В дверь постучали, когда семья уже проснулась и собиралась завтракать. Машка вскочила и побежала к двери со словами: «Это ко мне!» Через несколько секунд она вернулась в комнату и растерянно пробормотала:

— Там милиция...

Сергей Судин побледнел. Надя, которую неделю с ним не разговаривала после инцидента на поминках, встревоженно спросила:

— Что случилось, Серёж?

В ответ он лишь пожал плечами и прошёл в прихожую, прикрыв дверь на кухню, где сидели все домашние. Лёха продолжил молча есть.

— У папы проблемы? — спросила Маша у матери.

— Не переживай, ешь. Всё нормально.

Скоро послышался щелчок входной двери, и ещё через секунду вошёл и Сергей. На его лице читалось облегчение, но ему явно было что сказать семье.

— Не волнуйтесь, у нас всё нормально, — он оглядел всех вокруг и остановил взгляд на племяннике. — Митьку взяли!

— Что такое! — воскликнула Надя и взялась за голову. — Что он натворил?

— Помнишь, он хвастался, что начал зарабатывать? — он пристально посмотрел на жену и замолчал, будто ожидая одобрительного жеста. — Так вот, его наняли красть домашний скот, чем он с подельниками вроде Суткина и промышлял. Попались паразиты! Нам с тобой нужно будет в отделение явиться.

— А ты как будто бы и рад... — тихо произнесла Надя и подошла к окну.

— Я-то как раз не рад. Твой родственник мне таких пятен в биографию и карьеру добавит, что долго расхлёбывать буду.

— Тебе бы всё карьера! Хорошо хоть опеку сняли, — взмахнула руками Надя. Ради Маши и, теперь получается, и Лёши, она с мужем продолжала жить. Но слишком хорошо было видно, что в семье разлад. Даже встреча Нового года, казалось натянутой и все рано разошлись спать.

Лёшка встал из-за стола, поблагодарил за завтрак и сказал, что пойдёт гулять. Маша отказалась, сказав, что ей нужно заниматься английским.

Он вышел на улицу и пошёл по тротуару вдоль бесконечных серых стен и припаркованных вплотную автомобилей. Судины часто ругались, он вообще не понимал, как Маша может жить среди постоянных конфликтов родителей. Ему показалось, что она вовсе не обращает внимания и привыкла. А он не мог привыкнуть ни к жизни городской, ни к семейным скандалам. Ложился спать на диване в гостиной и глазел полночи на шторку, через которую рассыпался свет уличных фонарей, а где-то за стеной шумела вода в туалете. «Как они тут живут?» — задавался он обычно вопросом, переворачиваясь на другой бок к спинке дивана, и, наконец, засыпал.

Порывшись в кармане, он достал пуговицу отца и покрутил в руках. С ней легче переживалась тоска. Что бы он сейчас делал дома? Пошёл бы проведать родителей, помог бы по хозяйству Раисе Павловне. Её ведь попросили поухаживать за скотиной, оставшейся без хозяина, пока не найдут покупателя. Митьке не доверили, после поминок он куда-то запропастился, а теперь и вовсе отправят в тюрьму. Лёха, петляя по лесополосе и пиная пустую жестяную банку, всей душой хотел вернуться домой.

Понимал он одну вещь: никак не удавалось перестроить свою жизнь на новый лад. Дома все нервничали, а непонимание лишь усиливалось в жизни семьи. Машка совсем охладела к брату, и он ходил с мыслями о том, что делает не так.

Тётя Надя стала растерянной, сидела в своих мыслях и племяннику приходилось окликать её по нескольку раз. Будто ей предстояло принять какое-то важное решение. Не выходило у него из головы, что сплавят его в интернат.

Однажды тётя Надя уехала на весь день. Тут мальчик и решил, что уехала договариваться с опекой, чтобы устроить его в казённый дом, как дед иногда называл места, где содержали людей против их воли. Лёшка твёрдо решил бежать. Он вернётся в деревню, а что будет дальше, он не думал.

С антресоли он вытащил старый зелёный рюкзак, бросил туда банку солёных огурцов, отломил хлеба, набрал воды и взял спички. Падал сырой снег, и было не очень холодно. Он знал примерно, куда нужно двигаться, чтобы прийти в деревню. Понимания, что будет говорить, когда вернётся, у него не было, да что уж там: сколько ему предстояло идти и близко не знал. Дальше он двинулся по дороге, которую запомнил. Благо, что дом Судиных был в частном секторе, в живописной части города, переходящей в лес. Через него Лёшка и решил срезать путь, свернув с дороги.

Раиса Павловна собиралась поить корову. Не спеша она шла с ведром к сараю, иногда останавливалась, поправляла тяжёлые «учительские» очки и шла дальше. В этот момент подъехала машина.

— Здравствуйте! — сказала Надя, направляясь к женщине. — Вы заняты, смотрю. Может, помочь?

— Нет-нет, спасибо! — великодушная Раиса Павловна взглянула с улыбкой на худощавую Надежду. — Вы лучше пройдите в дом. Там сосед натопил как в бане. Согрейтесь и чайник поставьте, а я сейчас приду.

— Хорошо! Спасибо вам! — с теплотой в голосе сказала Надя. Женщина отмахнулась и, улыбнувшись, взяла ведро и пошла дальше.

Дома и вправду было очень жарко, и Надя открыла форточку. У печи лежали горкой дрова, а огонь гудел в топке. Она поставила чайник и достала из сумки шоколадные конфеты.

Скоро вошла Раиса Павловна. Она не спеша сняла тёплую телогрейку, прошла на кухню, села на стул и сказала:

— Вы по поводу Лёши?

Надя кивнула.

— Я ещё с тех пор, как Петрович слёг, поняла, к чему дело идёт, потому и обратилась тогда к вам. Ребёнок не всё знает, зато хорошо чувствует. Рассказывайте.

— Подскажите мне, что делать? Вы опытный педагог, может, есть какой-то ключик, который изменит Алёшу?

— Вы поспешили увезти мальчика. Он тяжело переживает смерть дедушки, а прибавьте сложный возраст и непростой характер.

— И что же делать? — тихо спросила Надя.

— Стара я, конечно, и собес упрётся, да и Судин ваш не обрадуется. Но чую — справлюсь. Не чужой он мне стал. Михаил Петрович точно был бы не против, — улыбнулась она. — А после школы поступит и дальше сам решит, где и как ему жить.

Зимний день короток. Быстро стемнело. Лёха начал понимать, что всерьёз заблудился. Снегопад закончился, а мороз становился сильнее, ноги окоченели так, что было невмоготу. Страх наполнял всё больше, и не зная, что делать, просто шёл дальше, чувствуя, как растёт тревога и начинает заполнять его голову.

Лёшка сел на корточки и прижался к стволу дерева. Из рюкзака достал банку с огурцами. Он разгрёб снег перед собой, сделав лунку. Потом, как учил дед, надёргал берёзовой коры, наломал мелких палочек и принёс в охапке, высыпав их на расчищенное место. Кора лениво занималась, но вскоре огонёк с тонкой струйкой чёрного вонючего дыма поднялся вверх. Огонь сильнее разгорался, и мальчик засунул кору под шалашик мелких сосновых веток. Скоро и они были объяты огнём. Лёха подкладывал всё больше и больше дров, но старался не перекрывать огню воздух. «А то задохнётся!» — говаривал в таких случаях старик. Тепло начало согревать продрогшего мальчика, тревога немного отступила. На время забыв о проблемах, он расплылся в довольной улыбке. Следом его начал одолевать сон, да такой, что он едва удерживался от того, чтобы не упасть в снег и не подремать минуточку.

Но всё-таки он встал и наломал елового лапника, чтобы потом на него усесться. Сделал себе лежанку и натаскал толстых брёвен, которые смог выдернуть из-под снега и дотащить. Они с трудом нагревались и начинали тлеть, шипя от скопившейся сырости.

Стало ещё теплее и Лёшка не удержался от того, чтобы лечь. Поев огурцов с хлебом, он устроился лёжа у огня и почему-то вспомнил о лисе, которая когда-то к нему приходила в саду. Здесь было очень тихо, и, наверное, тоже были лисы. Незаметно он уснул.

Необъятное небо… только здесь можно увидеть его таким. Пышные травы, поддавшись воле ветра, волнами колыхались на диких заливных лугах. Свистят простой своей песней лесные коньки среди бескрайних полей, раскроенных лесополосами и редкими пышными урочищами. Сейчас ему было так хорошо, как никогда. Он шёл и нёс в кружке воду из родника. На берегу сидел его отец. Мальчик протянул ему кружку, и он поблагодарил его, положив на плечо худую, но тяжёлую руку. Скоро пришла мама, её волосы были распущены и спадали на лицо, она их поправляла и, улыбнувшись, смотрела на сына и мужа. Вся семья отражалась в прозрачной воде Дремучей. Алёша сидел между ними и, казалось, чувствовал их тепло. Будто на ожившей фотографии он увидел себя с родителями. Они молчали, а ему и не нужно было слов, всё было так понятно, как этот чудесный, ясный день, эта чистая вода.

Вместе с матерью и отцом Лёшка вышел на тот самый каменный мост. Было так спокойно и хорошо здесь, в семье. Сейчас ему даже лучше, чем было с дедом.

Внезапно под ногами у матери огромные, каменные плиты, начали вываливаться из моста. Ведь это те самые надгробья, на которых не читались имена! Вдруг он увидел, как одно из них летит в пучину Дремучей вместе с родителями, а на нём  крупными буквами написано «Алёша».

Он проснулся от собственного крика и испуганно начал озираться. Пытаясь пошевелить пальцами, он понял, что он их практически не чувствует. Паника дремлющего ума охватила мальчика!  Ноги не слушались, он начал пытаться встать и как-то начать двигаться. Но выходило плохо, он начал кричать и звать на помощь, но лишь эхом отзывался в пространстве его страх.

В костре краснели догорающие угли. Наконец в пальцах рук и ног появилось легкое покалывание. Они были обледеневшие и напоминали молодые ветви деревьев. Он приподнялся и с трудом встал на ноги. Но почувствовав боль, грохнулся к костру. Непослушными руками и пальцами Лёха подтащил пару бревнышек, положил их в огонь и начал отчаянно раздувать угли.

Тело стало послушным после того, как огонь вовсю заполыхал. Уголёк выстрелил и прожёг дырку в подаренной Митькой куртке. Нужно было идти, теперь пришло осознание, что он едва не замёрз в этом зимнем лесу. Страшный сон не дал ему замёрзнуть. Или родители, вновь пожертвовав собой, спасли его.

Горизонт на востоке начинал краснеть. Дело к утру. Хватаясь за ветви, Лёшка лез через засыпанный снегом лесной бурелом. Куда идти, было непонятно, но хорошо, что ночь отступала.

Он глянул на небо сквозь оголенные лесные макушки. Оно было ещё усыпано звёздами. Красивое, глубокое небо. Оно было так прекрасно, что хотелось смотреть на него до бесконечности.

Вдруг он вспомнил историю. Дед не любил говорить о войне, но однажды  рассказал, как вместе со своим товарищем после очередного боя оказался в каком-то лесу, прямо как он сейчас. И они не знали, как из него выйти. Его товарищ сказал, что нужно найти Полярную звезду и идти на неё.

Тогда старик объяснил Алёшке, как её найти. Мальчик начал осматривать небо в поисках Большой Медведицы и скоро нашёл. Она была не так высоко над горизонтом, и отчётливо выделялась своим ковшом. Потом он увидел и Малую и, наконец, Полярную звезду. Надо же, только сейчас впервые он вспомнил историю, и ту самую Полярную звезду. Ведь раньше никогда ее не искал, даже не думал о ней. Всегда думал, что она огромная. Но звезда оказалась маленькой, неприметной, но способной спасти ему жизнь.

Под утро мороз усилился и заставлял идти быстрее, путеводная звезда то терялась среди ветвей, то куда-то пряталась от взгляда человека. Небо справа становилось светлее, а звёзды тускнели. Впереди промелькнул огонёк. Лёшка сразу понял, что проскочила машина. Впереди дорога! Из последних сил он выбрался на трассу. Куда идти дальше, он не понимал, да и так ли это теперь было важно. Двигаться было легче, чем в снежном лесу, но силы покидали. Навстречу выехала машина, она проскочила мимо, но потом остановилась и сдала назад. Двери открылись, к нему выскочила длинноухая собака, положила лапы на плечо и шершавым, горячим языком начала облизывать ему лицо.

Вслед за собакой вышли двое мужчин.

— Господи ты боже мой! Ты откуда такой?! — послышался голос.

— Из Бережков, Добриков я. Из райцентра иду. — Едва слышно произнёс Лёшка.

— А ну-ка давай его в машину он же  как ледышка! — крикнул мужчина, держа мальчика за руку. Выбежал второй из-за руля и они положили его на заднее сиденье.

— Ну характер! Только у Петровича такой внук мог вырасти! — сказал мужчина своему другу, — ты ведь почти дошёл! Сейчас вот тут направо и ты дома. Лёха покачивался на заднем сидении автомобиля и про себя улыбался. Просто так.

Дома началась суета. Раиса Павловна срочно вызвала фельдшера и следом позвонила Наде.

