Возжелай меня, если сможешь (Новелла) | 149 глава
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Женщина замерла в нескольких шагах от крыльца. Её взгляд скользнул по перепачканному землей лицу ребенка, и брови брезгливо сошлись на переносице. Заметив нескрываемое отвращение матери, Дейн сжался, переминаясь с ноги на ногу и боясь поднять глаза.
Она лишь громко цокнула языком и, не проронив ни слова, прошла мимо детей, поднимаясь по лестнице. Достав ключ, чтобы открыть дверь их квартиры на втором этаже, она обнаружила, что та не заперта. Её лицо тут же исказилось яростью.
Дейн вздрогнул, почувствовав на себе этот тяжелый, страшный взгляд, и инстинктивно втянул голову в плечи.
«Я ведь играл прямо здесь, всё нормально, я всё время следил за домом», — эти оправдания вертелись у него на языке, но слова застряли в горле, так и не осмелившись вырваться наружу.
Женщина некоторое время сверлила взглядом перепуганного сына, который не знал, куда деть руки от страха, а затем холодно приказала:
— Немедленно, — бросила она с побелевшим от злости лицом, глядя на на замешкавшегося сына.
У Дейна не было выбора. Подчиняясь приказу, он начал медленно подниматься по ступеням, хотя свинцовая тяжесть сковала ноги. Он прекрасно знал, что произойдет дальше, но не мог ослушаться.
Стоило ему преодолеть лестницу и попытаться что-то пролепетать, как она резко вскинула ногу.
Удар пришелся точно в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких. Дейн издал сдавленный стон и кубарем покатился вниз по той самой лестнице, которую только что с таким трудом одолел.
Друг, оставшийся внизу, побледнел как полотно и в ужасе зажал рот ладонями.
— Угх… угх… — издавая мучительные звуки, пытаясь вернуть дыхание, Дейн шатко поднялся.
Когда перепачканный в пыли и грязи ребенок наконец смог удержать равновесие, женщина, всё еще возвышавшаяся у порога, выплюнула ледяным тоном:
— Бесполезное ничтожество. Пошел бы да сдох где-нибудь.
Бросив это, мать скрылась в доме.
Она часто говорила Дейну умереть. Мальчик еще не до конца понимал, что на самом деле значит «смерть». Если бы понимал, возможно, давно бы исполнил её желание. Но из-за своего детского неведения он мог лишь виновато опустить голову.
— Дейн… — только сейчас друг осмелился подойти, всхлипывая.
Голова кружилась, всё тело ныло от ушибов, но глаза Дейна оставались сухими. Он не плакал. Он знал, что слезы бесполезны, они ничего не изменят.
Вместо этого он просто помахал другу рукой:
— Давай поиграем завтра. Пока.
Времени мешкать не было. Если он не зайдет внутрь и не отмоется прямо сейчас, его снова побьют. Бросив небрежное прощание, Дейн, превозмогая боль, снова поплелся вверх по лестнице.
К счастью, дверь была не заперта. Иногда мать запирала её перед самым его носом, и тогда ему приходилось спать, свернувшись калачиком у порога до самого рассвета, дрожа от ночного холода. По сравнению с теми днями, сегодня ему повезло.
Он проскользнул мимо матери, которая уже гремела посудой на кухне, и юркнул в ванную. Стянул грязную одежду и встал под воду. Горячую включать нельзя — за это отругают, поэтому он наспех смыл грязь ледяной струей.
Натянув старую футболку с растянутым воротом, он вышел. Мать накрывала на стол. Медлить было опасно — лишний повод для скандала, поэтому Дейн поспешно выдвинул стул и забрался на него.
— Как жрать время приходит, так сразу приползаешь, мелкий паразит.
С руганью она швырнула тарелку с супом перед Дейном так, что жидкость едва не выплеснулась. Он испуганно вздрогнул, но тут же схватил ложку и начал поспешно зачерпывать еду.
