Экс-спонсор (Новелла) | Глава 58
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Чонён был внутренне потрясён. Раньше, когда между ними ещё были отношения, Дохон всегда сам раздевал его. Оглядываясь назад, он вдруг понял: ни разу за всё то время он не сделал этого сам — ни по просьбе, ни по инициативе. Просто не требовалось.
Этот короткий приказ, прозвучавший отстранённо, подчёркивал перемену между ними куда яснее любых слов. И от этого у Чонёна внутри что-то болезненно сжалось.
«Между мужем и спонсором — целая пропасть… Наверное, поэтому он больше не считает нужным быть таким же внимательным, как раньше. Так что нечего и удивляться», — напомнил он себе. «Это всё давно другое. Совсем другое».
— Или мне всё ещё нужно раздевать тебя самому? — спокойно, почти лениво поинтересовался Дохон.
До этого Чонён стоял, словно оцепенев. Теперь очнулся — покачал головой и, не говоря ни слова, протянул руки к пуговицам рубашки.
Сердце билось в груди так сильно, будто он только что бежал. Вино немного приглушало остроту ощущений, но не избавляло от напряжения. Он расстёгивал пуговицу за пуговицей, и в тишине номера был слышен только лёгкий шорох ткани, словно это звук имел особый вес. Взгляд Дохона не отрывался от него. Чем больше обнажалось тела — тем тяжелее и темнее становился взгляд.
Когда последняя пуговица поддалась, Дохон молча нажал кнопку на пульте — жалюзи на панорамных окнах начали медленно опускаться, отрезая комнату от огней ночного города.
Чонён снял рубашку. Его ладонь на миг зависла у пояса брюк. «Он ведь не имел в виду только верх? Нужно всё. Даже бельё. Прямо перед ним...»
Щёки вспыхнули жаром, будто по коже ударила горячая волна. Закусив губу, он опустил взгляд и, осторожно, словно всё это происходило впервые, стянул брюки и бельё до лодыжек. Ткань с шорохом скользнула вниз, и этот звук почему-то показался особенно громким, до смущающего интимным.
— ...Я разделся, – пробормотал Чонён, неловко прикрывая пах рукой и опасливо глядя на Дохона.
Ему снова стало трудно сдерживать феромоны — омежий запах, густой и тёплый, самовольно наполнил комнату. Дохон ничего не сказал, но Чонён знал — он это чувствовал. Несомненно. Даже если не дал ни единого внешнего знака.
Они давно развелись, стали чужими, и всё же старая привычка — ощущать себя слабым рядом с ним — по-прежнему сидела внутри, глубоко, будто вплавленная в кости. Чем более безупречным казался Дохон, тем болезненнее Чонён воспринимал собственные несовершенства. И потому, даже тогда, когда был влюблён до боли, где-то в глубине всегда жило одно неотвязное чувство: «я хочу сбежать».
Так и сейчас. Ему хотелось спрятаться. Уйти туда, где взгляд Дохона не сможет его достать.
Дохон отступил на шаг, полуприслонился к краю стола и, скрестив руки на груди, начал молча разглядывать Чонёна. Взгляд был спокойным, оценивающим — почти деловым.
Чонён застыл, не понимая, что значило это молчание. Он всегда был пассивным в постели. Восприимчивым. Ведомым. И сейчас, стоя перед ним обнажённым, он не знал, что должен делать.
Но там, где его касались глаза Дохона, кожа будто начинала гореть.
«Он хочет, чтобы я подошёл? Или… сделать что-то ещё? Прямо здесь?»
Не зная наверняка, Чонён поднял голову. Встретился с его взглядом. Чёрные, глубокие глаза — знакомые до дрожи.
Дыхание перехватило. Но он не отвёл глаз.
Чонён помедлил, потом медленно, с явной осторожностью шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Третий — и расстояние между ними сократилось до предела. Их лица оказались почти вплотную.