Скоро пришла фельдшер, дала ему таблеток и укутала в одеяло. Потом ещё пришлось пить какую-то невкусную жидкость. Хлопнула дверь и послышался голос Нади и бас Судина. Внутри всё сжалось, теперь ему точно не сдобровать. Влетит по полной программе.

Первым влетел в комнату Судин. На ходу он скинул пальто и подлетел к племяннику:

— Ты как, Лёха? — спросил он, схватив за руку. Он никогда так его не называл.

— Нормально, — ответил мальчик глядя на взолнованное, раскрасневшееся  лицо дяди.

— Боже мой, Алёш, что ты делаешь?! — задала вопрос тётя и, не дожидаясь ответа, обняла и поцеловала. Потом вбежала Машка  и без слов плюхнулась на кровать к брату и крепко его обняла так, что ему стало больно, но он промолчал.

Потом начались расспросы «что да как». Беглец рассказал всё как есть.  Судин слушал, не перебивая, потом тяжело поднялся, запустил руку в волосы и, ни на кого не глядя, вышел курить. Три женщины начали что-то обсуждать, но Лёха их не слышал, так и уснул в объятиях сестры.

Повезло — Лёха отделался лёгким переохлаждением, фельдшер оставила его под своим присмотром. Шумихи в деревне не было, и всё осталось на уровне болтовни в магазине.

Когда Лёшка поправился, к ним с Раисой Павловной приехали Судины. Сергей тоже приехал — казалось, ему и самому было на руку, что так или иначе пацан останется в деревне. С кем и как тот будет жить, ему было по-прежнему всё равно. Разговор был длинным. Судин молчал. Лишь когда встал вопрос, что опекунству Раисы Павловны могут помешать в собесе, он отмахнулся — и без слов было ясно: чёрт с вами, помогу, только отстаньте от меня.

Когда Лёшка поправился, к ним с  Раисой Павловной приехали Судины. Разговор был длинным. Для мальчика было важным, что он снова будет жить здесь, пока не закончит школу под опекой Раисы Павловны.

Утром следующего дня Лёшка собрался и побежал по хрустящему снегу, вдыхая морозный воздух и радуясь яркому солнцу, которое даже в разгар зимы, казалось, своим скупым теплом делилось с ним. Старую плотину замело, и он даже не заметил, как её прошёл. Показался дом Насти. Он ведь обещал, что они обязательно увидятся...

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

У дома собирались люди. Это были дальние родственники, друзья деда, соседи, а то и просто случайные люди, желавшие бесплатной выпивки. Никого не прогоняли — примета плохая. Возле самого входа три старухи что-то оживлённо обсуждали. Одна из них стояла с лыжной палкой вместо костыля, в мудрёно подвязанном платке, который был так огромен, что для того, чтобы повернуться в сторону, ей приходилось поворачиваться всем телом.

В зале, где ещё недавно стоял гроб, теперь стояли сдвинутые столы разной высоты. С одной его стороны был диван, а с другой — водружённая на стулья толстая доска. Тётя Надя и жена Почечуева Анна накрывали на стол, за которым уже сидел Митька, притащивший с собой мужиков-копарей. Он без конца нудел, выпрашивая у сестры выпить «по чуточку». Но Надежда была непреклонна.

Лёха сидел в кресле в углу и, насупив брови, молчал. Ему не нравилось всё происходящее. Желание взять и уйти было огромным, но что-то его удерживало. Будто почувствовав его настроение, к нему подошла Надя и, нежно положив руку на голову, произнесла:

— Потерпи, Лёш, я понимаю, что тебе всё не нравится. Но из уважения к деду нужно его помянуть.

Он молча кивнул и бросил взор на гогочущего Митьку, который рассказывал свою очередную идиотскую историю друзьям. «Урод!» — промелькнуло в голове.

Скоро стол был накрыт, и Анна, накинув куртку, вышла на улицу и позвала всех к столу. Не прекращая своих разговоров, люди вереницей потянулись в дом, который быстро наполнился холодным воздухом. Лёха поёжился и прошёл туда же. Грузная женщина тётя Маня, что жила напротив, тяжело дыша, села на диван и, положив руку на плечо мальчику, сказала:

— Лёш, давай садись рядом. Я тебя хоть покормлю, а то будешь сидеть голодный. Ты не стесняйся.

Он убрал плечо из-под коротких толстых пальцев женщины:

— Я и не стесняюсь, я у себя дома! — мальчик прошёл в другую сторону стола, ощутив на себе тяжёлый взгляд соседки.

В последний момент в дом вошёл глава сельсовета Семён Акимыч. Долговязый сутулый мужичок с большим носом и вечно растерянной улыбкой на лице. В этот раз он был серьёзен. Повесив бушлат на вешалку, он поправил вечно мятый синий пиджак, подтянул старые, затёртые джинсы, вошёл в зал:

— Здрасьте всем! — кивнул он головой. — Опоздал, дел полно, еле выбрался. Надя встала из-за стола и проводила гостя к его месту. Плотно сидящие гости с трудом подвинулись и едва нашли место. Глава сел на краешек лавки:

— Как ты? — обратился он к Лёхе, сидящему рядом.

— Нормально... — ответил мальчик, пожав плечами. Вот к кому, а к Акимычу у него не было никакой неприязни. Он добрый и безобидный мужик, мог запросто поболтать о чём угодно. Хотя речь его была сбивчива и нестройна, всё же было в ней всегда чуточку больше доброты, чем у остальных.

Придвинув кресло к углу стола, сел за стол Судин. Взяв рюмку водки, первой сказала о деде Надежда. Она говорила недолго, на её глазах выступили слёзы. Люди кивали головой, как бы соглашаясь с её словами. Она села, все выпили. Дальше один за другим вставали односельчане, которым было что сказать. Лёха молча водил вилкой по салату в тарелке. От слов, что он слышал, ему становилось всё тяжелее. Он едва удерживал себя от того, чтобы не встать из-за стола и убежать к реке, поделиться с матерью своей болью. Ведь она бы пришла, точно пришла...

Лёха понимал, что если прямо сейчас уйти, то это ничего не изменит, не вернёт деда. Его задумчивость прервал Митька, который уже порядком напился и начал что-то буровить:

— Дед помер! Он был жадным и злобным... Мне ничего не давал, не помогал! Они с моим отцом ненавидели друг друга...

За столом все молча продолжали жевать, пытаясь делать вид, что ничего не происходит.

— Дядь Дим, не говори так! Ты напился! — встал Лёха из-за стола.

— Чо-о!? — протянул пьяный Митька и тоже вскочил, пошатываясь и едва удерживаясь за плечо мужика, сидевшего рядом. — Ты, сопляк, будешь мне указывать! Да ты вообще никому не нужен! Это я согласился с тобой тут возиться...

— Так! — рявкнул Судин, с силой ударив кулаком по столу. Все вздрогнули. — Дим, успокойся, что ты несёшь, перед тобой ребёнок! — закончил он уже мягче.

— А-а-а! И ты туда же! Значит, тут все святые, а я, значит, не прав, — тон становился озлобленным. — Ты, Судин, заварил всю кашу! Ты дал мне денег, чтобы я приехал сюда и следил за этим щенком! — уже орал Митька, тыкая пальцем с почерневшим ногтем в мальчика, но потом перевёл мутный взгляд на Судина и продолжил: — Он меня даже от уголовки отмазал, чтобы я приехал в эту глушь, лишь бы пацана Надька в свою семью не притащила! Справку сделал, что я закодировался, этих из опеки купил! — обращался он уже ко всем присутствующим. К этому моменту многие уже вышли из-за стола и покинули дом.

Судин встал и, подойдя к Митьке, взял его за шиворот и потащил к выходу.

— Стой! — громко сказала Надя. — Пусть теперь договорит, — сказала она, схватив мужа за рукав, а потом, повернувшись к брату: — Продолжай, Дим.

Глубоко вдохнув, он упёрся рукой в стену и сказал:

— А что тут ещё говорить-то? Этот Лёха муженьку твоему как кость в горле. Вот он и сделал всё, чтобы я стал опекуном, а ты забыла сюда дорогу и занималась своей семьёй. Но видишь — не получилось. — Развёл он руками, деланно вздохнул и заржал. Судин утащил его на улицу.

В доме повисла тишина, лишь мужик-копарь продолжал спокойно есть картошку и наливать себе водку. В какой-то момент он уловил на себе взгляд и положил ложку. Оставшиеся гости вставали из-за стола, благодарили хозяйку и уходили. Лёха уставился в пол и молчал. Надя подошла к нему и хотела что-то сказать, но мальчик сорвался с места и выскочил во двор. На улице кучка мужиков сгрудилась вокруг Судина, который лупил Митьку. Тот падал, ковырялся в снегу, но снова поднимался и пытался напасть на обидчика, но снова получал удар за ударом и падал. На его лице перемешались снег, сопли и кровь.

Следом за племянником выбежала Надежда и, увидев, что её муж избивает брата, бросилась разнимать:

— Вы что стоите, смотрите?! Он же его убьёт! — прокричала она глазеющим мужикам. Она попыталась отбить у мужа Митьку, но тот и её оттолкнул рукой, и Надя упала рядом с братом. Тут очнулись зеваки и, рванув к Судину, заломали ему руки и оттащили. Двое подняли Надю и помогли сесть на лавку. Лёха, ещё минуту назад собиравшийся бежать прочь, развернулся, схватил кусок льда и запулил в Судина, угодив ему прямо в грудь. После этого он подбежал к тёте и обнял её.

— Вам больно, тёть Надь? — спросил он, вытирая ей слёзы.

— Нет, сынок, мне не больно, не переживай... — она погладила его по голове, а у него в душе отозвалось слово «сынок». Она никогда до сегодняшнего дня так его не называла. — Поверь мне, я не знала обо всём том, что мы с тобой услышали.

— Я вам верю, вы только не переживайте! — уверенно сказал Лёха и посмотрел в глаза Наде. Внутри он чувствовал жуткое оцепенение: от всего услышанного ему было до боли обидно и страшно. Но, глядя на свою несчастную тётю, которая тоже оказалась жертвой большого обмана, как и он сам, он пытался быть уверенным. «Как хорошо, что нет Маши. Что бы с ней было, если бы она увидела этот ужас!» — подумал Лёха, вспомнив о своей сестре, у которой разболелась голова и её отправили спать к Почечуевым.

Тётя Надя вечером начала разговор о переезде к ним в город. Она была резкой, но не повышала голос на племянника. Он был просто обязан поехать, так как одного его тут оставлять было нельзя. Она о чём-то поговорила с мужем, закрыв в комнате дверь. Всё указывало на то, что спорить с ней было бесполезно. Да Лёшка уже ничего не хотел.

Последняя ночь в родном доме прошла тихо и спокойно. Лёха протопил печь и заснул быстро, хотя и был на нервах. Он провалился в сон с мыслями о родных. Тётя Надя спала в зале, осталась с ним, чтобы ему не было страшно. Но Лёшке показалось, что дело вовсе не в нём, он мог бы пойти к Почечуевым. События, которые произошли днём, её сильно расстроили, и, видимо, она решила остаться здесь, чтобы всё обдумать. Судин забрал Машу и уехал мрачным. Лишь Митька по обыкновению ушёл пьянствовать дальше как ни в чём не бывало. Он опять обзавёлся деньгами, поэтому его можно было не ждать в ближайшее время. С утра твёрдо решил сходить к Насте, чтобы попрощаться. Он укутался одеялом и уснул.

С утра Лёшка на цыпочках подошёл к старому дедовскому трельяжу с большим зеркалом. Тётя ещё спала. Его волосы торчали во все стороны, лицо опухшее. Нет, подумал он, в таком виде идти нельзя, и начал расчёсываться. Но они были как проволока и не слушались. Пройдя на кухню, Лёха открыл кран рукомойника, и, смочив ладони, начал приглаживать волосы, и они поддались. Затем прошёлся расчёской и взглянул на своё отражение. Вроде неплохо. Умывание ледяной водой тоже помогло, лицо освежилось; потом взял с деревянной полки свою щётку и, обильно нанеся пасту, почистил зубы, которые сводило от холодной воды. Он снова глянул в зеркало трельяжа. «Правильный я какой-то стал?» — поймал себя на мысли Лёха. Раньше и зубы-то чистил раз в неделю.

На улице было морозно. Какая-то нелепая зависть одолевала его сейчас к односельчанам. Они были здесь, и уже ничто не сдвинет их отсюда. Всё предсказуемо и понятно. А тут...

Он вышел за деревню, прошёл злополучный мост, который приходилось преодолевать на тракторе, поднялся в гору, ступая по тракторной колее в снегу. Но вместо привычного маршрута до школы он сразу направился к Насте. Его немного смущало, что он снова придёт ни свет ни заря и будет стучать в дверь, выйдет тётя Аня... «А с каких пор я стал называть её так, а не по отчеству?» — промелькнуло у него в голове.

Все его предположения оказались напрасными. Его подруга уже была на улице и что-то делала у крыльца.

— Привет! — сказал Лёшка, закрывая калитку на щеколду. — Думал, ты ещё спишь.

— Не угадал, — улыбнулась Настя. — Мама уехала в райцентр, а мне поручила спуститься в погреб и достать картошки и маринованных огурцов. Я сочувствую тебе, Алёш, что ты потерял дедушку. Он кивнул и, поблагодарив её, сказал:

— Пойдём я тебе помогу!