Жидкий, мутноватый суп, в котором одиноко плавали кусочки овощей, и хлеб — их обычный ужин. У матери Дейна не было постоянной работы, заработки были скудными. Ей приходилось считать каждый цент, выкраивая деньги на жизнь. Так что такая еда была для Дейна привычной прозой жизни.
Поставив свою порцию на стол, мать села напротив. Дейн оторвал кусок хлеба, размочил его в бульоне и отправил в рот, исподлобья поглядывая на неё.
Она, разумеется, даже не взглянула в его сторону, механически отправляя ложку за ложкой в рот. В гнетущей тишине, нарушаемой лишь звяканьем приборов, Дейн через силу проталкивал в горло хлеб и безвкусную жижу.
Грейсон побледнел как полотно, не сводя глаз с Дейна. Он отказывался верить собственным ушам. Вглядываясь в лицо напротив, он пытался найти хоть намёк на розыгрыш или ложь, но тщетно — выражение лица Дейна оставалось абсолютно бесстрастным.
Это единственное слово, которое он смог из себя выдавить. Грейсон прижал ладонь ко лбу, словно мучаясь от подступившей мигрени, и замолчал. Его губы беззвучно шевельнулись, прежде чем голос вернулся к нему:
— Твоя мать... поднимала на тебя руку? На ребенка, которому не было и десяти?..
— Не стоит так удивляться. В том районе, где я рос, это обычное дело, — равнодушно бросил Дейн.
Это ледяное спокойствие, так резко контрастирующее с его собственной бурей эмоций, окончательно выбило почву из-под ног Грейсона.
В оцепенении он вдруг вспомнил прошлые разговоры. Вот почему Дейн раз за разом задавал тот странный вопрос:
— К-как... как долго это продолжалось? И как сильно?
Грейсон, всегда такой самоуверенный и красноречивый, сейчас сбивался и заикался.
Никогда прежде он не испытывал столь яростной, всепоглощающей жажды крови. Ему хотелось прямо сейчас найти эту женщину, переломать ей кости и собственными руками сомкнуть пальцы на её горле.
Воздух вокруг него сгустился, пропитанный тяжелыми агрессивными феромонами, выдавая его бешенство. Но в этом не было смысла. Дейн говорил о ней в прошедшем времени. А это значило, что её, скорее всего...
Осознав это, Грейсон в бессилии разжал кулаки. Удушливая аура феромонов мгновенно развеялась, оставив после себя лишь горький осадок.
Дейн с любопытством наблюдал за этой переменой — видеть обычно непробиваемого Грейсона таким потерянным было непривычно.
— Она была обычным человеком, моя мать, — продолжил Дейн голосом, лишенным эмоций. — Мы жили бедно, едва сводили концы с концами, но она меня не бросила. Я благодарен ей хотя бы за это. До сих пор считаю, что пусть она и не была идеальной, но матерью была сносной. Да, часто орала, материлась, распускала руки...
На губах Дейна проступила едва заметная, горькая усмешка.
— Но всё менялось, когда она напивалась.
— Дейн, малыш мой. Иди ко мне.
Она улыбалась, глядя на сына пьяным расфокусированным взглядом, и широко раскидывала руки для объятий. Дейн без колебаний бросался к ней и прижимался всем телом. От неё разило перегаром, тошнотворный запах алкоголя витал в воздухе, но ему было всё равно. Мамины руки были такими теплыми и мягкими.
— Дейн, милый мой... Какой же ты хорошенький. Я люблю тебя. Люблю больше всех на свете...
— Мама, я тоже тебя люблю. Мамочка... — шептал он со всей детской искренностью, вкладывая в слова всё свое маленькое сердечко.
Другие дети ненавидели, когда их родители пили, боялись их пьяных выходок, но для Дейна всё было иначе. Только опьянев, мама становилась ласковой. Только тогда она обнимала его, целовала в макушку и говорила о любви.
