Экс-спонсор (Новелла) | Глава 87
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Звуки застряли в горле, задавленные паникой. Всё, что Чонён знал о Дохоне — безупречная сдержанность, властная холодность, молчаливая сила — рассыпалось в прах. Высокомерный уверенный доминантный альфа — да, это всё был он. Всё ещё он. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в одно из этих определений.
Дохон стоял на коленях между его разведёнными ногами, уткнувшимся лицом в самую постыдную часть его тела, и жадно вылизывал языком вход.
Это казалось нереальным. Сюрреалистичным. Пугающе настоящим.
— Ааа… — вырвалось из Чонёна, сорвавшись где-то на грани стона и всхлипа.
Каждое движение языка ощущалось с пугающей отчётливостью. Дохон не просто облизывал — он продавливал складки, скользил внутрь, обводил языком по контуру. Горячее дыхание и липкая влага покрывали кожу между ягодицами, смешиваясь с его собственной смазкой. Чонён дергался, пытаясь оттолкнуть его плечо. Но все было бесполезно. Его тело, сдавленное под тяжестью чужих ладоней, не поддавалось. Дохон только крепче прижал его, будто наслаждался беспомощностью.
Пальцы Чонёна беспорядочно скользили по плечам, срывались, но это ничего не меняло. Чем сильнее он пытался вырваться, тем крепче становилась хватка. Дохон впивался в него языком — грубо, глубоко, с намерением раздвинуть, вскрыть, пробраться внутрь.
В следующий миг язык проник так глубоко, что Чонён вскрикнул, выгибаясь. Вход сжался, затем дрогнул, отзываясь на каждое движение. Мышцы подрагивали, разгорячённые, чувствительные, как будто всё его тело было сведено в одну точку.
— Почему? — глухо, не отрываясь, проговорил Дохон, дыхание обдало внутреннюю поверхность бедра.
Единственным желанием Чонёна было сбежать. Куда угодно, хоть голым, хоть ползком — только бы вырваться. Он лежал раскрытым, вывернутым, выставленным напоказ. Вся самая уязвимая часть тела, то, что прятал даже от себя, теперь была захвачена, осквернена языком Дохона. Он никогда — ни разу за все годы — не был так тронут. Ни в физическом, ни в эмоциональном смысле.
«Зачем он это делает? — металось в голове. — Никогда… за всё время ни разу не было ничего подобного, настолько первобытного, постыдного».
— Гряз… но же… — хрипло выдохнул он, едва справляясь с дыханием. — Ххк…
Слова распадались. Голос дрожал. Тело продолжало отзываться на прикосновения, плоть пульсировала, мышцы рефлекторно приоткрывались, пуская внутрь, а потом судорожно сжимались — и именно от этих движений возникало удовольствие, которым невозможно было сопротивляться.
— Не грязно, — ровный голос Дохона не допускал возражений.
— Н-не говорите… Пожалуйста, не надо… — пробормотал Чонён, замотав головой. Ощущение его дыхания там было невыносимо.
Дохон, наконец, отстранился. Поднял голову, посмотрел прямо на всхлипывающего Чонёна.
— Но твоё лицо не похоже на лицо того, кому это не нравится, — заметил он с холодной усмешкой.
Чонён едва удержался, чтобы не ударить его. Или не закричать. Вместо этого он сжал губы, с трудом справляясь с дыханием, и, выдыхая через дрожь, выдавил:
Он говорил это, потому что не знал, как иначе прекратить происходящее. Либо пусть добьёт, либо отпустит. Но это между — между унижением и наслаждением — сводило с ума.
— Ещё рано. Ты не расслаблен, — ответил Дохон, поглаживая большим пальцем вход. Он стал тёплым, влажным, податливым. Язык сделал своё: фаланга пальца вошла легко, без сопротивления, но этого было слишком мало. Не для того, что он собирался в него вогнать.
— Не надо… — выдохнул Чонён, почти неслышно.
В какой-то момент, пока Дохон отстранился, он собрал остатки сил, перевернулся на живот и, тяжело дыша, пополз к краю кровати. Бёдра дрожали, ноги почти не слушались, но он полз — медленно, цепляясь пальцами за простыню.
— Куда это ты собрался? — за спиной раздался ровный, раздражённый голос.
— Ааа! Пустите!.. — выдох срывался в вскрик, когда его резко схватили за лодыжку и потащили обратно.
Дохон, как будто отчитывая за дерзость, шлёпнул его по упругой ягодице. Хлопок вышел звонким, хлёстким, по-злому отчётливым. Затем обеими руками схватил его за бёдра, раздвинул, поднимая и удерживая.