Настя была не против. Мальчик по лестнице занырнул в погреб, который был пропитан картофельным запахом, достал всё, что просила подруга, и вылез.

— Я пришёл попрощаться! — не скрывая грусти, произнёс Лёшка, неся тяжёлое ведро.

— Всё-таки уезжаешь... — тихо сказала Настя и переложила банку из одной руки в другую. — Сейчас, подожди. — Она исчезла в доме, а мальчик сел на лавку у крыльца, поставив на порог ведро, оттянувшее руку.

— Проходи за мной! — скоро вернулась она и позвала Лёшку. Настя приготовила две чашки с чаем и положила на стол конфеты.

Они сели за стол и молчали, но не потому, что им не было о чём поговорить, просто повод был нерадостный.

— Насть, я привык к тебе. Ты хороший друг! — наконец выпалил Лёха.

— Я тоже привыкла, и ты тоже хороший друг! — она взглянула на него. — Давай пообещаем, что не будем друг друга забывать, и как появится возможность, то обязательно встретимся!

— А давай! — оживился Лёшка, так обрадованный предложением своей подруги. — Я как смогу, сразу вернусь сюда... к тебе...

— Ко мне домой? — спросила Настя и рассмеялась.

— Ну... я хотел не так сказать... ну... — забормотал он, понимая, что опростоволосился.

— Да поняла, шучу! — успокоила она Лёшку.

Потом они просто сидели и болтали, на какое-то время он вообще отключился от всех неприятностей, что происходили в его жизни. Сейчас он будто вернулся в недалёкое прошлое, сидит с человеком, который стал ему дорог, а дома ждёт ещё один — дед. Но блажь скоро спала, когда он понял, что нужно идти. От этих мыслей становилось не по себе, тяжесть в груди будто мешала ему дышать, и тревога подступала всё ближе. Он проглотил эти неприятные ощущения и, встав со стула, сказал:

— Насть, мне пора! Так не хочется уезжать из дома, от тебя. Мне с тобой интересно. А там я буду один.

— Ну-ну, не падай духом. Найдёшь друзей... — но взгляд её не был таким оптимистичным, как звучал голос. — Мне тоже нравится быть с тобой, и надеюсь, что мы увидимся. Ты мой самый лучший друг! — сказала она и чмокнула Лёху в щёку. От неожиданности у него потемнело в глазах и загорелось лицо.

— Ты такой красный стал! — рассмеялась Настя. Лёшка тоже улыбнулся.

— Смотри! — крикнул он так, что Настя вздрогнула. Его рука указывала на солнце, яркий диск которого преломлялся в морозной дымке, становясь будто надкушенным. Какое-то время они как зачарованные смотрели на это чудо и молчали.

— Солнце играет... — прошептал Лёшка. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

На двери повис замок, старый и тяжёлый. Но ему казалось, что он теперь на его сердце. Будто закончилась большая, интересная жизнь с новыми, едва обретёнными друзьями и, кажется, любовью. А ему так хотелось совершить для неё что-то важное. Жизнь только началась, всегда говорил ему дедушка. И он обязательно приедет и сделает что-то для Насти! Он не сомневался в этом. Но чем дальше они уезжали от Дремучей, тем больше в юном уме зрело вопросов, ответов на которые пока не было.

Сидя на заднем сиденье машины, Лёшка держал в охапке любимые книги, не согласившись «бросить в багажник», как сказал дядя Серёжа. Он прижимал их к груди и вглядывался в заднее окно. Скоро родные места растворились в бесконечных полях, поглотивших Дремучую.

Эпилог

Предисловие и содержание

— С женой думаем переехать в деревню, — говорит он. — Хочется жить осмысленно, заниматься садом, не видеть этой тупой суеты, какой-то бессмысленной беготни. Так хочется от неё уйти.

Устал человек.

Я ему сказал:

— Сначала подумай, откуда берётся суета — от твоего окружения или от тебя самого.

Потому что вижу порой людей, которые едут в деревню, насмотревшись видосов, и начинают там ту же суету — бесконечные стройки, переделки. В итоге устают, продают дом и уезжают обратно или просто всё бросают.

— Нужно всегда держать в уме, что меняешь одну суету на другую, плюс теряешь городской комфорт, — говорю. — Какой тебе нужен результат — ответь на этот вопрос для себя. Может, лучше решить иначе: купить моцик, сменить работу, уехать на иноземный курорт, завести молодую любовницу.

Чувак решил, что всё-таки в деревню.

— Не продаются у вас дома? — спросил он.

Пришлось соврать — уж очень не хотелось, чтобы он поселился рядом со мной.

— Нет, — говорю. — У нас процветают депрессия, повальный алкоголизм и членовредительство.

#переездвдеревню #деревенскаяжизнь #суета #осознанность #выгорание #соцсети #мифыодеревне #упадокдеревни #сельскаяжизнь #разговор #пашагусев

Близился новый год. В школе все только и говорили о предстоящих каникулах. Тётя Надя сказала, что праздник он встретит в кругу семьи, дедушка всё равно спит, а ребёнку в такой день сидеть в одиночестве негоже. Впрочем, Лёха и не спорил.

Он стоял у плиты и варил гречневую кашу. Сегодня старик вёл себя необычно. Казалось, что к нему вернулась ясность. Мальчик помог ему усесться на кровать и отодвинул шторы. Дед улыбнулся и что-то довольно пробормотал. Внук открыл окно, и морозный воздух вмиг наполнил комнату. Глядя на счастливого деда, Лёшка почувствовал, как и его настроение стало лучше, и он укутал старика, чтобы тот не простудился.

К середине зимы ударили сильные морозы, которые лишь изредка сменялись внезапной утренней метелью. Приходилось одеваться и расчищать тропинки.

Прихватив горячую тарелку полотенцем, мальчик пошёл к деду, чтобы его покормить. Он тихо приоткрыл дверь, и тарелка со звоном упала. Дед лежал на постели, одна его рука свисала вниз, вторая — на груди. Свежий ветер продолжал врываться через форточку в комнату и, будто совершив последний круг, унёс с собой уставшую душу старика.

Его будто сковало, он не мог подойти к телу деда. Страх связал по рукам и ногам. Он никогда не видел мёртвых и теперь в оцепенении глядел на его лицо с приоткрытым ртом; на глаза, что смотрели куда-то сквозь потолок — может, туда, где обитала теперь его душа. Он понял, что его самого родного человека больше нет. Недавно он думал о смерти, пытался понять, как она приходит и что бывает потом. И теперь это витало прямо здесь, в воздухе, — самая настоящая, проклятая смерть. Оцепенение спало, когда зазвонил телефон. Мальчик вздрогнул и снял трубку. Это была тётя Надя, которая звонила каждое утро.

— Лёша, привет, у вас там всё нормально? — спросила она.

— Дедушка умер… — дрожащим голосом произнёс он и снова заплакал.

— Так, Лёшенька, не волнуйся только, уже едем. Посиди на кухне, подожди нас…

Он положил трубку и, стараясь не смотреть на деда, ушёл на кухню. Там он сел за стол и уставился в окно. Вся красота дня внезапно иссякла, растворилась окончательно, как и целая человеческая жизнь. Страх охватил мальчика. Что бы он ни делал, какие бы невзгоды ни встречались на его пути, всегда чувствовал рядом поддержку любимого деда. Будто на каком-то ином, неосознанном уровне он получал силы и наставления. Прежде чем что-то сделать, думал о том, а что бы сказал дед об этом поступке. А теперь, когда его не стало, Лёха словно потерял часть себя, остался совершенно один, а все вокруг показались ещё больше чужими, посторонними людьми, которые лишь привычно звали его по имени.

Отеческая забота была лишь у деда; даже когда он был бессилен и уже практически не осознавал себя, уловив взгляд старика, мальчик чувствовал энергию для того, чтобы жить дальше, становиться сильнее.

Скоро началось столпотворение. Приехала скорая, участковый. Все что-то спрашивали, успокаивали. Но Лёха был словно не здесь. Митька, уже поддатый с утра, суетился, создавая видимость уважения к умершему.

Деревенские собрались возле дома. Они сочувствовали Лёшке, который как зачарованный сидел в комнате рядом с телом деда и смотрел на него. «Почему у мёртвых такое спокойное лицо? Может, действительно есть душа, которая обрела покой и, оставляя тело умиротворённым, даёт знак живущим: всё хорошо, не переживайте, там, в ином мире, меня встретили по-доброму».

Потом деда забрали, а Лёшку отправили к Почечуевым. Он к ним совсем не хотел, но в такой момент было не до споров. Когда на следующий день он пришёл домой, тело Михаила Петровича уже лежало в гробу, что стоял в центре зала. Он был одет в костюм, руки лежали на груди.

Послышались разговоры в коридоре. В дом вошли несколько старух в повязанных платках и телогрейках; едва завидев деда, они тут же запричитали на все голоса. Лёхе стало не по себе, он встал и вышел из комнаты.

Не зная, куда себя деть, мальчик скрылся от глаз на заднем дворе, где никого не было. Хотелось уюта и тепла, но теперь его не было нигде. Ощущение одиночества отзывалось тревогой в его уме. Он будто потерял ориентир в глухом лесу, и выхода из него не было. Больше не будет солнечного утра в тёплом дедовском доме, приятной деловой суеты во дворе и омшанике. Никто его не пожурит за безделье или проказы. Ведь даже всё то время, что дед лежал, мальчик свыкся с мыслью о том, что старик уже никогда не будет здоровым, но ведь главное, что он рядом. Воспоминания о нём переносили мальчика в тот счастливый период, когда дед был здоров и они вместе занимались домашними делами, ели простую, но вкусную стряпню, и это была их семья, их драгоценный слиток добра, любви и уважения.

Теперь он чувствовал каждой клеткой своего существа, что он вновь остался один. Тогда, в день своего рождения, его родители умерли, и теперь единственный человек, кому он был нужен, покинул мир. Он запросто может оказаться в семье Судиных, интернате, либо в полном подчинении непутёвого дяди. От самого Лёхи мало что зависело, он даже не представлял, что будет дальше. Участь оказаться в казённом доме, погрузиться в атмосферу жестокости и выживания казалась ему чем-то вроде смерти. А ведь совсем недавно он обрёл друга, настоящего — Настю. Она подарила ему новые чувства, которые он никогда не испытывал. Она стала ему так близка, что мысли о ней определяли настроение всего дня. Ему хотелось, чтобы они непременно были вместе, несмотря ни на какие препятствия. Его мысли прервал оклик тёти.

К вечеру Лёхе предложили снова отправиться ночевать к Почечуевым. Он отказался и решил остаться дома, хотя здесь было очень холодно и печь протапливали совсем чуть-чуть, чтобы не разморозило отопление. Комнату, где в гробу лежал дед, закрыли. Там с его телом остались три пожилые женщины в чёрных платках, которые пришли оплакивать покойного. Какое-то время была тишина, а потом старухи начали голосить и причитать. По коже пробежали мурашки, Лёшке стало не по себе. На кухне две его тёти, Надя и Аня, готовили еду к завтрашнему дню и обсуждали какие-то бытовые вещи. Его комната была прямо напротив зала, где сидели бабки и отпевали. А в комнату деда он не мог даже войти.

Выйдя на улицу, мальчик прошёл на летнюю кухню и там плюхнулся на старый диван, на котором дед любил отдохнуть после дел и накрылся телогрейками. Несмотря на холод, незаметно для себя он уснул. А ведь думал, что так и пролежит до утра, уставившись в окно, через которое проникал слабый свет уличного фонаря.

Среди ночи он вскочил как ошпаренный. Липкий, мерзкий пот успел пропитать одежду, во рту пересохло, мороз тут же сделал своё дело и мальчик совсем замёрз. Лёшка только сейчас понял, что ему снился неприятный, тревожный сон. Он не был кошмарным в прямом смысле — просто всё, что бы мальчик ни делал, получалось плохо. А люди вокруг молчали и с осуждением смотрели на него. Он всё время ходил по каким-то местам, которых никогда не видел, но, возможно, читал о них. Там он всё время что-то случайно ломал, и страх своей никчёмности сопровождал. Чувство вины окутывало тот нереальный мир сумерками или тьмой.

Дома не спали. На улице стояли двое мужчин, они курили и что-то тихо обсуждали. Дыхание успокоилось, он снова лёг, но больше уснуть не смог. Сквозь плотную утреннюю наволочь пасмурного зимнего неба пробивались солнечные лучи, они пробегали по крышам и макушкам деревьев и вновь исчезали.

Лёшка вошёл в дом и в коридоре столкнулся со старухами-плакальщицами. Их провожала тётя Надя и о чём-то с ними оживлённо беседовала. Полушёпотом она сказала Алёшке, чтобы тот зашёл на кухню и поел. Он утвердительно кивнул.

— А ты где был всё это время? — вдруг спросила она.

— Да… там… — отмахнулся он.

Одним глазком Лёха посмотрел на деда. Это был уже не он. Щёки впали, нос уже не казался таким массивным, а от сильных рук остались лишь ослабевшие костяшки.