Дохон, всё это время неподвижный, наконец поднял руку и провёл пальцами по его плечу, затем — к ключице. Прикосновение было лёгким, но ощутимым, почти небрежным. И всё же от него по телу прошёл электрический разряд. В нос ударил едва заметный запах альфа-феромонов.
— Нгх… — сдавленный звук вырвался сам собой.
Он коротко вдохнул, растерянно оглянулся — будто ища спасения. Сердце билось с такой силой, что он испугался: вдруг Дохон это услышит?
— О чём вы думаете?.. — не выдержав тишины, Чонён набрался храбрости и задал вопрос первым.
Дохон чуть склонил голову набок, взгляд скользнул по его щеке, всё ещё розовой от смущения.
— Думал… можно ли трогать пьяного человека.
— Я совсем не пьян! — вспыхнул Чонён мгновенно.
Ему не хотелось снова быть в долгу у Дохона. А уж рассчитывать на его снисхождение — тем более. «Даже если я и был пьян — это не повод не выполнить свою часть сделки. Сегодня — особенно.»
Контракт был подписан. Раз уж он согласился на условия спонсорства, то не собирался юлить или уклоняться. Они договорились на обмен — и Чонён намеревался сдержать своё слово, выполнить условия до конца.
— Верно. Выглядишь вполне трезвым, — согласился Дохон, откликаясь на его твёрдую реплику. — Я уж подумал, если ты даже не сможешь сам раздеться, придётся всё отложить.
— Не придётся, — голос Чонёна дрожал, как и всё его тело, но прозвучал неожиданно твёрдо.
Услышав это, Дохон едва заметно напрягся — желваки затаились под кожей. Он медленно убрал ладонь, скользившую по ключице Чонёна, и подушечкой пальца очертил контур его верхней губы. Легкое, едва ощутимое прикосновение. В ту же секунду Чонён поднял руки, обвил его шею и поцеловал.
Поцелуй был резким, решительным — неожиданно смелым для него. Настолько, что глаза Дохона распахнулись от удивления. Но на мгновение. Уже в следующем он приник к губам Чонёна с жадностью, почти с голодом, словно хотел вобрать в себя всё — дыхание, дрожь, вкус. И, не отрываясь от поцелуя, резко толкнул его назад.
— Ммм... хм... нгх... — каждый его шаг, каждый толчок, заставляли тело Чонёна пятиться. Он невольно отступал, теряя устойчивость, пока их сплетённые тела не достигли края кровати, и его бедра не упёрлись в матрас.
— Ах! — едва слышно сорвалось с его губ, когда Дохон подтолкнул его, и он рухнул на постель. Обнажённое тело утонуло в мягких складках простыней.
В одно мгновение их тела разъединились. И вместе с этим Чонён остро ощутил, как холодно стало без тепла Дохона. Он рефлекторно съёжился, поджав колени, но Дохон тут же навис над ним, мощным цельным силуэтом, медленно разводя его длинные напряжённые ноги.
— Ты... о чём думаешь? — тихо спросил Дохон, глядя ему прямо в глаза и расстёгивая ремень на брюках.
У Чонёна закружилась голова. Казалось, всё напряжение за день собралось в один тугой узел под грудной клеткой. Он действительно верил, что вино притупит ощущения, поможет собраться с духом... Но теперь, лёжа под ним и глядя снизу вверх, он чувствовал, как нерв натянулись до предела.
— Я думал... что мои феромоны слишком сильные... — выдохнул он, чуть слышно. — Вдруг вы посмеётесь... скажете, что я отвратительный... не умею себя контролировать?..
Он знал, что должен говорить честно. Дохон сам этого требовал. И потому, несмотря на стыд, произнёс это вслух — почти шёпотом.
— Я ведь обещал, что не буду, — спокойно ответил Дохон и одним движением стянул ремень, бросив его на пол.
«Я боюсь... что ты подумаешь обо мне что-то не то».
Он уже показал ему всё — феромоны, дрожь, потерю контроля. Без подавителей, без прикрытий, в самой настоящей течке. И теперь, возможно, Дохон посчитает его нынешнее состояние вполне терпимым — в конце концов, по сравнению с тем, что было, сейчас он держался почти идеально.
