Экс-спонсор (Новелла) | Глава 117
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
— Ох, горе ты моё луковое! И так тощий, как щепка, а ещё и глупости говоришь! — Бабушка неодобрительно смерила Чонёна взглядом с головы до ног и цокнула языком. И тут же её внимание, а вместе с ним и весь праведный гнев, переключились на Дохона:
— Ты вообще его кормишь, а, Дохон? Что это он у тебя всё худеет и худеет, на ребёнка уже похож!
— Нет-нет, что вы! Я сейчас очень хорошо и много ем, бабушка, правда! — поспешил вставить слово Чонён, пытаясь защитить Дохона.
— А я тебя разве спрашивала? Я с Дохоном разговариваю, не встревай! — грозно отрезала она.
— Я недавно узнал, что он, оказывается, очень привередлив в еде, — неожиданно для всех принял удар Дохон. — Теперь буду особенно стараться кормить его повкуснее и посытнее.
«Что?! Я?! Да когда это я был привередлив в еде, позвольте спросить?!» — Чонён изумлённо уставился на Дохона и, недолго думая, ощутимо ущипнул его под столом за бок, безмолвно требуя прекратить нести чушь.
Дохон повернулся к нему и совершенно спокойно спросил:
— З-зачем вы такое г-говорите? — пролепетал Чонён, чувствуя, как начинают гореть щеки.
— Он же намного младше тебя, конечно, будет и привередничать, и капризничать! — снова обрушилась на Дохона бабушка, её голос звенел от негодования. — Раз уж живёшь с таким молодым мужем, ты первый и должен был о нём как следует позаботиться!
— Совершенно точно, бабушка, полностью с вами согласен! — Чонён, не упуская возможности, тут же согласно закивал.
— Ещё бы я была не права! Если аппетита нет, так ты хоть корень женьшеня ему выкопай да накорми! А то, я небось, чуть что не по-твоему — так сразу на свою работу сбегаешь!
— Именно! В точку! Он ведь недавно ещё и в командировку на целых два дня уезжал, дом совсем пустовал! — с плохо скрываемым удовольствием поддакнул Чонён, припоминая ценную информацию, которой так неосторожно поделилась с ним словоохотливая домработница.
Дохон, который до этого момента стоически и молча сносил все нападки, на этот раз, видимо, почувствовав вопиющую несправедливость обвинений, попытался вставить слово:
— Ах ты негодник! — тут же грозно перебила его бабушка, не дав договорить. — Не мог, что ли, другого кого-нибудь вместо себя послать? Обязательно было самому дом на столько времени бросать? Вот ты так и мотаешься без конца по своим работам, а бедный Чонён дома сидит и от тоски капризничает! Нечем тебе тут оправдаться, нечем!
Дохон лишь тяжело вздохнул, так и не сумев вставить ни единого слова в свою защиту.
«Конечно, раскрывать всю информацию о Дохоне, чтобы потом его отчитала бабушка…» — с лёгким укором подумал Чонён, но тут же передумал. Видеть, как этого невозмутимого истукана отчитывают, как мальчишку, было до чёртиков приятно.
«Пожалуй, только председатель и бабушка могли позволить себе так разговаривать с Мун Дохоном. Эх, надо было и раньше бабушке на него жаловаться. Глядишь, и обид в моей жизни было бы куда меньше».
— Чонён-а, дорогой, — голос бабушки неожиданно смягчился. — Ты то лекарство, что я тебе тогда давала, допил? Помогло?
— Да, бабушка, спасибо. После него мне действительно намного лучше стало.
— Вот и хорошо. Перед моим отъездом в Америку я тебе ещё выпишу, чтобы был запас.
— Просто поразительно! Слушаешь вас и право слово, кажется, будто Чонён-щи — ваш единственный и родной внук, а не остальные здесь присутствующие, — с едкой усмешкой не удержалась от комментария жена Мун Тэджина. — Но всё-таки, выделять ему такую же долю наследства — это уже явный перебор.