Только сейчас до Лёхи дошло, что дед так выглядел давно, просто раньше в нём ещё была жизнь. И даже болезнь не в силах изменить образ сильного, мужественного человека, но смерть смогла…

До полудня мальчик занимался разными подсобными делами. Вместе с Почечуевым съездили в лес и там нарубили еловых ветвей, которыми устилали дорогу вслед за гробом. Потом приехали Маша с отцом Сергеем Судиным. Впервые Лёшка почувствовал, как сильно они отдалились с двоюродной сестрой. Разговор не складывался, а то и обрывался, потом они сидели и молчали, глядя в пол. Она становилась статной и красивой девушкой, в глазах которой и близко не осталось прежней наивности и какой-то детской радости, которая раньше всегда была ей к лицу. Особенно когда он в очередной раз старался удивить её какой-то находкой или открытием, потащить в очередную прогулку по своим любимым местам. Будто и не было общего детства у них. Лёшка даже накрутил себе, что Машка задирает нос и как будто бы сторонится его. Так далеки они стали, взрослея.

Лёха всё своё время проводил за домашними делами либо бродил по окрестности, изучая местную природу, историю и всё больше проникаясь мыслью о том, насколько плотно его жизнь уже сейчас вплетается в это пространство. Его буквально разрывало надвое. С одной стороны, он, как и другие подростки, мечтал уехать отсюда в город и жить там, ощущая всю прелесть городских удобств, никогда не вспоминать деревенское прошлое. Видеть горизонт счастливого будущего, а в разговорах обходить стороной своё деревенское происхождение. Именно так, как об этом мечтают его сверстники. Но ему было важно видеть другой горизонт. Тот самый, что виден из его окна: бесконечный простор, разбавленный редколесьем, овраги, окаймлённые посадками сосен и берёз, а не серые многоэтажки напротив. В этот момент он подумал о том, как хорошо, что есть Настя, которая с ним на одной волне…

«Выносят!» — послышалось из толпы людей, собравшихся возле изгороди проводить в последний путь Михаила Петровича Добрикова.

Четверо мужиков вынесли гроб на улицу и поставили на табуретки. Покойному нужно было попрощаться с домом. Люди подходили по одному: кто-то молчал, замерев над телом покойника, кто-то шептал, кто-то, пустив слезу, качал головой и отходил в сторонку.

В этот момент сердце мальчика начало биться всё быстрее и быстрее, ему хотелось разрыдаться, закричать и никуда не отпускать деда, он хотел проснуться и увидеть, как он сосредоточенно растапливает печь. В доме пахнет свежими, принесёнными с улицы дровами и горелой газетой, а он, маленький, в больших дедовских тапках, садится рядом и, прижавшись к мягкой дедовской рубахе с подвёрнутыми рукавами, от которой всегда пахло пчелиным воском, смотрит, как азартное пламя схватывает щепу за щепой, разогревая остывшие в уличной поленнице берёзовые поленья.

Но теперь оставалось лишь идти по хрустящему снегу вслед за гробом. Вместе с сестрой Машей нёс небольшой венок, на котором каллиграфическим почерком было написано «От любимых внуков».

Похоронная процессия остановилась в центре деревни напротив магазина, на пороге которого стояла и курила продавщица, наблюдая за толпой. Со всех краёв потянулись люди. В основном это были пожилые бережковцы, когда-то работавшие и дружившие с дедом. Женщины, укутанные в платки, молча наблюдали за происходящим. В их глазах будто оживали страх и тревога, когда в деревне умирал очередной старик. Каждые похороны они как будто примеряли к себе, рисовали в голове картину: а кто придёт их проводить? А будет ли соседка, с которой они ведут войну который год и обе не помнят о том, из-за чего же она началась.

Похороны собирали народ. Мало осталось поводов встретиться всем вместе. Сельские сходы, которые собирал меланхоличный глава, ничего не решали, а лишь давали выход энергии самым оголтелым бабам и мужикам — драть глотки и обматерить друг друга, а потом ни с чем разойтись. А он приходил в свой пыльный кабинет и набирал на печатной машинке «Сельский сход РЕШИЛ…» и писал то, что считал нужным.

Так и остались теперь похороны поводом собраться, погрустить об ушедшем человеке. Да и они всё больше стали напоминать утилизацию. Отработал — вышел вон. Люди подходили к гробу, что-то шептали, плакали и уходили. Митька, сидевший на кузове грузовика Почечуева, жестами показывал, что надо двигаться дальше, будто бы ему было куда спешить. Но, возможно, и было — поминальный стол оставшиеся дома женщины уже накрывали.

Вскоре процессия вышла за деревню и оказалась перед мостом через Дремучую. Здесь мужики, пыхтя, загрузили гроб на кузов, где его принял Митька и ещё какой-то мужик. По бортам расставили венки. Людей осталось мало, кто-то сел в машины. Лёха забрался к Митьке на кузов почечуевского головастика, отказавшись ехать в машине дяди Серёжи, куда звала его Маша.

— Ну что, всё?! — послышался хриплый голос Почечуева из кабины. Митька дважды стукнул по крыше, это означало, что можно ехать. Двигатель заурчал, и автомобиль тронулся, за ним остальные.

Мост был старый и проложен в месте реки, где она сужалась. Глядя на него, можно было определить, сколько раз его ремонтировали. Его история начиналась давно. Поговаривали, что основание сделали из надгробий разорённого кладбища, на котором хоронили местных помещиков и священников. Сколько ребята ни лазили и ни искали имён усопших, ничего не находили. Может, вода обезличила могильные плиты, чтобы избавить память от унижения, а может, и вовсе вся эта история была не более чем выдумкой местных старожилов.

Головастик, поскрипывая, тронулся, переваливаясь по мостовым ухабам. В тёмной ледяной воде Дремучей отражалось каменное лицо Митьки. Оно выглядело серым, с чёрными впадинами глаз. Яркие цветы венков блекли в отражении воды. Холодный ветер растрепал седые волосы покойника. Голова старика раскачивалась, а на потемневшем лице читалось всё то же равнодушие к происходящему.

На кладбище было пусто. Лёшка спрыгнул с кузова и пошёл между крестами и надгробьями, всматриваясь в лица людей на фотографиях. Старушки в платках, мужики со старомодными причёсками. Среди могил давно умерших немало было и молодых. Алкоголь, автокатастрофы, очередная война…

Двадцатый век на берегу Дремучей окончательно завершился и будто подвёл свой итог. Среди захиревших деревень всё реже болтались пьяные мужики. Вслед за страшным столетием они вереницей устремились на кладбище. Может, и не думая о глобальных катаклизмах, умирали тихо, безвременно и молча, будто стесняясь своей смерти. Оставив своих баб в безнадёжном одиночестве, предательски укрывшись неуютным земляным одеялом.

Будто наспех менялось поколение людей. Расшатали народный нерв бесконечные государственные страсти, и ну помирать друг за другом. То война, то голытьба, то водка. Крутило русскую жизнь в шпагат, выжимая пот и кровь, ломая суставы. Заново не начать, ничего не осталось… Упивается земля этими людьми. И как всегда, скорбно тащили дешёвые фанерные и бесплатные цинковые гробы с прахом сельчан сквозь зловещее время.

Где-то виднелись безымянные холмы, по которым были проложены тропинки. Кто лежал под этими тропинками, кем был, как звали? Теперь это было неважно — безымянные кости, коими рано или поздно станут все.

У раскопанной могилы, опираясь на лопаты, стояли трое копарей; чуть поодаль лежала пустая полуторалитровая бутылка и стаканчики. Гроб снова поставили на захваченные с собой табуретки. Люди начали по очереди подходить прощаться, целуя покойника в лоб, на котором была повязана ленточка. Внук подошёл одним из первых и на какое-то время замер над лицом старика; ему вдруг подумалось о том, что это вовсе не его дед, а какой-то другой человек, посторонний. Куда-то исчезли глубокие морщины вдоль щёк, розовый оттенок кожи исчез, а волосы были зачёсаны так, как дед никогда не делал. Мальчик даже отшатнулся, так и не поцеловав покойника. Все взглянули на Лёху, но промолчали. Дальше подходили другие люди, что-то говорили, целовали и возвращались на своё место. Лёха стоял как истукан, как будто только сейчас он вдруг понял, что самого близкого человека уже нет пару дней. Тогда утром, когда старик сидел и, сияя радостью, смотрел в окно, был последний момент, когда он его видел. Теперь перед ним лежало лишь тело, которое отдалённо напоминало самого дорогого человека, — оно было лишено эмоций, сознания, души. Оно не могло любить, поучать, помогать, радоваться…

Внезапно мальчик понял простую вещь: именно эти моменты — у печки, возня с пчёлами, беседы вечерами на лавочке, радостный старик, смотрящий в окно, невзирая на болезнь, — это и было счастье, которое существует лишь здесь и сейчас, когда тепло, уютно и радостно.

Двигая валенками, испачканными глиной, один из копарей взял молоток и начал забивать крышку гроба. В толпе слышалось сопение и тихий плач, было непонятно, кто именно переживал так сильно.

На полотенцах гроб опустили в могилу, следом полетела мёрзлая земля и монеты, после чего гроб медленно исчезал под завалами земли и глины. Так закончилась история деда, которого все любили.

Лёха развернулся и что есть сил побежал по полю, утопая в снегу. Он бежал и рыдал, задыхаясь на ходу.

— Остановите его, куда он?! — доносилось до него откуда-то сзади.

— Оставьте его, — тихо произнесла Надя заплаканным голосом, взглянув на мужчин, собравшихся было в погоню. — Ему надо побыть одному.

Скрывшись из виду, он бухнулся в сугроб и, рыдая в голос, загребал руками снег, не чувствуя его холода. Вспорхнули птицы с деревьев, и теперь лишь его плач отзывался в обнажённой осиновой роще. Всё, что он держал в душе последние дни, а может, и годы, болью вырвалось наружу, и он не мог её унять. Ведь так не должно быть! Почему со мной это происходит! Почему у меня всех отбирают! — терзали мысли юношу. Он перевернулся на спину и мокрой рукой вытер слёзы. Из-за туч вышло солнце и пригрело опушку, на которой он лежал.

Продолжение следует...

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

После побега из дома, как ни странно, Лёшку оставили в покое. На него не повышали голос, не пытались увезти в город. Возможно, на это повлияла Раиса Павловна. Он вошёл в ритм учёбы, и вместе с ней каждый вечер они работали со школьной программой. Митька появлялся редко, вёл себя тихо, так как побаивался пожилой учительницы, он тоже был её учеником, как и Надя. С друзьями Лёха не виделся, лишь иногда вспоминал, как все вместе они встречали солнце. Может, для них такие события не играют особой роли в жизни... Иногда они виделись с Настей, но подолгу не разговаривали: просто шли рядом, изредка поглядывая друг на друга и улыбаясь.

Зима оказалась тяжёлой. Хорошо, что успели заготовить дров, думал мальчик, глядя на поленницу. Как и дед раньше, теперь он вставал в пять утра, чтобы растопить остывшую за ночь печку. Ледяной морозный воздух быстро проникал под старую телогрейку, которая как на вешалке болталась на тощих Лёхиных плечах. От холодного замка немели пальцы. Он поворачивал ключ и сильно дёргал подмёрзшую за ночь дверь сарая. Потом выкатывал на снег чурбаны и пытался их рубить. Тяжёлый топор иногда вылетал из рук так, что Алёшка едва успевал от него уворачиваться. Либо вовсе увязал в сучковатом пне и приходилось бить молотком по ручке, чтобы вытащить топор. Он видел, как ловко дед управлялся с колуном, но тот был совсем неподъёмным для подростка. Согнув руку в локте, он складывал дрова и тащил их домой.

Лёха открывал дверцу и к своей радости видел, как в топке дотлевают несколько углей. Сначала нужно было добавить щепы. После этого огонь начинал её поедать, поднимаясь вверх тонким пламенем. Замёрзший, он начинал чувствовать тепло. Своей телогрейкой он накрыл старика, который сильно закутался в одеяло, спасаясь от холода. Сам же натягивал свой старый, но любимый свитер, продолжая скармливать огню сначала тонкие, а потом и толстые дрова. Наконец, огонь занялся, в трубах заурчало, и разогретая вода шустро побежала, спасая дом от зловещего холода. Сначала тепло стало в кухне, а потом оно медленно поползло по дому. В этот момент ещё недавнее ощущение беспомощности сменялось уверенностью, что он теперь тут настоящий хозяин, а не Митька. Старик, согревшись, уснул, что заставило внука улыбнуться.

А мальчик вспоминал, как когда-то ранним утром хлопала уличная дверь, и, не снимая валенок, с охапкой дров дед возвращался домой, вслед за ним по полу пробирался зимний холод и тут же пытался проникнуть под одеяло, вызывая мурашки, отчего Алёшка укутывался сильнее.

Старик, скрипя налипшим на валенки снегом, проходил на кухню. Сев на скамейку, он открывал дверцу печи, настругивал щепы, подкладывал мятый кусок районной газеты, а сверху закладывал остывший, голодный печной зев дровами. Едва слышно истопник напевал свою любимую: «Крутится, вертится шар голубой...», а в это время от поднесённой горящей спички занялась бумага, а следом и щепа. Скоро аромат берёзовых дров, дружно заполыхавших в печи, пробирался до Лёхиной комнаты, и в этот момент он обычно погружался в сладкую дрёму.

