Экс-спонсор (Новелла) | Глава 118
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Как Чонён и просил, Дохон действительно весь ужин не отходил от него ни на шаг. Поэтому всё прошло на удивление гладко. Родственники, видя это изменившееся, подчёркнуто внимательное отношение Дохона к «бывшему» супругу, не решались открыто игнорировать Чонёна или исключать его из общей беседы, как делали это раньше.
Пожалуй, впервые Чонён чувствовал себя за столом с семьёй JT относительно спокойно.
«Конечно, не так свободно, как если бы я был здесь один,» — с лёгкой иронией подумал он, — «но, по крайней мере, больше не приходилось постоянно ожидать подвоха или язвительного замечания в свой адрес».
Когда ужин уже подходил к концу и гости начали собираться, Мун Хиджин вдруг с показным интересом указала на вышивку бабушки, висевшую в столовой на видном месте.
— Бабушка, ваше мастерство с каждым разом всё совершеннее! Это, должно быть, стебель какого-то необычного цветка?
«Надо же, у всех совершенно одинаковое восприятие,» — усмехнулся про себя Чонён, вспоминая похожий случай. — «Я ведь тоже, когда впервые увидел эту вышивку, спросил, не стебель ли это. Бабушка тогда лишь улыбнулась и сказала, что лепесток, после чего повисла немного неловкая пауза».
— Это лепесток, Хиджин-сси, — негромко, но отчётливо поправил её Чонён.
— Да бросьте, Чонён-щи, какой же это лепесток? Совершенно очевидно, что стебель! — пренебрежительно отмахнулась та.
— Это лепесток, — твердо подтвердила бабушка.
Рот Мун Хиджин, уже было расплывшийся в самодовольной усмешке, мгновенно захлопнулся.
— П-правда? — только и смогла пролепетать она, растеряв всю свою спесь.
— А что, выглядит так странно? — Бабушка с деланым сокрушением покачала головой, с нежностью разглядывая свою работу. — А я-то думала, для моих лет получилось очень даже неплохо…
— Ну что вы, бабушка! Искусство — вещь тонкая, не каждому дано его постичь. А по мне так это совершенно точно лепесток! И очень изящный! — с обезоруживающей улыбкой вмешался Чонён, решительно становясь на сторону бабушки. Лицо Мун Хиджин тут же исказилось, губы мелко задрожали от досады.
«Ах ты, лисёнок хитрый», — с тёплым умилением подумала бабушка и незаметно, под столом, ткнула Чонёна кулачком в бок, пряча улыбку.
— Нет, ну как это может быть лепестком?! Абсурд какой-то! Дохон, ну хоть ты скажи, что это? — не унималась Хиджин, с последней надеждой обращаясь к нему.
— Раз Чонён говорит, что это лепесток, значит, так оно и есть, — совершенно равнодушно пожал плечами Дохон.
Мун Хиджин с отчаянием потёрла виски.
— Ох, вы двое сегодня точно сведёте меня с ума…
— Дорогая, право же. Какая разница, лепесток это или стебель? Бабушка, наверное, уже устала, — мягко попытался успокоить жену Пак Чонук.
— Именно, Хиджин-а. Бабушке действительно пора бы отдохнуть, — Мун Тэджин, до этого молча и с любопытством наблюдавший за сценой, также счёл нужным вмешаться. — Бабушка, мы, с вашего позволения, пойдём. Перед отъездом непременно ещё заглянем.
— Да, детки, время и правда уже позднее, и глаза что-то слипаются, — устало вздохнула бабушка. — Поезжайте осторожно. И не волнуйтесь, адвокат вам позвонит на днях. Спасибо, что заглянули и развлекли старуху.
— Ну что вы, бабушка! Нам всегда радостно вас видеть! И ужин был просто чудесный! Берегите себя! — почтительно отозвалась жена Тэджина.
— Мы тогда пойдём. До скорой встречи, — сдержанно добавил Чонук.
После того, как все формальности прощания были соблюдены, четверо родственников торопливой гурьбой покинули дом. Казалось, они спешно удалились лишь для того, чтобы, оставшись наедине, обсудить между собой сегодняшние поразившие их события, бросив напоследок лишь несколько коротких, ничего не значащих фраз.
Самому же Дохону, казалось, было совершенно безразлично, уходят многочисленные родственники или остаются. Он не сдвинулся с места до самого конца их ухода. Только молчал, чуть склонив голову, и внимательно наблюдал за тем, как Чонён и бабушка тихо беседуют в стороне.