— Вот именно! Даже если он такой неотразимо обаятельный… — тут же подхватила Хиджин, скривив губы.
— Хиджин-а! — Голос бабушки снова обрёл стальную твёрдость. — Довольно об этом. Вопрос с завещанием окончательно решён через адвоката, и обсуждению не подлежит.
Мун Хиджин мгновенно поджала губы и замолчала, прекрасно зная, что дальнейшие споры с бабушкой абсолютно бесполезны.
— Ну что же, ешьте уже, дорогие. Заждались, наверное, — уже другим, более мирным тоном сказала бабушка. Домработница с поклоном поставила перед ней тарелку с подогретым супом. Бабушка взяла ложку и, чуть помедлив, зачерпнула ароматный бульон. Остальные, дождавшись этого знака, тоже сдержанно взялись за приборы.
После этого за столом постепенно завязался обычный светский разговор: о нюансах лечения в Америке, о предстоящем отпуске кого-то из родственников, о трудностях воспитания детей, о текущих делах в компании.
Хотя в основном Чонён не мог полноценно участвовать в этих беседах, он к своему удивлению обнаружил, что не чувствует себя таким скованным и зажатым, как раньше.
«Теперь мне больше не нужно отчаянно притворяться кем-то другим, постоянно думать о ребёнке или из последних сил стараться им всем понравиться», — думал он с облегчением.
«И чего я раньше так панически их боялся? Они ведь, в сущности, тоже обычные люди. Будут меня игнорировать, и я тоже просто не стану обращать на них внимания».
«Эти четверо — не более чем пиявки, присосавшиеся к Дохону и его ресурсам ради собственной выгоды. И мне глубоко плевать на их мнение», — твёрдо решил для себя Чонён. Сейчас для него имела значение только бабушка. Он был искренне рад её видеть.
«Наверное, в Америке ей было очень одиноко, несмотря на лучший уход и заботу». — Он мысленно пообещал себе, что, когда она снова уедет, обязательно будет звонить ей чаще.
— А, кстати, Ю Чонён-щи, — в тот момент, когда за столом воцарилась относительно спокойная обстановка, Пак Чонук неожиданно обратился к Чонёну, который до этого молча ковырялся в своей тарелке. Голос Чонука сочился ядовитой показной любезностью. — Я слышал, у вас раньше были проблемы с феромонами? Сейчас-то хоть всё в порядке?
Бабушка, которая как раз подносила ложку ко рту, замерла; было видно, что она слышит об этом впервые.
Чонён, вместо того чтобы отвечать сразу, медленно поставил вилку и сделал несколько глотков воды, лихорадочно соображая.
«Проблемы с феромонами?.. Он имеет в виду тот давний диагноз о бесплодии? Или это он так тонко намекает, что у меня и сейчас не всё в порядке в этой сфере?»
Феромоны всегда были его самым больным и уязвимым местом, поэтому подобрать нужные слова было невыносимо трудно.
— …Да. Спасибо, сейчас всё совершенно нормально, — как можно спокойнее, но очень тихо ответил он.
— А, правда? Ну и слава богу, искренне рад за вас, — с приторным облегчением протянул Чонук. А Мун Хиджин тут же демонстративно прильнула к плечу мужа и, лукаво подмигнув Чонёну, с фальшивым сочувствием добавив: — А то я так тогда испугалась, когда случайно видела вас в больнице всего бледного, под капельницей. Мой муж тоже очень за вас волновался, правда, дорогой?
Пальцы Чонёна, сжимавшие ножку бокала с водой, побелели. «Теперь всё понятно. Они специально завели этот разговор именно сейчас, чтобы побольнее унизить меня перед всеми», — с новой волной горечи подумал он.
При одном лишь воспоминании о том ужасном времени в горле снова встал ком. Краем уха он уловил, что Дохон что-то негромко говорит, но слова не доходили до его сознания.