Но теперь изо дня в день, впотьмах, он выходил на улицу нарубить дров. Со временем это получалось всё лучше. И если раньше ему хотелось рыдать от своего бессилия, то теперь он с ним старался бороться. Хотя порой напирало и беззвучный плач всё же прорывался, а предательские слёзы текли по холодным щекам.

Дядя неделями где-то пропадал. Иногда, правда, он приносил какую-то еду. Где и как подрабатывал Митька, Лёха не знал. По стойкому запаху навоза, въевшемуся в дядькину одежду, догадывался — работа грязная.

Раиса Павловна старалась помогать мальчику не только с учёбой, но и готовила еду и ухаживала за стариком. Лёшка не хотел говорить тёте о том, как тяжело ему приходится в свои двенадцать лет тянуть дом. Он ужасно боялся, что если вскроется правда, то его заберут отсюда. Вечером он ложился в кровать, читал книги Жюля Верна о великих географических открытиях, а потом засыпал.

Утром выходного Лёха проснулся и, пройдя на кухню, увидел там Митьку. Он стоял за кухонной плитой и жарил яичницу с сосисками. Лёшка, протирая глаза, подошёл к умывальнику, лениво умылся, почистил зубы и пошёл обратно в комнату.

— Ты чё, жрать не хочешь? — спросил его дядя, наливая себе в стакан из чекушки самогон, вонь которого разлилась по кухне.

Лёха отказался от еды и исчез в своей комнате.

— Ну, как хочешь… — Митька ловко опрокинул мутную от времени стопку, шумно стукнул пустой посудой об стол, вздрогнул и, поведя плечами, с аппетитом умял пару малосольных огурцов, одновременно снимая сковороду с плиты. — Сегодня выборы, Лёх! — уплетая завтрак, проговорил он, — со мной пойдёшь. Там и Судин небось будет...

Алёша вошёл на кухню и поставил чайник. На минуту замер и вдруг брякнул:

— Пошли они все…

Митька вскочил с табуретки и выпучил глаза. Небритое, отёкшее лицо стало напряжённым:

— Ты мне поговори ещё! Я тебе уши выверну и сушить повешу... — От тебя ведь научился… — спокойно сказал мальчик и взял любимую китайскую кружку.

Мужик было подался вперёд, протянув руку, чтобы схватить племянника за ухо, но он замахнулся кружкой и крикнул:

— Только тронь — башку прошибу… — Ну… это… я тебе ещё покажу, сучонок малолетний… — злобно шипя и бормоча, мужик хлопнулся на место и, налив ещё стакан, выпил. — Сейчас пойдём, — уже спокойно добавил он и прошёл в прихожую.

Дядя аккуратно положил руку на плечо. Мальчик отшатнулся. Митька опустил глаза, кивнул головой, ушёл куда-то вглубь прихожей и скоро вернулся, шурша большим пакетом. Засунув в него руку, он вытащил зимнюю синтепоновую куртку.

— Лёх, ты это... — Митька почесал ухо и отвёл взгляд. — Я ж не слепой, вижу, что ты в своей старой куртке мёрзнешь. Работа у меня сейчас... нервная. Вот и срываюсь. Дядька из меня хреновый, сам знаю, деда не заменю.

Он неловко сунул куртку мальчишке в руки.

— На вот. Размер вроде твой, на глаз прикидывал. Ты мне за неё ничем не обязан, попрекать не буду. Просто носи. А хочешь — иди да выкинь к чёртям собачьим...

Он махнул рукой и поспешно ушёл в комнату. Лёхе на какой-то момент показалось, что у Митьки заблестели глаза. Но он тут же отогнал эту мысль — просто пьяные слёзы, показалось.

Куртка пахла так же, как и все китайские вещи, что они с дедом покупали на рынке в райцентре. Мальчик ещё с минуту мял её в руках. Сомнения не давали покоя, но всё же он натянул шуршащую куртку, которая приятной тяжестью окутала тело.

Выборы проходили в школе, где теперь учился Алёшка. Пацаны рассказывали, что после них в понедельник утром в классах не продохнуть от перегара и табачного дыма. По углам наблёвано, а на стенах были видны следы замёрзшей мочи. Всюду валялись пустые бутылки и пачки из-под сигарет.

Теперешние выборы ничем не отличались от предыдущих. На пороге топтались, покуривая, мужики, чуть поодаль о чём-то оживлённо толковали женщины. Облокотившись локтем на стену, пучеглазый участковый с довольной улыбкой что-то объяснял пухленькой девушке. В фойе толкался разный люд. Вешалки школьной раздевалки сдвинули в угол, а на их месте разложил свой товар предприниматель Рашид: сладости, селёдка, хлеб, окорочка, водка и пиво в изобилии были расставлены у хлебосольного продавца. Уже с утра изрядно поддавший народ просил бутылочку под запись. Кому доверял, завмаг записывал в долг в толстую тетрадь, кому нет — тот просил посредников.

Навязчивые наигрыши гармони доносились из глубины фойе. Гармонистка Фаичка была женщиной шестидесяти лет, низкорослая и коренастая, с низким хриплым голосом и мужицкими повадками. Её выступление было обязательным во всех значимых событиях деревни.

Под простенькие наигрыши краснощёкие, немолодые женщины в голубых платьях и кокошниках устало исполняли частушки. Рядом кучковались несколько бабулек и, поглядывая на исполнительниц, грызли семечки и сплёвывали шелуху в ладонь левой руки.

Митька поздоровался с мужиками, бурно обсуждающими политическую повестку, он был как никогда серьёзен и всё время локтем подталкивал Лёху, когда тот что-то делал не так. Одетый в дедовский тёмно-серый пиджак, который был на два размера больше, с копной немытых волос, зачёсанной аж до бровей, в кирзовых сапогах и широких штанах, он напоминал босоту из середины двадцатого века.

Наговорившись вдоволь и хлопнув портвейна, Митька пошёл голосовать. Алёшку он оставил в коридоре, где топталось ещё несколько человек. Заглянув в класс, где стояли урны, мальчик увидел там дядю Серёжу, который оживлённо болтал с другими чиновниками. В глазах, голосе и жестах ощущалась какая-то усталость, и, наверное, он хотел скорее отправиться домой.

Грузная чиновница медным голосом отчитывала трёх мужиков за столом, в небольшой очереди стояли люди с открытыми паспортами. Лёха снова вышел в коридор. От стойкого запаха перегара становилось тошно. Тут же он увидел Раису Павловну со шваброй в руках. Оказывается, она подрабатывала в школе уборщицей. «И как она всё успевает!» — удивился про себя мальчик. Женщина подошла к окну и открыла фрамугу, впустив свежий воздух. С тяжёлым взглядом она окинула происходящее и остановилась на растерянном Лёхе, вздохнула и прошептала так тихо, словно пыталась сказать именно ему:

— Сколько же этот бардак будет твориться…

Кто-то мягко толкнул Лёху в плечо, он обернулся. Перед ним стояла Настя. Худощавая, рыжеволосая, в ярких нарядах. Лёха давно её не видел, даже в небольшой школе им не удавалось поговорить. Каждый раз, когда он встречал её, казалось, что в первый раз. Необычной она была, потому может и нравилась. Да и заговорить ему с ней было легко.

— Привет! — Привет! — Ты идёшь домой? — спросила она. — Да, пойдём! — радостно воскликнул он, не желая упустить возможность прогуляться с Настей. Хотя обещал Митьке дождаться, но и тащить пьяное тело дядьки по сугробам не хотелось.

Он был готов следовать за ней повсюду. Какая-то невыразимая душевная жажда тревожила его, и он с радостью шёл рядом, упивался её звонким голосом, тонул в глубине её ясных глаз. Он подумал, что в этот момент становился каким-то другим Лёхой. Перебираясь через снежные перемёты на дороге, она сама брала его за руку, и в этот момент в груди, казалось, замирало сердце. Будто он вдыхал воздух за двоих, и ему срочно нужно было им поделиться с ней. Нежная, хрупкая, худющая — ему, Лёхе, просто необходимо быть тут. Помогать ей. Всю дорогу они болтали. Их разговоры касались всего, что приходило в их юные, светлые головы.

— Помнишь, осенью на рыбалку как здорово сходили? — спросила подруга и улыбнулась. — Конечно! — ответил Лёшка. — А эта странная бабуля, твоя подруга! — протянула девочка и засмеялась. — Не подруга она мне, — улыбнулся в ответ он. — Я шучу! — махнула Настя рукой.

Здесь река делала крутой поворот, и порой казалось, что русло развернулось, а Дремучая потекла назад в деревню к Лёхе. Только сейчас он понял, что проводил свою подругу до её деревни.

— Пока! Спасибо, что проводил, Лёш! — поблагодарила его подруга. — Я с радостью... Пока.

Она пошла к дому. И вдруг он выпалил:

— А давай как-нибудь ещё погуляем!? — Ну, может и погуляем. Если время будет, много учёбы. Но как будет время, я тебе скажу! — ответила девочка и как-то необычно взглянула на Лёшку.

Он пошёл назад, задумавшись над этим взглядом. Никогда он не обращал внимания на то, кто и как посмотрел.

Чуть ниже дома проходил тот зловещий мост, который каждое утро пересекал мальчик с опохмелённым трактористом. Он даже не помнил, как они его пересекли. Теперь спускался всё ближе к нему, и сильнее слышался шум воды у бобровой плотины. На секунду Лёшка остановился и обернулся. Настя стояла у калитки и разговаривала с мамой.

Он опустил голову и, похрустывая снегом, пошёл дальше. Как же хотелось домашнего уюта и тепла материнских рук, которых никогда не знал и мог лишь догадываться о том, что это такое.

Домой он не пошёл и двинулся в сторону речного заболоченного разлива. Там, увязнув в трясине, стоял японский экскаватор. Когда-то сюда приезжали люди с севера, хотели тут обжиться, пустить корни. Было много шума, техники и планов. Но ничего не вышло, постепенно всё развалилось, люди уехали, многие спились, а этот экскаватор, застрявший навеки в непролазной трясине Дремучей, стал памятником безысходности.

Лёха взобрался на кабину и, сидя на ней, смотрел, как бежит не застывшая местами вода Дремучей.

Следующая глава

Предисловие и содержание

Утренний холод проник под старую куртку, и беглец проснулся. Затекла нога, которую всю ночь подпирала какая-то палка. Обильная роса скатывалась по листве и падала на землю в шалаше. Поёжившись, он вышел наружу. Воздух ещё не прогрелся, но на открытой полянке было теплее. Скоро и голод напомнил о себе.

Убирая руками яблоневые сучья, норовившие поцарапать лицо, Лёха вышел на край сада, откуда открывался вид на бесконечную пашню.

И тут Лёха вспомнил, что обещал подруге пойти с утра в воскресенье на рыбалку, да ещё и червей накопать. Сонливость и холод отошли на второй план. Не сдержать слово, данное новому другу, нельзя. Он выбежал на тропинку, что вела к деревне. Сколько времени было непонятно. А вдруг уже опоздал? Но всё-таки нужно выполнить обещание. У крайнего дома, крыша которого торчала из зарослей ирги, возвышалась большая куча перегнившего навоза. Он подошёл к ней, прихватив по дороге стоявшую у забора лопату. Здесь же подобрал валявшуюся консервную банку. Лишь два раза воткнув лопату и перевернув кусок жирного перегноя, он надёргал из него пару десятков красноватых червей. В банке они тут же сплелись в один кишащий комок.

— Ты что там делаешь? — вдруг услышал он голос позади.

«Вот попал...» — подумал Лёха и обернулся.

У забора, в кепке, натянутой до бровей, стоял дядя Толя. Местный, ничем непримечательный мужичок. Слегка прихрамывающий, грузный. Дед иногда обращался к нему за помощью, мужик был мастером на все руки.

— Дядь Толь, я это... на рыбалку... червей вот копаю... — сбивчиво оправдался мальчик, боясь, что тот знает о его бегстве из дома. Ведь, наверное, уже вся деревня в курсе!
— А-а, ну добре, копай! — развеял опасения Лёхи своим ответом мужик. — Только не разбрасывай перегной по всему двору.
— Не буду, обратно всё соберу! — выдохнул он.

На всякий случай закинув весь перегной обратно, мальчик пошёл прочь, прихватив с собой рогатого навозного жука: тот сидел в ладошке и приятно её щекотал.

Он свернул с подвесного моста через Дремучую и пошёл к дому Насти. Калитка скрипнула, и Лёха вошёл во двор. В голове крутились назойливые переживания о том, что она уже давно удит рыбу, не дождавшись его. Робко постучав в дверь, он через несколько секунд увидел на пороге маму. Было видно, что она только проснулась.

— Здравствуй, Лёша! — не скрывая удивления, ответила Анна Дмитриевна на его приветствие. — Почему так рано?
— А мы на рыбалку собирались...
— Сейчас я её разбужу, дрыхнет ещё, — улыбнулась женщина, исчезнув за дверью.