Поэтому Дейн любил, когда она пила. В своей детской наивности он даже мечтал, чтобы она пила каждый день.
Она смотрела вниз на прижавшегося к её груди ребенка и вдруг начинала рыдать.
— Прости меня... Прости, Дейн... Прости меня, пожалуйста.
Это повторялось из раза в раз, словно по заезженному сценарию. Стоило матери напиться, как она начинала выть и молить о прощении.
— Я была сама не своя, когда била тебя», — твердила она, захлебываясь слезами.
Осыпая лицо сына пьяными поцелуями, женщина заглядывала ему в глаза:
— Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю?
Его тело ныло. Следы побоев, оставленные ею в трезвом состоянии, горели огнем. Сломанное ребро, казалось, пронзало легкие острой болью при каждом вдохе, заставляя внутренне кричать, но ему было все равно. В этот момент, когда мать прижимала его к себе и шептала слова любви, он был по-настоящему счастлив.
Ближе к рассвету, когда комната наполнялась серым мутным светом, мать, сморенная алкоголем, наконец засыпала. Дейн, чье тело распухало от ушибов и покрывалось кровоподтеками, с трудом двигался. Едва разлепляя отекшие веки, он полз к кровати.
Он натягивал старую простыню, укрывая мать, а затем осторожно, словно мышонок, проскальзывал к ней под бок. Боль тут же вспыхивала с новой силой, стоило прижаться к ней, но Дейн лишь крепче зажмуривался. Он отчаянно прижимался к ее теплому телу, пытаясь уснуть, и молился лишь об одном: пусть она спит как можно дольше.
Пока она спала, она оставалась той мамой, которая его любит.
Конечно, эти молитвы никогда не были услышаны. Стоило ей открыть глаза, как наваждение исчезало. Она снова становилась прежней — женщиной, которая осыпала его проклятиями и пускала в ход кулаки.
Этот кошмарный цикл продолжался день за днем.
Грейсон застыл в молчании. Казалось, его мозг отказывался обрабатывать услышанное, настолько это выходило за рамки его понимания мира.
— И... — голос его дрогнул, когда он наконец смог разомкнуть губы. — И как долго ты позволял этому продолжаться?
Лицо Грейсона исказилось, выдавая те усилия, с которыми он подавлял рвущуюся наружу ярость. Дейн же, напротив, продолжал рассказ с пугающим равнодушием:
— Где-то до четвертого класса, наверное? Я был крупнее сверстников и рос очень быстро.
Он усмехнулся, вспоминая прошлое, но улыбка не коснулась его глаз.
— Пришло время, когда я смог дать отпор.
Воспоминание Дейна, ~10 лет
Крик Дейна эхом отразился от стен тесной квартирки. Вены на его шее вздулись от напряжения. Он больше не мог терпеть. Мать снова срывала на нем злость. Синяки от прошлого раза еще не успели сойти, а она уже вцепилась ему в волосы, награждая звонкими пощечинами.
— Ублюдок! Грязная тварь! Зачем ты вообще родился? Если бы не ты... Если бы только не ты!
Сорвав голос в хриплый крик, Дейн со всей силы толкнул мать.
Не ожидавшая сопротивления, она потеряла равновесие и, пошатнувшись, отступила назад. Багровое от гнева лицо вдруг застыло в растерянности. Она смотрела на сына, который всегда был лишь безвольной грушей для битья, и не могла поверить, что он посмел применить к ней силу.
Дейн, тяжело дыша, смотрел в её ошарашенные глаза и кричал снова и снова:
— А потом ты опять нажрешься и будешь скулить, как сильно меня любишь?! Хватит! Я больше не могу! Я так устал!
Гнев уступил место отчаянию, и в его голосе прорвались рыдания:
— Почему мы не можем жить как другие люди? Почему... почему ты не можешь любить меня, как нормальные родители? Я просто хочу быть как все!