— Вам с Дохоном тоже уже пора, — мягко произнесла бабушка, и её глаза тепло, по-матерински улыбнулись. — Утомились, верно, пока добирались до меня через весь город. И спасибо вам большое, что приехали сегодня.
— Да, вы правы, бабушка, нам и правда пора. — согласно качнул головой, но тут же немного замялся.
Лишь когда в комнате окончательно воцарилась тишина, нарушаемая только мерным убаюкивающим тиканьем напольных часов, Чонён решился подойти к бабушке совсем близко. Понизив голос до едва слышного шёпота, он наконец спросил о том, что так сильно его занимало и не давало покоя.
— Но… позвольте спросить, а когда именно вы… вы планируете возвращаться в Америку? — Он заметно споткнулся на последнем слове, словно оно обожгло ему язык.
— Я думаю, как только все необходимые документы будут готовы, — с тихим, едва заметным вздохом ответила та. — Врачи говорят, что нужные мне аппараты для полноценной реабилитации есть только там, так что, видно, ничего не поделаешь, придётся снова лететь.
— Ах, вот оно как… понятно, — Чонён сочувственно поджал губы, искренне разделяя её досаду. — В таком случае, конечно, вам нужно постараться уехать как можно скорее.
— Что такое, Чонён-а? — Бабушка вдруг с неожиданной хитринкой посмотрела на него снизу вверх. — Ты хочешь что-то особенное сказать этой старой карге, да? Что ты так топчешься на одном месте и мнёшься, словно щенок, которому невтерпёж?
Её голос, несмотря на немного грубоватые слова, звучал удивительно ласково и нежно. Она с понимающей улыбкой смотрела на него, заметив неестественную скованность в голосе и позе.
— Бабушка… я… я на самом деле… — начал было Чонён, мучительно запинаясь на каждом слове; его пальцы нервно теребили и комкали край рубашки.
— М-м? — Бабушка ободряюще склонила голову.
«Может быть, дело в том, что я сам до сих пор так ничего окончательно не решил для себя?» — Голова у Чонёна шла кругом, мысли отчаянно путались, переплетались, словно клубок размотанных и безнадёжно запутавшихся ниток.
«Стоит ли мне рассказать ей о нашем с Дохоном разводе прямо сейчас? Ведь если я не скажу ей об этом, получится, что до самого её отъезда буду продолжать обманывать».
Сердце от этой мысли болезненно сжалось.
«Но что, если от такого потрясения бабушке станет хуже? Её здоровье ведь и так очень хрупкое… И вообще, имею ли я право вот так выпаливать ей всю правду, даже предварительно не посоветовавшись с Дохоном? Он ведь, как ни крути, тоже часть всей этой запутанной истории, пусть сейчас и предпочитает хранить молчание».
Чонён колебался, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Его глаза то и дело пробегали по фигуре Дохона, застывшей в прихожей, высокой и неподвижной, как изваяние.
«Если скажу здесь, пусть даже шёпотом… он же все равно услышит. А что потом? Какой будет его реакция? Гнев? Холодное равнодушие? Или презрение, от которого я захочу под землю провалиться?» — мысли неприятно обожгли, заставив зябко повести плечами.
— Что же ты всё мнёшься, никак не решишься? — Голос бабушки, мягкий, но с едва заметной стальной ноткой, вырвал его из оцепенения. — И отчего ты такой бледный, милый мой? Прямо лица на тебе нет.
— А, нет-нет… Всё в порядке, бабушка, правда, не беспокойтесь, — Чонён мгновенно решил, что сейчас не время для опрометчивых слов. Он торопливо отвёл взгляд от её проницательных тёплых глаз, заставил себя качнуть головой и выдавил слабую, виноватую улыбку.
— Простите, если я как-то странно себя веду сегодня, — добавил он секундой позже, и голос его дрогнул. — Мы так давно не виделись… вот я и разволновался немного. Сам не свой, эмоции бьют через край.
— Если это из-за выходки Хиджин, не принимай близко к сердцу, деточка, — бабушка, похоже, истолковала его состояние на свой лад. Она нежно коснулась его руки, пальцы легко легли на запястье. — Не терзай себя по пустякам, всё образуется.
От этого простого прикосновения её тёплой чуть суховатой ладони, покрытой сеточкой знакомых морщинок, у Чонёна так сильн защемило в груди, что к глазам подступили слёзы. Память услужливо подбросила картинку: он, совсем ещё мальчишка, впервые на семейном собрании после свадьбы с Дохоном. Бабушка тогда, такая же добрая и внимательная, первой заговорила с ним, двадцатитрёхлетним, до смерти напуганным и отчаянно пытавшимся скрыть свою неловкость за маской безразличия. И протянула ему такую же тёплую успокаивающую руку.