В этот момент Лёхе даже стало легче. Получилось так, что вместо опоздания он оказался более ответственным. Скоро на пороге появилась Настя:

— Чего так рано? — повторила она вопрос мамы.
— Нормально, почему рано? На рыбалку пораньше нужно идти, — сказал мальчик, скрестив руки на груди.
— Блин, ещё ведь семи нет. Зайди в дом. Чаю попьём и выходим.

В другой ситуации Алёшка, может быть, и отказался бы от предложения, но под ложечкой сосало и хотелось чего-нибудь съесть. А уж Анна Дмитриевна точно что-нибудь приготовит.

В доме было уютно. Каждая вещь находилась на своём месте. Девочка проводила друга на кухню, а сама исчезла в своей комнате. Анна Дмитриевна готовила яичницу.

— Вам бы по-человечески поесть, а не яичницу на скорую руку...
— Нет, мам, на самый клёв опоздаем, — донёсся из комнаты голос дочери.

На плите закипал чайник, из открытой форточки доносились голоса горланящих петухов. Как же соскучился Лёха по домашнему уюту. Скоро пришла Настя, и они дружно начали уплетать яичницу с сардельками и салатом. Глядя на детей, Анна заметила, что Алёша очень голоден. Когда они уже собирались, прихлёбывая чай, она спросила:

— Лёш, у тебя всё хорошо?
— Да, тёть Ань! — ответил мальчик и улыбнулся.

Анна была опытным преподавателем и матерью и сразу поняла, что у ребёнка какие-то проблемы и он что-то скрывает. Тем более врать получалось у Алёшки очень плохо. Не научили. Однако не стала докучать вопросами — может, было к лучшему, если они пойдут на природу.

Денёк выдался тихий, водная гладь отражала оранжевый восход солнца, его свет рассыпался по ещё зелёным листьям, бодрые птицы вовсю будили сонную округу. Из туманной пелены доносился плеск воды. Бобры, заслышав шелест травы под ногами детей, заныривали поглубже и уплывали в тихую заводь. Ребята сели у поросшего лозой берега. Подруга сказала, что это самое рыбное место. Едва удочки оказались в воде, как началась поклёвка, мелкие карасики то и дело беспокоили поплавок. Друзья снимали рыбу с крючков и кидали назад в реку.

Иногда попадались и крупные рыбины, которые отправляли в ведро с водой. Солнце взбиралось всё выше по макушкам старого лесочка на пригорке. Ползающий по водной глади туман растворялся всё быстрее. В камышах покрякивали дикие утки, привыкшие к рыбакам, и поэтому спокойно плавали неподалёку. Настя полезла в рюкзак и достала термос с чаем. Свежий речной воздух, проникнутый утренней прохладой, делал чай по-особенному вкусным.

Солнце пригревало. Они разлеглись на травке и смотрели в проявляющуюся на небе синеву. Лёшка случайно положил свою руку на плечо Насти, и по спине пробежала дрожь, и дыхание немного спёрло. Он одёрнулся, Настя хихикнула.

— Извини... — сказал Лёшка.
— Извиняю, — ответила она.
— А меня, наверное, в интернат отправят в конце лета... — внезапно став серьёзным, сказал Лёха, озвучив свои домыслы. Хотя даже не планировал это делать.

Настя приподнялась на локтях и удивлённо переспросила:

— Да ладно! За что? — ахнула она, будто его собирались упечь в тюрьму.
— Дед болеет и уже вряд ли встанет, — грустно сказал мальчик, — у тёть Нади своих забот хватает, а тут я ещё...
— Я маме скажу, может, она что-то придумает!
— Не надо, не говори! Я тебе по секрету сказал. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.
— Всё равно же узнают люди, если тебя в детдом отправят...
— Я же сказал, никому не говори! — выкрикнул Алёшка.
— Ладно, ладно... не злись, — отмахнулась девчонка. — Я знаю, что ты справишься!
— Откуда тебе знать? — едко спросил Лёха, и почувствовал, что говорит языком того самого внутреннего голоса.
— Когда год назад папы не стало, мама очень плохо себя чувствовала. Она целыми днями лежала и молчала. Я не знала, что делать. У нас ведь поблизости и родственников нет. Мамина сестра с моим братом живут на другом конце страны, видимся редко. Да мы ещё вместе с папой переезжали с места на место, поэтому и друзей не успели найти. Я первые дни всё время плакала, но мама как будто меня не замечала. Было очень страшно, думала, что мама никогда не станет прежней. Она, конечно, такой и не стала. Сильно изменилась, но всё-таки пришла в себя. После того как я каждый день садилась возле неё и что-нибудь рассказывала. Поначалу казалось, что она даже не слышит моих слов. Но как-то попросила принести что-нибудь поесть. Я так рада была, ведь она исхудала тогда сильно. А потом просила меня ей что-нибудь рассказывать или книжку почитать. Так мы с ней и справились с её депрессией или чем-то таким.

Лёха не ожидал такой откровенности и не знал, что сказать на это. Но скоро понял, ничего говорить и не нужно.

Всё оставшееся время друзья молчали. Лишь иногда обменивались короткими фразами. К полудню даже мелкий карась наотрез отказался клевать. Внезапно зашли тучи. Друзья решили возвращаться. Из трёх деревень, которые ещё лет десять назад были неподалёку, остался лишь один дом, что причудливым прыщом торчал на макушке холма среди усыхающих тополей. В нём жила одинокая старуха, которую звали Ганя-козлятница. Многие годы она держала целое стадо коз, и неприятный запах этих животных всюду её сопровождал. Ребята быстро собрались и направились к ней, чтобы переждать надвигающееся ненастье.

Баба Ганя в длинной чёрной юбке, старой безрукавке и повязанным, как бандана, платком суетилась возле сараев. Завидев незнакомцев, загоготали гуси, а вслед за ними раскудахтались куры, уставившись на ребят.

— Здрасьте, баб Гань! — сказали они в один голос. — А у вас можно тут дождь переждать?
— Здорово! — ответила старуха. — Можно, можно... Вон в дом пройдите, я сейчас корма птице насыплю и подойду.

Дети вошли внутрь. Её дом был очень тесным и состоял из одной комнаты, разделённой русской печкой. На маленьких окнах висели занавески, по которым ползали мухи. Встревоженные коты, спавшие на кухонном столе, приподняли головы. В углу заурчал облезлый холодильник, на котором красовался шильдик «Полюс». В другой стороне двухконфорочная газовая плита была заставлена всякой утварью — бабка по обыкновению готовила в печи, отчего в доме было очень жарко.

Здесь же теснились большой сундук, мешки с зерном и комбикормом, на гвоздях висели старые дырявые телогрейки, а скрипучий пол с чернеющими щелями между досок укрывал изрядно потёртый домотканый половик. В воздухе висел тяжёлый запах козьего катуха. Настя поёжилась.

— Не волнуйся! — приободрил он её и улыбнулся. — Я, когда далеко хожу, то всегда к ней в гости стараюсь зайти. Она странная, одинокая, да и лет ей много.
— А детей у неё нет, что ли? — спросила любопытная Настя.

Лёха прислонил палец к губам и полушёпотом сказал:

— Умерли у неё все. И муж, и сын. Оба водку пили. Она бабуля хорошая, но лучше её еду не есть...
— Что, она колдует? — таинственно спросила Настя.
— Да нет, просто она экономит всё и еда у неё подолгу лежит. Я однажды к ней зашёл, она яиц дала поесть. Я одно разбил, а оттуда зародыш выплыл!
— Фу-у-у! — брезгливо поморщившись, сказала девочка.
— Что там шепчетесь!? — В дверном проёме показалась хозяйка.
— Да мы так... Думаем, будет дождь или нет? — ответил Алёшка и глянул в окно.
— Сейчас я вам поесть справлю, — сказала старушка и засуетилась.

Скоро она достала пожелтевшее сало и яйца.

— Ой, нет, спасибо! Мы пойдём, туча вроде уходит. Мы можем вас рыбкой угостить!
— Не нужна. У меня в пруду ковши стоят! — сказала старушка и убрала продукты в тумбочку.

Поблагодарив её за приют, дети пошли домой. В небольшом ведре плескались карасики, настроение было прекрасным.

Порядком уставшие, они шли обратно, держась за руки, и молчали. Словно так и задумали — идти молча, лишь изредка перекидываясь взглядами и парой слов, которые на фоне тишины казались излишними. За последние месяцы это был самый лучший день у Алёшки. Он проводил подругу до дома и пошёл в свою деревню.

На полупути мальчик остановился, посмотрел на Дремучую и по её берегу двинулся в сторону кладбища. Спутанные ветви сухих деревьев преграждали вход в тьму диких кустарников и девичьего винограда, настырно обвивающего кособокие кресты и поржавевшие железные надгробья. Благо, что родители были похоронены на краю и заходить в этот жуткий кладбищенский лес было не нужно.

Он подошёл к ограде. Могила сильно заросла. Скинув куртку, Лёха начал дёргать долговязую траву. Случайно схватил чертополох, и тот вонзил свою колючку в кожу. Больно. Зубами мальчишка выдернул крохотную, но болезненную иглу, и на её месте появилась кровавая точка.

«М-И-Р-О-Н-И-Н-Ы» — провёл он рукой по фамилии, и едва заметный кровавый след перечеркнул её. Высосав кровь из ранки, он всё же избавился от сорняка. Теперь могила его родителей преобразилась. Посреди этого глухого забытья появился островок любви и памяти. Неподалёку, в траншее, которой было обнесено кладбище, валялась выброшенная кем-то подгнившая скамейка. Он выдернул её из цепких ветвей тёрна и затащил в оградку, прислонив к ней лавку. Присев, он зажимал в руке пуговицу от отцовской армейской гимнастёрки, которую они с Машей нашли в разрушенном доме. Теперь он погружался в выдуманные воспоминания о родителях. Лёшка старался цепляться за них, чтобы отойти дальше от реальности, в которую угодил и где оказался никому не нужным...

На какое-то время он задремал, даже не поняв, как это произошло. Он вдруг оказался на берегу Дремучей. Прозрачная вода звонко шумела. Рядом с ним стояла мама в том же красивом платье. У неё в руках были цветы, которые подарил отец, стоявший рядом с немного взлохмаченными, как и у Лёхи, волосами. В этот раз мама была чем-то расстроена и с укоризной смотрела на своего сына. Мама не произнесла ни слова, но Алёше стало понятно, что она недовольна его бегством из дома. Он проснулся и обнаружил себя лежащим на траве у могилы. Ужас пронзил до пяток. Он вскочил и, испуганно озираясь, пошёл в сторону дома.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Культурный сплав

Солнцекараул пишется слитно. Слитно — как и само явление, которое оно называет: пришедшее к нам из глубины веков одним целым. Обычай «карауленья солнышка» описан у русского этнографа Сергея Максимова («Нечистая, неведомая и крестная сила», 1903). Корни его — в глубине крестьянской языческой жизни. Вечером за столом собирались в основном женатые и старики, а молодёжь ещё с вечера уходила из дома и занималась делом вполне практичным — по меркам языческого мировоззрения того времени. Парни и девушки ходили и гремели сковородками, дудели в дудки — максимально шумели, чтобы прогнать из села и с полей нечистую силу, в том числе русалок, склонных портить урожай. А ближе к утру они проводили время в ожидании, когда солнце в Петров день «заиграет». По сути это осколок дохристианского аграрного календаря: 12 июля — поворот к осени (в христианской традиции говорили «Петр-Павел день убавил»), и было поверье, что в это утро «играет солнце». Встретив солнце, ребята не расходились по домам сразу, а заплетали венки на ветках деревьев — преимущественно на берёзе — с теми же символами, что и венки на Троицу.

Известно, что у вятичей христианство приживалось долго и крайне болезненно, растянувшись на три века, — оттого многие традиции сохранили невероятную живучесть и, преобразившись, добрались до конца девяностых годов двадцатого века, когда и начали угасать. Как же вышло, что ритуал — который, с точки зрения языческого земледельца, помогал избавиться от русалок, вредивших урожаю, — превратился в погром? Чёткой границы нет.

Это явление называется «двоеверием». Столетиями христианство оставалось официальной религией, а в быту уютно продолжало жить язычество. Не как подпольное сопротивление, а как параллельная реальность, вплетённая в тот же обрядовый календарь. Переходные ночи вроде солнцеворота предполагали «перевёрнутое» поведение — или «антиповедение». Это та самая «солнцекараульная» ритуальная вседозволенность, разрешённая самой традицией. Аграрно-магический смысл обряда — прогнать русалок, защитить урожай — стирался под натиском церкви, но оболочка дозволенного беспорядка осталась, а содержание со временем выветрилось.

Я же могу лишь добавить свою версию: возможно, здесь сыграл роль и протест, который возник у вятичей против христианизации, а дальше мутировал и переродился в форму противостояния укоренившемуся порядку, способу выйти за грань дозволенного.

«Ну что, ребзя, погнали шухерить!»

Со временем бунтарский дух и волю всё-таки сломили. Но их остатки переплавились. В советский период, вместе с борьбой новой власти против всякой религиозности — с Рождеством, Пасхой, Троицей, — подобное веселье, возможно, тоже оказалось не по нраву властям — тем более таких беспорядков Советы стерпеть не могли. Лишившись религиозной основы, Солнцекараул переплавился в чисто хулиганский праздник. И всё же, как я помню, мы по утрам всё равно ходили на открытое место и сидели, смотрели на восток в ожидании играющего солнца — которое так и не сыграло ни разу. В «ночном шухере», как это тогда называли, молодёжь находила, где выплеснуть энергию. Утреннее ожидание «игры солнца» — неосознанная дань древней, языческой традиции.