В школе он видел сотни детей. Их тела были чистыми, без единого следа побоев. Только тело Дейна, день за днем, неизменно украшали багровые и синие отметины.
«Даже у того парня, чей отец мотал срок в тюрьме, никогда его не бил. Почему я? Почему только я?»
— Мама, прошу, просто люби меня... — голос сорвался на жалкий шепот.
Это была мольба, пропитанная безысходностью.
Плечи матери затряслись в беззвучном смехе, который быстро перерос в сухие хрипы. Дейн растерянно моргнул, сбитый с толку этой внезапной, неуместной реакцией. Она же, продолжая хихикать, пробормотала себе под нос:
— Любооовь? Ты просишь меня любить? Тебя?
Её лицо исказилось, а брови насмешливо поползли вверх.
Голос был пропитан ядом и издевкой. Дейн, глотая воздух ртом, смог выдавить лишь одну фразу:
— Потому что... ты моя мама...
Секунда тишины разорвалась взрывом хохота.
— А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха! А-а-ха-ха-ха-ха!
Пронзительный, истеричный смех резал слух, словно битое стекло. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Дейн поморщился от боли и зажал одно ухо ладонью. Мать, согнувшаяся пополам от приступа веселья, с трудом перевела дух и, вытирая выступившие слезы, спросила:
Она всё еще хихикала, её плечи подрагивали в такт безумному веселью. Видя, как испуганно моргает сын, она продолжила тем же язвительным тоном:
— Смешные вещи говоришь. То, что родители обязаны любить своих детей — это всего лишь глупый стереотип, тебе не кажется? Хи-хи-хи... Хи-хи-хи-хи...
Женщина снова затряслась всем телом, захлебываясь смехом. Она смеялась над ним. Над его болью, над его наивностью.
Дейн до белых костяшек сжал дрожащие кулаки. В груди клокотало отчаяние, дыхание сбилось.
— Тогда... зачем ты меня родила?
Мир перед глазами начал расплываться, затягиваясь мутной пеленой слез.
— Зачем ты меня родила, если мы так живем?! Зачем, черт возьми?!
На этот сдавленный, полный боли крик она ответила пугающе спокойным тоном:
В этот миг сердце Дейна, казалось, оборвалось и рухнуло куда-то в бездну. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё остекленевшим взглядом, не в силах поверить услышанному.
Заметив его оцепенение, мать решила добить его окончательно. Она медленно проговаривала каждое слово, словно вбивала гвозди:
— Ты сам поселился у меня внутри, по своей прихоти, ублюдок. Ты понимаешь это? Я не хотела рожать такого, как ты. Блять, я не хотела иметь ничего общего с таким ничтожеством! Ты всё испортил! Ты должен был сам сдохнуть, маленький ублюдок! А-а-а-а!
Сорвавшись на визг, она начала хватать всё, что попадалось под руку, и швырять на пол. Звон разбитой посуды смешался с её проклятиями.
Дейн больше не мог этого выносить. Он развернулся и бросился прочь.
Он бежал, не разбирая дороги, задыхаясь от бега, но её слова, словно липкая грязь, пристали к нему и звучали в ушах, не желая отпускать.
Её голос эхом отдавался в черепной коробке.
«Ты сам поселился у меня внутри, по своей прихоти, ублюдок. Ты понимаешь это? Я не хотела рожать такого, как ты. Блять, я не хотела иметь ничего общего с таким ничтожеством!»
Внезапно перед глазами всё побелело, вспыхнуло ярким светом, а затем зрение прояснилось. Но лишь на мгновение. В следующую секунду мир снова утонул в соленой пелене.
«Ты должен был сам сдохнуть, маленький ублюдок!»
Слезы срывались с ресниц и, подхваченные ветром, летели прочь, холодя горящие щеки. Он бежал и яростно тер глаза руками, но поток слез не останавливался, застилая всё вокруг.
Сквозь стиснутые зубы прорывались сдавленные рыдания, перерастающие в крик.