Чонён оказался на четвереньках. Поза была настолько унизительной, что он задёргался, пытаясь опуститься или спрятаться, но Дохон вновь вжался лицом между разведённых ягодиц, сомкнувшись губами на вздрагивающем входе, и язык медленно вошёл внутрь.
— Аахт… Грязно… там… Умоляю… ннгх! Не надо!.. — обрывки слов тонули во всхлипах, срываясь вместе с воздухом.
Дохон прижался ещё сильнее. Его нос упёрся в кожу, в самую середину ложбинки, и Чонён ощущал это очень отчетливо. Кончик языка пробирался глубже, будто хотел добраться до самых внутренних тканей. Он не облизывал — он ел его, пил его, трахал языком, с какой-то извращённой настойчивостью, от которой некуда было деться.
— Ххыып… — Чонён захрипел, едва не зарыдав.
Он умирал. Умирал от стыда. Умирал от того, насколько сильно отзывалось тело. Влажный язык ласкал подрагивающие внутренние стенки, и каждый новый толчок этой скользкой живой плоти вызывал судорогу. Дрожь расползалась по всему телу — от поясницы до кончиков пальцев. Странное мучительное наслаждение скручивало живот, подкатывало к горлу, мешая говорить, дышать, думать.
Мышцы входа непроизвольно сжимались и расслаблялись, словно приветствуя чужое вторжение. Дохон, не обращая внимания на непристойные хлюпающие звуки, лишь слегка наклонял голову, как при поцелуе, и проникал языком всё глубже. Иногда он шаловливо прикусывал нежную кожу.
Всё, что оставалось Чонёну, — это плакать, уткнувшись лицом в простыни. Он уже не сопротивлялся, не пытался спрятаться. Только судорожно вдыхал воздух сквозь всхлипы, разрываясь между стыдом и тем новым, пугающим наслаждением, которое поднималось из самых глубин тела.
Это было другое удовольствие. Не такое, как от проникновения. Оно было скользким, горячим, вязким, странно изматывающим, словно язык Дохона растворял его изнутри, лишая воли. Каждое касание щекотало, выжигало нервы, оставляя за собой дрожащие участки обнажённой чувствительности. Всё тело таяло там, где скользил язык, сжимаясь в беззащитной истоме.
— Нннгх… теперь… правда… можно… войдите, пожалуйста… ххк… Директор… прошу… — бормотал Чонён, едва узнавая собственный голос.
Он повторял это снова и снова, сбиваясь на всхлипы.
Наконец Дохон отстранился и без лишних слов скользнул пальцами вниз, легко вошёл в подготовленный, дрожащий вход.
— Вот так-то лучше, — пробормотал он, удовлетворённо ощущая, насколько мягче податливее стал Чонён.
Не теряя времени, он уверенно перевернул Чонёна на спину. Прижал его бёдра руками и устроился между ними, тяжело дыша.
Только тогда Чонён рискнул поднять взгляд — и краска стыда залила его лицо. Губы Дохона, его подбородок, даже кончик носа влажно блестели. Запах стоял терпкий, густой, пропитанный возбуждением. Неоспоримое доказательство того, что происходило секунды назад.
Дохон больше не мог ждать. Нахмурившись, он взял в руку свой член — большой, пульсирующий, влажный от предэякулята — и приставил головку к нежному, подрагивающему входу.
На этот раз влажные стенки приняли его без сопротивления, с дрожью, и жадно обхватили головку.
— Чонён-а, — тихо позвал его Дохон.
Он двигался медленно, проталкивая внутрь каждый сантиметр своего горячего налитого члена, из-за чего тело Чонёна отзывалось мелкой дрожью. Хриплый голос, зовущий его по имени, обдал жаром нежное ухо.
— Даже если я сделаю тебе больно… ххх, — с трудом выдохнул он, цепляясь за остатки самоконтроля.
Изначально вход был податлив, но с каждым миллиметром, с каждым новым движением вперёд сопротивление возрастало. Тугое внутреннее тепло сжималось вокруг него, и от трения боль нарастала. Чонён судорожно всхлипывал, прикусывая губу, чтобы не закричать.
Дохон поднял его лицо, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. Его глаза были тяжёлыми, тёмными от желания, и в то же время странно спокойными.
Он провёл языком по искусанным губам и шёпотом произнёс:
— Я обо всём позабочусь потом. Вылечу. Не бойся.
— …Что?.. — непонимающе переспросил Чонён, задыхаясь.
В следующую секунду Дохон резко вогнал член до конца — одним жёстким, безжалостным толчком.
Крик Чонёна пронёсся по комнате, отражаясь от стен, сливаясь с глухим влажным шлепком их тел.
Насильно растянутые стенки внутри судорожно сжались вокруг вторгшегося до конца члена, обхватывая его туго, отчаянно, будто пытаясь удержать и вытолкнуть одновременно.
Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как сладко и болезненно его обжимает дрожащий Чонён.
— Ах… Директор… Подождите… Мне слишком… — сдавленно прохрипел он, задыхаясь и широко раскрыв глаза.
Лицо его застыло в выражении смеси боли и потрясения.
«Язык помог... не так больно, как вначале... но всё равно больно. Господи, внутри так горячо. Он… он вошёл… до конца… Невероятно».
Внутри всё горело, но под этой болью начало теплиться странное глубокое ощущение: едва уловимое тепло, медленно расползающееся по низу живота.
Дохон ждал. Он чувствовал, как напряжение в теле Чонёна постепенно ослабевало, как судорожные спазмы сменялись тяжёлым, натужным принятием. Только когда мышцы чуть расслабились, он медленно отстранился. Но лишь на миг — чтобы снова вонзиться в него резко и до конца.
— Ха-ыт! Ыын! Хааак!.. — сорвалось с губ Чонёна.
Тело дрожало под каждым толчком, под каждой новой волной боли и трепетного болезненного наслаждения. Каждый раз, когда твёрдый горячий ствол вбивался до упора, внутренности сжимались, болезненно принимая эту полноту.
Дохон не давал передышки. Его бёдра мощно и яростно ударялись о внутреннюю поверхность бёдер Чонёна, каждый раз вбивая в него новый всплеск ощущений. Шлёпающие звуки кожи о кожу, их стоны, сливались в единую тяжёлую мелодию.
Ноги Чонёна сами собой обвились вокруг талии Дохона, неосознанно, судорожно, будто тело само пыталось втянуть его глубже, удержать.
«Поцелуй… хочу поцелуй…» — стучала в голове единственная ясная мысль.
Он не мог говорить. Только жалобно, срываясь, тянулся руками к его лицу, грудной клетке, цеплялся за кожу.
Наклонился и захватил его губы резким, влажным, требовательным поцелуем.
Поцелуй был глубоким, голодным, яростным, их языки переплелись в хаотичном, почти зверином танце. Воздух между ними был горячим, пахнущим феромонами и потом. Чонён судорожно вцепился в его плечи, требуя ещё больше, еще глубже.
Концентрированные феромоны Дохона взорвали его сознание, окончательно лишая сил сопротивляться. Чонён срывался на стоны прямо в его рот, задыхался, когда их губы размыкались, тут же хватал его снова — за подбородок, за губы, за шею, осыпая влажными, требовательными поцелуями, цепляясь за него всем телом.
В ответ Дохон резко вжал его плечи в матрас, придавил всем своим весом и снова толкнулся бёдрами вперёд, вбиваясь так глубоко, что у Чонёна захватило дух.
— Аыыт!.. — судорожный стон сорвался с его губ.
— Пьяный и бесстрашный, — прорычал Дохон, неотрывно глядя на него сверху вниз, с тем хищным выражением лица, от которого хотелось и дрожать, и вцепиться в него крепче.
— Не потому что пьяный… — выдохнул Чонён, цепляясь взглядом за его глаза. — Я… я хотел вас поцеловать… нх…
Он говорил сквозь стоны, голос дрожал, но в нём прозвучал вызов, тонкий, едва уловимый. Он чувствовал, как вместе с телом распаляется и разум — смешанный эффект феромонов и алкоголя рвал его изнутри, разгоняя страх, превращая его в жажду.
— Хаа… — Дохон тяжело выдохнул, склонившись ближе.
— К тому же… вы ведь тоже сейчас не в себе, да? — добавил Чонён, уже тише, почти шёпотом, но не отворачивая взгляда.
«Что со мной не так?» — металась мысль. Только что он боялся, умолял, а теперь злился, что не может быть активнее. Эти жёсткие беспощадные толчки, причинявшие боль, сводили его с ума. Больно — да. Тесно — невыносимо. Но это было живое, настоящее. Никакого равнодушия. Никакой холодной обязанности, как раньше. Только плоть, дыхание, чужая жажда.
И мысль о том, что Дохон, хотя бы сейчас, полностью поглощён им, пусть даже в гоне, приносила какой-то скрытый жадный восторг.
Не выдержав, Дохон снова впился в его губы.
Находясь всё ещё полностью внутри, он вжал его бёдра к себе, доводя движение до предела, а потом медленно, мучительно вышел наружу, оставляя за собой ощущение нестерпимой пустоты.
— Хх… аан… — срывалось у Чонёна, каждый раз, когда толстые, налитые вены члена цеплялись за нежные растянутые стенки.