Кстати, слово «шухерить» было одним из базовых в Петрову ночь (Петров день), которое означало хулиганить, творить бардак. Пришло это слово из воровского жаргона, хотя в ином значении. Но не буду углубляться в этимологию. Теперь представьте, какая «окрошка» получалась в одну летнюю ночь: от древних и религиозных мотивов до уголовно-воровских. Не чудо ли похлеще играющего утром солнца!

В ночь Солнцекараула (мы между собой называли его просто «солнышком») любой, шагнувший из уютного дома в объятия тёплой, но тревожной июльской ночи, моментально мог почувствовать себя хулиганом поджигая покрышки на дороге. Это чувство захватывало даже тех, кто отродясь им не был — как, например, я. Роли здесь не были закреплены: ты мог сам облить кого-то ледяной водой — а мог оказаться облитым сам. Мог сам скатить чью-то телегу в овраг — а мог наутро выйти во двор и обнаружить, что досталось уже и тебе. Всю ночь ты был то ли хулиганом, то ли его жертвой, а утром снова становился обычным подростком.

Мы знали, как быстро поднять адреналин. «Ну что, ребзя, погнали шухерить!» Пугачи, дихлофоски, самодельные бомбочки и многие другие бахающие средства разной конфигурации — предтечи современных петард — предназначались для шума и веселья. Но не только жители среднерусской равнины, любили такое странное развлечение: валить среди ночи деревенские сортиры, а потом убегать от выскочившего в семейных трусах мужика с «берданкой», заряженной солью.

У нас — Солнцекараул, у них — Devil's Night

Параллельно с нами подобная традиция была и у других народов. В первую очередь у англичан, где она известна как минимум с XIX века, и у американцев — там традиция уходит корнями в 1910-е годы, но настоящий размах обрела уже в 1970–80-е. С той лишь разницей, что у них это происходило в ночь на Хэллоуин — с 30 на 31 октября. Называлась эта забава Mischief Night (Ночь проказ), она же Devil's Night (Чёртова ночь). Кстати, опрокидывание уличных туалетов там тоже было популярной забавой ночных хулиганов.

Но, в отличие от нас, у американцев происхождение не связано с солярным аграрным культом. Эта традиция приплыла вместе с британскими переселенцами, которые поначалу так отмечали Вальпургиеву ночь, затем перенесли проказы на Ночь Гая Фокса, а уже в США и Канаде она прилипла к Хэллоуину. Логично, в общем-то.

Но исход здесь получился иной. Если у нас веселье шло преимущественно — и особенно ярко — в деревнях, то в США оно переросло в катастрофу. Апогеем стала детройтская Devil's Night: по данным Mental Floss, за три ночи вокруг Хэллоуина 1984 года в городе зафиксировали 810 поджогов — рекордный показатель за всю историю праздника. Причиной разгула послужил общий упадок города. Как противовес появилась «Ангельская ночь», когда город патрулировали тысячи волонтёров, следивших за порядком.

У нас же роль такого противовеса вроде бы играли дружинники — хотя причинно-следственной связи тут нет: институт дружинников существовал и до того, как Солнцекараул превратился в хулиганский праздник. И на моей памяти не было случая, чтобы на Солнцекараул от них был хоть какой-то толк. По-моему, для них это была официальная причина отдохнуть от дома и выпить с друзьями.

Многие удивляются, что в России вообще существовало такое. Это были настоящие бесчинства, разрушение, анархия — и пресекалось очень вяло. Обычай Солнцекараула не теснился в границах регионов. Например, если в одном уголке области в эту ночь все стояли на ушах, то в другом и слыхом не слыхивали. Видимо, всё зависело от «общественного темперамента», в моей деревне он был довольно горячим.
Если вы знаете о таком празднике на своей родине, напишите в комментариях. Мне важно понять, где вообще бытовала эта традиция, когда деревни всю ночь «ходили ходуном»!

Раннее утро замерло в ожидании восхода солнца, в доме было прохладно. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как дед с утра громко разговаривал сам с собой. Дяди не было всю ночь. И это к лучшему, потому что, опившись, он мог ночами так орать, что покоя не было никому.

Стал Лёха замечать, что появилась у него бессонница, о которой он слышал от взрослых. Жаловались они на неё постоянно и говорили: «Это всё на нервной почве...» Раньше он засыпал моментально, почитав немного книгу под светом уютного ночника, погружался в свои истории, к которым его вдохновило прочитанное, и спал до самого утра. А теперь лежал в постели, и никакие истории не шли в голову. Слышал лишь лай бестолковых собак, мышиный писк под полом да кряхтение несчастного старика.

Послышался гул мотора. Мальчик встал с постели и посмотрел в окно. Из-за зарослей клёна появился головастик. Это был Почечуев. Приглядевшись, на пассажирском сиденье он увидел и своего пропавшего дядю. Они подъехали к заднему двору. Митька вылез из машины, неровной походкой подошел к калитке и открыл её настежь. Следом появился грузный Почечуев. Почесывая пузо, он вошёл во двор. Пьяный дядя в каких-то нелепых широких и коротких штанах начал прогуливаться возле ульев, закрывая летки. Почечуев шел рядом и либо указывал пальцем, либо отрицательно крутил головой.

— Ещё есть медогонка, ну и… всякий хлам для пчёл, тоже продам! — доносился с улицы пьяный голос.

Алёша испугался. Он понял, что дядя хочет всё продать Почечуеву. Мальчик подошёл к телефону и начал звонить тёте. Трубку взял Судин. Сбивчиво Лёха рассказал о том, что происходит. Мужчина помолчал некоторое время, глубоко вздохнул и ответил:

— Ты не лезь. Почечуев — родственник. И правильно, что заберёт — кому-то надо за пасекой следить. Ты ещё малой, не справишься. Поэтому ложись и спи, сегодня выходной день! — отрезал дядя и положил трубку.
— Но ведь он сказал, что продаёт… — сказал Лёшка, когда в трубке уже раздавались короткие гудки.

Летняя кухня была крепкой, дверь обита железом, кирпичные толстые стены и маленькие окна, чтобы избежать потерь тепла, как говорил Михаил Петрович. Лёха снял ключи с гвоздя и засунул их во внутренний карман. На выходе он столкнулся с дядей Почечуевым.

— Ключи! — рявкнул поддатый Митька.
— Сейчас… — робко ответил Лёха и начал ковыряться в карманах куртки.

Потом он ловко, прямо между двух мужиков, рванул на улицу и выбежал за калитку.

— Не получите! Это дедово! — крикнул он так, что голос сорвался на писк.

Пожевывая сигарету, сосед с интересом наблюдал за действом, пока вода через край лилась на землю из переполненного ведра.

Лёшка бежал что есть сил в сторону реки. Неповоротливый Почечуев и пьяный Митька догнать его были не в силах. Но по всей видимости они не пытались за ним гнаться. В самом узком месте Дремучей была плотина, которую бобры отстроили несколько лет назад. Мальчик аккуратно прошел по ней, твёрдой, состоящей из сотен крепко связанных друг с другом веток. Вода была удивительно прозрачна. Она отражала Лёху, курносого с худыми щеками. Жёсткие волосы как всегда стояли колом, так обычно бывало, когда дед в детстве купал его с хозяйственным мылом.

У родника, сложив ладошки, Лёха напился воды и взобрался на крутой склон. Он снова оказался в саду, в том самом, который издалека казался удивительно красивым. Оказавшись в нём, становилось понятно, что от красоты тут не осталось и следа. Почти половина яблонь засохла, возле груш бульдозером был сдвинут в кучу всевозможный мусор.

Лёха бухнулся у копны кем-то скошенного в прошлом году почерневшего сена. Возможно, когда-то его отец, в том же возрасте, гулял здесь и о чём-то мечтал. Ведь он не думал, что так трагически сложится жизнь, и, наверное, думал о какой-то особенной, не как у всех. Но стал таким, каким злые деревенские языки пророчат быть и Лёхе. Когда он был ещё младенцем и его решил забрать Михаил Петрович, вся округа отговаривала старика от такого решения. Мол, безнадежный, кровь дурная, пьяница вырастет и бездельник. «У яво ж гены!» — трындели бабки, так толком и не разобравшись, что за «гены» такие, из-за которых люди вырастают черт знает кем.

Но дед этой бабьей да мужицкой брехни не слушал. Последние и вовсе выуживали из памяти похожие случаи, когда дети, едва научившись ходить, начинали воровать, а потом и лупить родителей начинали, а там и тюрьма не за горами…

От этих мыслей стало ему тяжко. Понимание того, что как прежде уже не будет, давно укрепилось в уме. Что болезнь прогрессирует и дедушка никогда не встанет на ноги, ему тоже было ясно. А ведь столько он не успел рассказать. Теперь всё его добро, будто голодная саранча, начала растаскивать непутевая, жадная родня. Немного поерзав на сене, мальчик решил вернуться. Отряхнув сено, он встал и решительно направился к дому, нужно звонить тёте Наде.

Когда он пришёл домой, то увидел печальную картину. Там, где была пасека, торчали лишь железные колья, на которых стояли ульи. Опустевший луг с чернеющими квадратами, сливы и вишни, что росли на пасеке, теперь казались нелепыми и кривыми, будто человек, долгое время скрывавший телесное уродство, вдруг оказался обнажённым. Летняя кухня была по-прежнему закрыта, но становилось понятно, что это временно. Никому звонить Лёха не стал. Когда он подошёл к дому, возле него стояла машина тёти Нади.

Войдя внутрь, мальчик увидел, что она сидела на краю постели и в своих ухоженных руках держала худую и сухую дедовскую кисть и что-то ему объясняла. Напротив сидел Митька и кивал головой. Едва он вошёл, она умолкла.

— Аа-а, вот и Лёша! Здравствуй! — с какой-то деланной радостью сказала она. — Ты как раз вовремя, нам нужно поговорить. Иди, поешь, я там принесла пиццу, её Маша сама готовила.

Она нежно положила руку на спину племянника, как бы выпроваживая его на кухню. Лёха увернулся и ответил, что не хочет.

— Ну, пойду покурю, — хлопнул себя по ляжкам Митька и попытался встать, но Надя его осекла:
— Нет, сиди здесь. Если Алёша не хочет есть, то поговорим сейчас…

Лицо её стало напряжённым, и она отпустила руку старика, который лежал и непонимающе смотрел на родных. Митька юлил и, казалось, будь он птицей — вылетел бы в форточку вон.

— Лёш, — начала Надя и попыталась пригласить его ближе к себе, как бы намекая, что разговор будет непростой, — я не буду ходить вокруг да около, скажу прямо — в последнее время твоё поведение стало только хуже, с дядей Димой огрызаешься, со мной тоже разговаривать не хочешь. Но мы всё понимаем, что тебе тут одиноко, друзей у тебя нет…
— У меня есть друг, её Настя зовут! — перебил тётю Лёха. — И мы с ней пойдём на рыбалку!
— Во, друг Настя, она рыбак что ли? — ляпнул Митюха.
— Да, и что, девочка не может ходить на рыбалку? — вспылил Лёха.
— Девка тоже с чудиной? — язвительно уточнил Митька.
— Ну хорошо. Нашёл себе друга, — спокойно парировала она и продолжила, — но с учёбой что будем делать? В общем, мы подумали и решили, что тебе нужно больше общаться со сверстниками, а поэтому поедем в город и поживёшь у нас!

Лёха оцепенел от такой новости, он даже не мог ничего сказать. Ноги подкосились, а в груди похолодело.

— Мы с Раисой Павловной занимаемся! Вы мой дневник давно не видели, у меня по алгебре четвёрки уже. Я никуда не поеду и могу жить здесь! — выкрикнул Лёшка и заметно разнервничался.

Тут же расшумелся и старик, указывая на внука:

— Я могу учиться тут!
— Ни чёрта ты не можешь! — как всегда неуместно ляпнул Митька и поймал укорительный взгляд сестры.
— Идите вы... в детдом вы меня хотите отправить!!! — прокричал он и убежал прочь.
— Вот говнюк! — злобно сказал дядя.
— Перебесится, — равнодушным тоном сказала тётя, укладывая возбуждённого этой сценой деда, — а ты, — обратилась она к брату, — следи за ним и звони мне, если будет что не так.

Что было сил, Лёха бежал по дороге. Он рыдал и задыхался, но продолжал бежать, пока силы его не покинули, и он не грохнулся в придорожной дубраве, где продолжил плакать. Он не ожидал, что всё так сложится. На его глазах мир рушился. Последней надеждой была тётя, но и она всё больше настаивала на том, чтобы увезти его отсюда.