Внезапно вспомнились ледяной взгляд Дохона в прошлом, ядовитая усмешка Мун Хиджин, промозглый холод больничной палаты — от этих непрошеных образов Чонёна снова ощутимо замутило. «Как бы хотелось навсегда стереть это воспоминание из своей головы».
— Простите, я отлучусь в туалет буквально на минутку, — голос предательски дрогнул, срываясь в конце. Мун Хиджин и Пак Чонук немедленно обменялись многозначительными, полными злорадства.
В тот же самый миг со скрипом отодвинулся стул рядом, и Дохон тоже неторопливо поднялся.
— …Что? К-куда вы? — Чонён изумлённо уставился на него округлившимися глазами.
— Ты ведь в туалет собрался. Значит, я с тобой, — с абсолютной невозмутимостью произнёс Дохон и, отодвинув свой стул, направился следом.
Все взгляды в столовой тут же обратились на них. Прислуга, застывшая с подносами, так и осталась стоять с открытыми ртами.
— Кхек! — тишину нарушил чей-то сдавленный, но отчётливый кашель.
— Дохон-щи, простите, вы… вы тоже в туалет? — Чонён почувствовал, как густая краска заливает лицо до самых корней волос. Но Дохон, казалось, был совершенно невозмутим и не видел в происходящем ничего странного.
— Мне лично не нужно, но раз уж ты идёшь — то и я с тобой.
— А… — только и смог выдавить Чонён.
— Кха-кха… кхм! — снова раздался уже более громкий и выразительный кашель с другого конца стола.
Только в этот момент Чонён вспомнил, как сам же недавно отчаянно просил Дохона не оставлять его сегодня одного ни на секунду, даже в туалет с собой взять!
«Но я же тогда и подумать не мог, что он воспримет это буквально и действительно пойдёт за мной в туалет на глазах у всей его семьи!»
— Дохон-а, послушай. Он же не за тридевять земель собрался, а всего лишь в туалет. Там что, по-твоему, может быть опасно? — не скрывая крайнего изумления, вмешался Мун Тэджин.
Чонён, физически ощущая на себе любопытные осуждающие взгляды всей семьи, предпринял отчаянную попытку остановить Дохона.
— Н-ничего страшного, я быстро…
«Хоть я и вынужден сейчас взять свои недавние слова обратно, но пойти с ним в туалет перед всеми этими людьми — это уже слишком, это выше моих сил!»
— В таком случае, я просто подожду тебя у двери. Так будет нормально? — всё так же невозмутимо, будто не замечая общего ажиотажа, предложил Дохон.
— Что?! Э-этот… этот!.. — Бабушка резко вскочила со своего места, указывая на Дохона дрожащей от возмущения ложкой, её глаза метали настоящие молнии. — Этот негодник что, окончательно с ума сошёл?! Это точно тот самый Мун Дохон, которого я знаю и воспитывала?!
— Вот и я о том же говорю, бабушка! Я же сразу сказала — с ним что-то не так! — с плохо скрываемым злорадством и готовностью поддакнула Мун Хиджин. Со всех сторон тут же послышалось сдавленное, но дружное покашливание.
Лицо Чонёна пылало так, что, казалось, вот-вот лопнет от стыда.
«Эх, была не была! Терять уже всё равно нечего!» — он решительно, почти бегом, направился по коридору в сторону туалета. Дохон с тем же невозмутимым видом последовал за ним.
— Всю жизнь на свете прожила, всякое повидала… Но чтобы муж за законным мужем хвостиком в туалет ходил — такое, клянусь, вижу впервые! — Бабушка кричала им вслед так громко и отчётливо, чтобы слышали абсолютно все. Чонён, сгорая от невыносимого стыда, буквально вжался в свои плечи, не смея поднять головы.
И, казалось, один лишь невозмутимый Мун Дохон так до конца и не понимал всей трагикомичной абсурдности происходящего.