Тело, предательское и горячее, подстраивалось и принимало в себя Дохона. Мышцы сами сжимались и отпускали в такт толчкам, подгоняя его обратно внутрь. Влажные трепещущие стенки, казалось, сами тянули его за собой, когда Дохон выскальзывал почти до конца, и с тяжёлым толчком снова вбивался внутрь.
— Хах… хах… — дыхание Дохона было тяжёлым, рваным, уже близким к краю.
Он выпрямился, без усилий перехватил его ноги, закинул на свои плечи, раздвигая Чонёна ещё шире, открывая его перед собой полностью. И сразу же стал вбиваться еще глубже, безжалостнее и ритмичнее.
Ягодицы Чонёна, натёртые докрасна, подрагивали от силы ударов. Теперь его вход поддавался без сопротивления, разгорячённая плоть сама принимала каждое движение, сливаясь с ритмом, который диктовал Дохон.
Шлёпающие звуки становились всё громче, вязкими от скопившейся смазки, покрывавшей их бедра. Тело Чонёна тряслось от натиска, бёдра безвольно дрожали в воздухе в такт толчкам.
Дохон, стиснув зубы, не сводил взгляда с его лица — искривлённого, затуманенного наслеждением. Каждый новый вход вызывал судорогу по всему телу Чонёна, волна за волной разбивая его сопротивление.
Смазка капала с соединённых тел, вязко стекала вниз, пачкая простыни. Влажные шлёпки и стоны сливались в одно сплошное биение.
Дохон сам уже был на грани. Его член, налитый кровью до тупой сводящей боли, требовал разрядки. Инстинкты полностью захватили контроль. Он толкался сильнее, грубее, жёстче, вбиваясь так глубоко, как будто хотел раствориться в этом тёплом дрожащем теле.
В тот момент, когда тяжёлая пульсирующая головка члена вошла до самого конца, Чонён не выдержал. Судорожный рваный стон вырвался из груди, и он кончил первым, не в силах ни остановиться, ни сдержаться. Белая горячая жидкость с силой брызнула между их телами, перемешиваясь с потом и смазкой.
В ту же секунду Дохон последовал за ним.
— Ха… Ю Чонён… Хххуу… Ю Чонён… — он скрипел зубами, шепча его имя голосом, сорванным, животным, ни на что больше не способным.
Оглушительное наслаждение волной пронеслось по телу Дохона. Он с яростным рыком вогнал член ещё глубже, до предела, так, что бедра Чонёна вздрогнули от силы удара. Семя горячими обжигающими толчками заполнило его изнутри.
Из-за гона и возбуждения оргазм оказался долгим, куда более тяжёлым, чем обычно. Он продолжал пульсировать внутри, продолжая изливаться все глубже, в самое нутро.
— Директор?.. Что это?.. Аах!.. — испуганно прошептал Чонён, едва отдышавшись.
Он попытался пошевелиться, но тут же вскрикнул: внутри живота что-то странно раздулось, нарастая болезненным давлением. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, но Дохон удержал его крепче.
Член у основания резко расширился, образуя узел, прочно сцепивший их тела.
— С-странно… ах, больно… ннн… пожалуйста, подождите…
— Ххх… скоро закончится, — только и смог выдохнуть Дохон, тяжело, натужно дыша.
Он склонился к его ноге — белой, гладкой, всё ещё закинутой себе на плечо — и начал вылизывать её влажными отчаянными движениями языка и губ. Иногда он вгрызался зубами в голень, в лодыжку, как зверь, не способный отпустить добычу.
Чонён зажмурился, лёжа под ним в неудобной раскрытой позе, не в силах ни сопротивляться, ни спрятаться. Внутри живота ощущалась тяжёлая ритмичная пульсация — сперма продолжала заливать его медленными глубокими толчками.
Тело вздрагивало в такт этим движениям, будто пытаясь выжать все без остатка.
Наконец, спустя, казалось, вечность, Дохон почувствовал, как узел начал медленно спадать, возвращаясь к обычному размеру. Жар постепенно спадал. Он всё ещё был напряжён, хотел еще.
Он медленно развёл бледные подрагивающие ноги Чонёна еще шире, провёл ладонью по его бедру. Гладкая кожа была горячей и влажной.
Он уже собирался снова начать двигаться — пусть мягче, медленнее, но снова, снова заполнить его — когда заметил:
— Ю Чонён?.. — позвал он тихо, коснувшись его лица.
Дохон взял его за руку, переплёл их пальцы между собой — у Чонёна были мягкими, безвольными, как у тряпичной куклы.
— Чонён-а, — позвал он тише, уже чувствуя, как в горле поднимается тяжёлый ком.
Но Чонён ничего не ответил. Дохон замер.
Только спустя долгое мгновение он понял: Чонён потерял сознание.