжаете в полвосьмого, — надув губы, пожаловался Чонён.
Голос звучал капризно, почти по-детски, но за этим стояло нечто большее.
— Чтобы позавтракать вместе, мне приходилось вставать слишком рано. А мы всё равно почти не виделись
Он произнёс это с лёгкой улыбкой, будто в шутку, но глаза оставались серьёзными. Уставшими. Взгляд — такой, каким смотрят те, кто слишком много раз просыпался в одиночестве и уже почти перестал ждать чего-то иного.
— Я завтракаю сразу после пробуждения. Так быстро, что потом до обеда тяжесть в желудке…
Чонён склонил голову набок, пытаясь сфокусироваться, пробираясь сквозь вино и внутреннюю усталость к смыслу его слов:
Дохон долго молчал. Слишком долго.
Чонён прищурился. «Неужели ему не понравилась рубашка?»
Он уже почти хотел надуваться по-настоящему — привычный щит, если что-то кольнуло. Но тут же осёкся.
«Какая, к чёрту, разница? Всё равно теперь всё по-другому. Я делаю это не ради него. Ради себя».
Он вытащил другую рубашку, шагнул ближе, приложил к груди Дохона. Но тот, кто до этого покорно поворачивался, кивал, ловил взгляд в зеркале, теперь просто стоял, не шелохнувшись.
— О чём вы задумались? — спросил Чонён, стараясь сохранить лёгкий тон, но голос выдал едва заметную настороженность.
— О том, что теперь мне придётся уезжать на работу в восемь, — тихо ответил Дохон.
Чонён рассмеялся — слишком звонко, чтобы быть настоящим, но всё равно с улыбкой.
— Отлично! — сказал он. — Тот, за кого вы выйдете замуж в следующий раз, будет рад.
— Хаа… — выдохнул Чонён, отмахнувшись. — Может, и туфли подобрать?.. — пробормотал уже себе, слабо скрестив руки на груди.
Жар от вина ударил в щёки, в виски. Мир стал мягким и зыбким, словно на него опустили полупрозрачный занавес.
Становилось трудно держаться на ногах. Хотелось всё бросить — рубашки, вешалки, разговор, воспоминания. Просто лечь. Где угодно. Он потянулся, чтобы повесить выбранную одежду, но в ту же секунду в голове закружилось. Вздохнув, Чонён схватился за лоб и медленно опустился на пол, словно сдался чему-то неизбежному.
— Голова болит? — спросил Дохон, опускаясь рядом.
— Кажется, я слишком пьян… — прошептал Чонён, и вдруг замер.
Что-то внутри резко переключилось. Он медленно поднял глаза на Дохона — тот склонился ближе, всё такой же спокойный, такой же... недосягаемый.
— Но… это ведь больше не моя работа, верно?
Пауза повисла тяжёлой тишиной.
— Зачем вы сказали, что это моя работа?
В голосе дрогнула нотка раздражения — резкая, неожиданная, даже для него самого. Он сжал пальцы на коленях. В груди расползлось болезненное осознание.
«Зачем подбираю, прикладываю, советую, жду, смотрю?»
«Какая теперь разница, во сколько уедет Мун Дохон и что он на себя наденет?»
Чонён медленно выдохнул, устало, почти в пустоту.
«Вот она», — подумал он, закрывая глаза. — «Вот она, страшная сила привычки».