Острый укол совести пронзил сердце Чонёна: своим молчанием он будто предавал безграничную доброту и искреннюю любовь этой старой женщины. Но потом он вспомнил, что даже такие расчётливые и эгоистичные люди, как Мун Тэджин и Мун Хиджин, до последнего скрывали от неё правду о разводе, явно опасаясь за её хрупкое здоровье. И Дохон, кажется, был с ними полностью согласен. Его молчание в таких вопросах было красноречивее любых слов.
«И вот теперь мне, по сути, чужому для этой семьи человеку, взять и своевольно всё ей рассказать? Нет, это было бы слишком самонадеянно и даже жестоко по отношению ко всем ним», — с горечью заключил он.
— И тебе совершенно не за что извиняться, — голос бабушки прозвучал твёрдо, но без малейшего упрёка. — А если ты переживаешь из-за имущества, то это с самого начала была твоя законная доля, по праву. Одно то, что ты целых три года прожил с этим…
Она на мгновение запнулась, подбирая слово, а потом изящной тростью выразительно указала в сторону прихожей, где всё так же маячила монументальная фигура Дохона.
— …с этим бесчувственным истуканом, уже многого стоит! Поверь мне, старой женщине.
— Нет, что вы… Скорее, это я должен быть благодарен Дохону, — Чонён попытался изобразить улыбку, но на губах застыла лишь слабая измученная гримаса. — Хотя бы за то, что он вообще согласился жениться на таком, как я, нищем рецессивном омеге, ничего не имеющем за душой.
Бабушка на мгновение замолчала. Её взгляд, до этого тёплый, вдруг стал очень серьёзным и немного печальным. Она пристально, будто стараясь заглянуть в самую душу, посмотрела на Чонёна.
— А вы сегодня так хорошо смотрелись вместе с Дохоном, когда сидели здесь рядышком, — чуть погодя, уже совсем другим, тихим и мягким тоном произнесла она.
— Мне тоже было очень приятно провести с вами время сегодня, бабушка, — искренне, от всего сердца ответил Чонён, чувствуя, как тугой узел напряжения внутри него понемногу начинает ослабевать.
— Ну вот и славно. Уже поздно, детки, вам обоим пора отдыхать, — бабушка мягко коснулась его руки. — Да и я что-то засиделась сегодня, признаться, порядком устала. Старость — она такая, не радость.
— …Хорошо, — Чонён с неожиданно тяжёлым сердцем поднялся на ноги. Он так и не смог заставить себя вымолвить слова, что камнем лежали у него на душе. И с этой невысказанной тяжестью он вышел из дома бабушки.
Судя по всему, прошло немало времени: на улице уже совсем стемнело, и бархатная южная ночь, густая и тёплая, бесшумно опустилась на уснувший город. Чонён вскинул голову к иссиня-чёрному небу, где тонкий серп молодого месяца мерцал среди алмазной россыпи далёких звёзд. Он постоял так мгновение, вдыхая прохладный ночной воздух, а затем медленно, словно нехотя высвобождаясь из плена каких-то тягостных дум, побрёл к парковке.
То ли оттого, что на душе всё ещё скребли кошки, то ли от усталости, накопившейся за день, но конверт с документами в его руке вдруг показался непомерно тяжёлым, будто каждый лист бумаги был пропитан свинцом. Пальцы невольно сжались крепче.
«Одно то, что ты целых три года прожил с этим бесчувственным истуканом, уже многого стоит!» — слова бабушки, сказанные незадолго до этого, с неожиданной ясностью всплыли в памяти, когда он осторожно ступил на первую каменную ступеньку лестницы, ведущей с крыльца.
Он замер. Если вдуматься, в этих словах был очень странный неуловимый оттенок. Почему бабушка сказала «прожил» — именно в прошедшем, завершённом времени?
«Неужели она… неужели она уже знает, что мы с Дохоном развелись? Но как?»
— Ты что-то забыл в доме? — неожиданно раздался рядом знакомый низкий голос Дохона, заставив Чонёна вздрогнуть.
Тот, как оказалось, уже успел открыть дверцу пассажирского сиденья и теперь внимательно смотрел на Чонёна, чуть нахмурив брови. Чонён довольно долго стоял на месте, не двигаясь и глядя в одну точку перед собой; Дохон, видимо, сделал собственные выводы.