Но, стоило об этом подумать, как в голове всплыл другой вопрос — неуловимый, до странного простой, но почему-то раньше ни разу не приходивший ему в голову. И чем дольше он лежал, чувствуя на себе вес Дохона, тем яснее формулировалась мысль:
«А гон у него вообще бывает?..»
За всё время их брака Чонён не видел ни малейшего намёка. Ни запаха, ни феромонной волны, ни всплесков раздражительности или желания — ни одного характерного симптома. Дохон всегда оставался собранным, спокойным, будто у него были отключены всякие биологические циклы.
— А вы, директор... как вы справляетесь... во время гона? — тихо спросил Чонён, чуть ёрзая под ним. Дохон не наваливался всем весом, но поза оставалась неудобной — тело быстро затекало, и в глубине груди нарастало какое-то странное беспокойство.
В ответ Дохон лишь сильнее сжал его бёдрами, плотно прижимая к постели — уверенно, без лишних движений, словно отмечая границы, внутри которых Чонён теперь находился. Как охотник — мягко, но неотвратимо. Он не дал ему даже повернуться, не говоря уж о том, чтобы выскользнуть.
— Почему ты спрашиваешь? — голос прозвучал спокойно. — Хочешь помочь?
— ...А нужно? — не сразу поняв, к чему тот клонит, Чонён моргнул, растерявшись. «Он имеет в виду, что я должен буду помогать ему в будущем?.. Это... часть обязанностей?»
Дохон медленно ослабил узел галстука, всё ещё туго сжимавший его шею. Казалось, он наслаждается тишиной между вопросом и ответом. Затем уголки его губ чуть приподнялись — не в улыбке, а скорее в тени усмешки, будто вопрос Чонёна показался ему наивным.
— Ты не справишься с моим гоном, — произнёс он негромко, отшвырнул галстук в сторону и склонился ниже, ловя его губы в новом поцелуе.
Он целовал его медленно, с растянутой, влажной глубиной, не оставляя воздуха. Чонён, отвечая, всё же не мог отогнать лихорадочную мысль: «Не справлюсь?… Это что, значит, он просто... находит другого омегу в такие дни? Того, кто может удовлетворить его, если я — нет? Это... возможно? В контракте ведь не было ни слова о верности…»
Он знал, что не должен об этом думать — не сейчас, когда поцелуй становился всё настойчивее, когда язык Дохона снова скользнул ему в рот, а ладонь легла на его живот, тёплая, уверенная, гладящая. Но мысли цеплялись одна за другую, мешались, скребли изнутри.
— Аут, — тихо произнёс Дохон и, уловив его отстранённость, легонько прикусил нижнюю губу, возвращая внимание к настоящему.
Это сработало. Чонён вздрогнул, распахнул глаза — и тут же снова прикрыл их, чувствуя, как их языки сливаются в новом, глубоком поцелуе. Его рука скользнула вверх, обвивая шею Дохона, пальцы сжались на затылке. Он старался сосредоточиться на ощущениях, не думать ни о гоне, ни о других омегах, ни о строках контракта.
Каждое движение — от пальцев по талии до едва уловимого нажима на губы — отзывалось в теле дрожью, будто от внутреннего жара. Он чувствовал, как участилось его дыхание, как отозвалась кожа под ладонями, и как, наконец, феромоны Дохона прорвались сквозь сдержанность, плотной волной накрыв пространство между ними.
— Ммм... — Феромоны, до сих пор почти незаметные, вдруг стали ощутимее. Теплой плотной волной они разлились в воздухе, словно напоминая, кто здесь держит контроль.
Совсем недавно он с удивлением понял, что Дохон хорош не только в сексе — но и в поцелуях. Тонких, выверенных, уверенных. Он всегда знал, когда позволить отстраниться, дать передышку, а когда — довести до самой грани, оставляя в мучительном ожидании. И, похоже, именно эта игра ему особенно нравилась.