— Нет, ничего, — Чонён, будто очнувшись от внезапного наваждения, быстро качнул головой. Затем одним усилием воли решительно отбросив нелепое подозрение, после чего молча сел в машину.
«Да нет же, этого не может быть… это просто глупое совпадение, и только…».
— Спасибо за сегодня, директор, — негромко произнёс Чонён, когда машина плавно остановилась на почти пустой подземной парковке офистела.
— За что? — Голос Дохона прозвучал как всегда ровно, без малейших эмоций, словно его ничуть не задели события прошедшего вечера.
— Да просто… за всё, — Чонён едва заметно пожал плечами, стараясь скрыть сложную гамму чувств. — За то, что не оставили меня одного там, и… за то, что были добры…
«Благодаря вам я даже увидел, как Мун Хиджин от злости едва не потеряла контроль над собой. Какой, однако, захватывающий и… забавный выдался денёк! Раньше я и представить себе такого не мог, даже в самых смелых фантазиях», — с лёгкой иронией подумал он.
«Почему я не мог так поступать раньше? Почему позволял им так с собой обращаться?» — мелькнуло запоздалое сожаление, но тут же сменилось трезвой мыслью — «Тогда я был слишком юн, неопытен и напуган. А Дохон, который, по идее, должен был стать моей единственной защитой и опорой, вечно был занят, отстранён и… да, чего уж там, равнодушен».
— Я же обещал, — коротко, не поворачивая головы, бросил Дохон; его взгляд был всё так же устремлён прямо перед собой, на серую бетонную стену парковки.
— Верно. И всё равно, спасибо, что сдержали обещание, — на его губах появилась слабая улыбка.
В салоне машины на несколько долгих мгновений повисла неловкая, почти осязаемая тишина. Её нарушало лишь едва слышное монотонное урчание ещё не выключенного Дохоном двигателя.
Чонён опустил взгляд на свои руки, что безвольно лежали на коленях. Обручальное кольцо на безымянном пальце — зримый символ их с Дохоном общего прошлого, и знак несбывшихся надежд — всё так же ярко сверкало в густом полумраке салона. Совсем как в тот далёкий, почти стёршийся из памяти день, когда Дохон, непривычно серьёзный и оттого немного неловкий, сделал ему предложение.
Потускнели за эти годы лишь их отношения, выцвели, оставив на сердце только горечь и пустоту. И теперь, казалось Чонёну, действительно пришло время поставить точку, окончательно закрыть эту страницу их жизни, разорвать последнюю тонкую нить, что всё ещё связывала их.
Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Решительно, хотя сердце при этом испуганно замерло, стянул кольцо с пальца и, не поднимая глаз на Дохона, протянул ему его на раскрытой, чуть дрожащей ладони. Холодный металл неприятно обжёг кожу.
Дохон несколько долгих секунд неподвижно смотрел на маленькое золотое колечко, лежавшее на ладони Чонёна. Затем его пальцы медленно, словно нехотя, сомкнулись, забирая его обратно. Лицо Дохона оставалось совершенно непроницаемым, не выражая ровным счётом ничего.
— …Что ж, тогда я пойду, — голос Чонёна прозвучал глухо. Он двинулся, положив пальцы на холодную ручку дверцы, но в то же мгновение Дохон резко перехватил его за предплечье стальной хваткой.
— Ты же сам просил не оставлять тебя сегодня одного, — низкий голос Дохона с привычной хрипотцой проник под кожу, и от этого до дрожи знакомого тембра у Чонёна по спине невольно пробежали мурашки.
Ошеломлённый, он замер, так и не распахнув дверцу до конца. «Что… что всё это значит? О чём он вообще говорит?»
— Что?.. — лишь и смог выдохнуть Чонён, чувствуя, как сердце пропустило удар.
— Ты сам так сказал, — повторил Дохон, не ослабляя хватки и чуть подавшись вперёд. Его глаза в полумраке салона казались тёмными омутами, бездонными и затягивающими.
— До конца «сегодня» ещё целых три часа.
Этот низкий, бархатный голос, подобно тяжёлому камню, брошенному в застывший тихий омут его души, нарушил её хрупкое, едва обретённое спокойствие, взбаламутил тёмную воду, подняв со дна вязкий ил давно погребённых чувств и болезненных воспоминаний.
Чонён медленно, словно во сне, повернул голову и уставился на тускло светящийся циферблат часов на приборной панели. И действительно, до полуночи, до официального конца этого невозможного выматывающего «сегодняшнего дня», оставалось ещё почти три часа.