— Хаа... хаа... — Чонён отвернулся, вырвав дыхание, которое вдруг стало тяжелым, рваным.
Дохон без возражений отпустил его губы, но тут же сжал обеими руками его ягодицы — сильно, почти властно.
— Ах!.. П-постойте! — Чонён резко распахнул глаза и вцепился ему в плечи, вздрогнув от неожиданного нажатия.
Он ведь дал себе слово — больше не быть пассивным. Не повторять ошибок прошлого. Раз уж согласился на эту «сделку», значит, должен был участвовать в ней по-настоящему, а не просто позволять вести себя за руку, как прежде.
«Я ведь и выпил-то для того, чтобы не вести себя как невинная девица!»
Дохон уже давно вошёл в номер, уверенно взял инициативу, а раздетым по-прежнему оставался только он. Чонён. Лежащий, застенчиво прижатый к простыням. «Нет... я не хочу, чтобы всё опять закончилось тем, что я просто лежу».
Он поднял взгляд, в котором теперь горела решимость. Глубоко вдохнул и твёрдо произнёс:
— Директор... ваша одежда... Позвольте мне вас раздеть.
Дохон задержал на нём взгляд и вместо ответа медленно опустил голову, коснувшись губами сначала его ключицы, затем шеи, подбородка. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от этого только острее.
— Попробуй, — прошептал он, опускаясь к самому уху. Голос звучал хрипло, чуть ниже, чем обычно — одобрение и вызов в одном дыхании.
И пока Чонён приходил в себя от этих слов, Дохон уже осыпал поцелуями его шею, плечи, впадину у основания горла. Тихие, влажные звуки, что раздавались у самого уха, будто пьянили. Чонён сжал пальцы, потом разжал, пытаясь взять себя в руки, и принялся за пуговицы на его рубашке.
— Хаа... Д-директор! Там... не надо... — выдохнул он, когда язык Дохона скользнул по коже под мочкой уха. Он дёрнул плечом, рефлекторно, но не оттолкнул — просто замер.
На миг. Всего на миг. А затем снова продолжил — торопливо, сбивчиво, но с нарастающей уверенностью. Пальцы скользили по пуговицам, одна за другой, пока ткань не распахнулась.
Он положил ладонь на обнажённую грудь. Кожа под пальцами была горячей и твёрдой. И в тот момент, когда страх наконец отступил, тело Чонёна будто вспомнило, как двигаться. Он провёл рукой вдоль груди, затем, немного привстав, коснулся подбородка губами, а после — кончиком языка. Чуть влажно, почти игриво. Он чувствовал, как Дохон дышит — тяжело, глубоко. Грудная клетка поднималась под его ладонью всё быстрее.
— Хаа... — выдохнул тот глухо, и, не дожидаясь продолжения, стянул с себя рубашку. Только теперь Чонён увидел его полностью.
Грудь, плечи, живот — всё было обнажено, и зрелище оказалось куда мощнее, чем он ожидал. Чонён замер, будто завороженный, вглядываясь в это тело сверху вниз. Мощное, рельефное, будто выточенное. Широкие плечи, чёткие линии мышц, проступающие под кожей. Даже ключицы — те спускались от кадыка вниз, чётко очерченные, тяжёлые.
Хотя они оба были мужчинами, Дохон казался из другого мира — массивный, плотный, чуждо идеальный.
За три года брака он так ни разу и не позволил себе по-настоящему разглядеть тело Дохона. Тогда, в самом начале, он был слишком напуган, зажат страхом и неловкостью. Он просто лежал, стараясь не дышать глубоко, мечтая лишь о том, чтобы всё поскорее закончилось.
Теперь же, впервые за всё время, он смотрел по-настоящему. И всё казалось ему почти незнакомым — чужим, недоступным, но в то же время завораживающим.
Дохон уловил его взгляд и усмехнулся, наклонившись ближе:
Чонён сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, и медленно кивнул, не отводя взгляда.