Второй раз за день он оказался в старом саду. На ужин пожевал яблок. Спать лёг в старом шалаше, который строили ещё с Машей в детстве. Он порядком обветшал, но всё-таки по-прежнему неплохо служил укрытием. Однако холод начал скоро пробираться под одежду. Ночь в заброшенном, лохматом саду была очень тёмной, отчего стало не по себе. Всюду слышались шорохи, через дыры в полиэтилене, которым был укрыт шалаш сверху, он видел мерцающие звёзды. Это немного успокаивало, но едва взгляд упирался в густую, вязкую тьму, сквозь которую просматривались сгорбленные силуэты старых яблонь со вскинутыми к небу толстыми ветвями, страх возвращался.

От холода Лёшка сжался так, что колени доставали до подбородка, сверху он укрылся валявшейся здесь старой курткой. Стало немного теплей и даже уютней, но тревога вновь подступала и страшно было даже пошевелиться. Шорохи не прекращались, совсем рядом свою жуткую песню запела неясыть. Раньше он слышал её лишь вдалеке, когда ночью, выключив свет, пил чай у открытого окна, глядя на небесную звёздную россыпь...

Так и заснул, погрузившись в воспоминания того прекрасного времени. Как бы он был рад теперь, чтобы, как и в то время, пришёл дедушка и недовольно бурча, отправил его спать, закрыв окно. С намокшими от слёз глазами Лёшка уснул.

Он проснулся от ощущения, что кто-то трогает его за кончик носа. Открыв глаза, мальчик увидел перед собой морду. Он не сразу понял, кто перед ним, но, оправившись ото сна, разглядел, что это лиса.

Лёшка так отскочил к стене шалаша, что вся конструкция угрожающе закачалась. Он хотел было заорать, но будто проглотив крик, Лёшка замер и уставился на животное. Лиса тоже отскочила назад к выходу, но потом села и тоже уставилась на человека.

Теперь он смог немного её рассмотреть. Рыжий мех казался грязным, то ли из-за темноты, то ли она и вправду была сильно измотана. В деревне всё время пугали тем, что если лиса не боится человека и выглядит так себе, то скорее всего она бешеная.

Наконец они успокоились и теперь изучающе смотрели друг на друга.

— Ну, что глядишь, рыжая? — сказал Лёха вполголоса, — видела меня небось сто раз, я тут всё время хожу, вот и не боишься.

Лиса немного повернула голову, будто пытаясь понять, что ей говорит мальчишка.

— Вот, как и ты в саду ночую. Меня ищут наверное... — вздохнул он, — но здесь не найдут, хоть и рядом.

Ещё какое-то время они смотрели друг на друга. Лёху снова начало клонить в сон. Он начал укладываться, под весом тела хрустнула ветка, лиса дёрнулась и вмиг исчезла.

Веки потяжелели, и сон начал охватывать ум. Сквозь дрёму Лёшка услышал, что в шалаш снова кто-то пробирается. Теперь он знал, что это его новая гостья. Аккуратно ступая, лиса, шелестя сухой листвой, улеглась у входа.

Ещё недавно мальчик испытывал страх из-за неожиданной встречи, но теперь появилось ощущение покоя, что он не один. Едва заметная улыбка пробежала по его губам, на секунду остановившись в уголке рта. Теперь он уснул по-настоящему крепко.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Местную школу закрыли буднично и без лишних слов. Немотой восприняли эту новость ещё в мае и люди. «"Неэффективно" там сказали», — ответил тогда Судин на встрече с жителями и потыкал пальцем в небо. Когда чиновник уехал, начался галдёж. Местный сельский глава смотрел молча на происходящее и не знал, что сказать.

— Во дают! — возмущалась из зала пожилая женщина, — невыгодно детей учить. Это ж надо! Мы ж содержали всё в порядке, чтобы каждое дитё училось нормально, а не как мы, на учёбу за семь километров ходили по сугробам.
— Вы не переживайте так, — пытался он успокоить людей, — детей будет возить автобус. Просто сразу это организовать не удалось. Этот опыт есть и в других странах…
— Да-а, — протянул мужик из первого ряда, — в других странах ещё и дороги есть! Им вовремя удаётся только пупков в кабинетах кормить, что к ним на заседания приезжают!

Отмахнулся он и вышел на улицу.

Старая школа находилась в помещичьем особняке, окружённом садом. Его по давней привычке называли барским. Яблонь, посаженных барином, там почти не осталось, а те, что были, превратились в полузасохшие запущенные деревья. Остальные были посажены позже. Однако столетние лиственницы, кедры и дубы окружали сад, будто гигантский частокол. Сама бывшая усадьба находилась на широкой возвышенности, которую огибала Дремучая. Но больше всего ребятам нравился холм на окраине барского сада. На перемене они взбирались на него, раскидывали руки, и ветер, набравший силу среди бесконечных полей, приятно обдувал прохладным воздухом, отчего дыхание перехватывало. Говорили, что холм насыпан по велению помещика. С него он наблюдал, как работают крестьяне.

Теперь везде были разбиты клумбы заботливыми руками учителей. Жёлтые многолетние цветы продолжали напоминать о тех учителях, о звонком детском смехе, который и сейчас, казалось, вот-вот можно было услышать. Двери школы распахнутся и вся взбалмошная гурьба вывалит к палисаднику. Охающая пожилая учительница тут же строгим голосом одёрнет шумную детвору, и ребятня рванёт в старый сад на перемену.

Но теперь лишь ворох листвы на подоконнике уминала мягкими лапами кошка. Свистели беспокойные птицы, а за пазухой толстых стен царила мёртвая тишина. Напитанная звонкой детской энергией школа дряхлела, как старуха, оставшаяся на исходе жизни в одиночестве.

Серое, тяжёлое небо моросило дождём, превращая водную гладь в рябое, дрожащее полотно. Шмякая сапогами по грязи, Лёха вместе с другими детьми подходил к обочине грунтовой дороги. По колеям бежала мутная вода, увлекая с собой комья земли. Вдалеке зарычал трактор, детвора отошла дальше от дороги, чтобы жижа из-под колёс не окатила старательно выстиранные брюки и рубашки.

— Моя очередь в кабине ехать, — крикнул мальчик и ловко юркнул внутрь.

За рулём сидел дядя Кирилл. Как обычно он был небрит и лохмат. Сальный свитер висел на нём как на вешалке, на голове столь же сальная синяя бейсболка с полуистёршейся надписью «U.S.A. California». Он протянул руку и крепко, по-мужицки, пожал Лёхину ладошку — твёрдую и шершавую, как неотёсанная доска.

— Ну что, Лёх, поехали! — гаркнул мужик и ударил по рычагу.

Трактор дёрнулся, взревел и не спеша пополз по осенней жиже, прокладывая новый путь мутным ожившим под колёсами ручьям. Лёшка уставился в окно, за которым убегал деревенский пейзаж, а его сменяли молчаливые осенние урочища с глухой стеной диких кустарников и унылые, бесконечные поля. Наконец показалась исковерканная церковь с заложенными кирпичом окнами и проломленным по краям входом. Заметив, как мальчик смотрит на церковь, тракторист спросил:

— Ты, малый, знаешь, почему в церкви вход по краям проломлен? Лет тридцать назад, друган мой вот на таком тракторе, — будто в подтверждение он постучал руками по рулю, — по пьянке заехал внутрь! Проснулся! А он внутри церкви. А как заехал — не помнит! — гоготал тракторист. — В общем, малый, пришлось ломать проём, чтобы он выехать смог…

Мужик продолжал смеяться, а Лёха улыбался. Они спустились на старый мостик через Дремучую.

Трактор с рёвом влез на крутой подъём. Переваливаясь с боку на бок, он рычал, чихал и, казалось, вот-вот сорвётся и они полетят обратно вниз в холодную пучину реки. Было страшно, но вид тракториста, который уверенно смотрел вперёд, успокаивал. Наконец они выскочили наверх, показалась школа, которая выглядела как обычный деревенский дом.

«Слава богу!» — мелькнуло в голове мальчика. Он поблагодарил мужика и, дождавшись, пока все слезут с телеги, пошёл к школе. Здесь не было ни цветов, ни сада. Рядом проходила лишь грунтовая дорога, по которой они приехали, и десяток раскуроченных комбайнов.

В новой школе был один длинный коридор с дверьми по обе стороны. Народу было немного. Он увидел Костика, с которым «шухерил» летом. Он стоял в окружении других ребят и что-то им увлечённо рассказывал. Лёха радостно подошёл к ним и поздоровался. Они ответили и продолжили говорить о своём. Костик не придал большого значения своему новому приятелю. Казалось, что он и вовсе его стеснялся. Лёшка посчитал это странным, ведь летом они так весело провели время, а теперь отношение такое, будто и вовсе не знакомы. Хмыкнул он про себя и пошёл в сторону класса.

В классе было неуютно. В отличие от прежней школы, здесь было пусто, и оживляли её разве что цветы с толстым слоем пыли на листьях. Скоро вошла нарядно одетая учительница. Все встали, она представилась Светланой Аркадьевной и попросила детей сесть. Затем она сказала, чтобы каждый встал и рассказал о себе. Лёхе такое жутко не нравилось. Хорошо, что хоть все в их небольшом классе из шести человек были знакомы и не надо было знакомиться с новыми людьми.

Затем для детей началась совсем уж тоска. Светлана Аркадьевна начала читать пафосные рассказы о любви к родине, её величии, как она любит своих сынов и дочерей.

С утра он с трудом вылез из тесной кабины трактора и прочапал по густой грязи до школы, чья шиферная крыша цвела мхом. И теперь он никак не мог понять: зачем эта тётка рассказывает какие-то небылицы, да ещё и голос её в этот момент становится очень неприятным. Она говорила о какой-то стране, где все счастливы, горды и радостны. Учительница заканчивала урок, как обычно, словами о патриотизме, а дети уже вовсю болтали между собой, перекидывались записками и раскрашивали парты. Этот урок отдавал скукой, потому что всё сказанное никак не относилось к Лёхе. За стенами школы и ученики, и учительница жили совсем в другой реальности, которая не была похожа на ту, что наспех выдумали теперь. А она рассказывала о том, что важно в будущем жить в многодетных семьях.

— Если много детей будет, то и тракторов нужно будет больше, — буркнул Лёха соседу по парте.
— Что? — переспросила учительница и пристально посмотрела на ученика.
— Ну, вы говорите, что детей нужно больше. Меня вот на тракторе сюда привозят, а если нас будет больше, то все в телегу не влезем.

Одухотворённость вмиг спала с лица учительницы. Все засмеялись.

— Алексей, выйди из класса!
— Уже выхожу! — съязвил мальчик.

Все снова заржали. Лёха вышел и снова увидел старшеклассников, что курили рядом с туалетом.

— И не обрёхивайся! — крикнула вдогонку Светлана Аркадьевна, когда ученик уже скрылся за дверью.
— Выгнали? — неожиданно поинтересовался Костик.
— Выгнали, — пожал плечами Лёха.

Пацаны заржали.

Он зашёл в деревянный сортир. Хотя в него редко заходили и справляли нужду либо позади, либо на стену школы. От пропитанных мочой досок несло так, что перехватывало дыхание; тонкий дощатый пол угрожающе прогибался, того и гляди можно было оказаться в жиже. Мальчику снова вспомнился злосчастный крысёнок. Туалетная бумага, висевшая на ржавом гвозде, покрылась коростой, ей давно никто не пользовался, каждый приносил с собой. Справив нужду, он сел на лавку в ожидании окончания урока.

На перемене он столкнулся с Настей. Она была на год старше и почему-то никогда не говорила с ним в школе. Может, стеснялась его, думал Лёха. Однако в этот день она подошла к нему первой:

— Привет, Лёш! Как дела?
— Нормально, — пожал он плечами, — а у тебя?
— Я собираюсь в воскресенье порыбачить на дальнем пруду. Одной страшно, не сходишь со мной?
— Схожу, — Лёха изо всех сил постарался сделать равнодушное лицо, показывая, что делает одолжение.

Настя почему-то засмеялась.

— Спасибо, Лёш! Заходи утром, только с тебя черви. Красные, в перегное живут.

Мальчик кивнул и пошёл на последний урок. В деревню он возвращался вдохновлённым. Ведь вместе с Настей идут на рыбалку! Сколько же радости его сейчас переполняло.

Он влетел домой, где уже была Раиса Павловна и готовила что-то вкусненькое. Она удивлённо взглянула на окрылённого мальчика, улыбнулась, но ничего не спросила. Женщина понимала, как важно сейчас поддерживать мальчика, в чей привычный уют ворвалось столько несчастий. К счастью, Надя смогла надавить на своего непутёвого брата, чтобы тот не мешал жить и учиться племяннику и взявшей на себя заботу о нём Раисе Павловне. Он тогда едва сдерживал себя от желания сделать тут всё по-своему, но не решился перечить сестре, опасаясь последствий со стороны мужа.

После обеда Лёшка со своей негласной опекуншей сели делать уроки. Он и сам не заметил, как легко ему начали даваться предметы. Занятия с опытной учительницей пошли на пользу. Лёшка начал догонять одноклассников. Он буквально заставлял себя учиться, особенно когда его одолевали тяжёлые мысли, а разобраться с ними ему не хватало сил. Был прекрасный день, он бухнулся в кровать и мгновенно уснул, осталось пережить завтрашний день, чтобы вместе со своей подругой отправиться на рыбалку.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

В общем, с горем пополам нашли какого-то мужичка. Тот пришёл, долго возился и в итоге хряка кастрировал — но удалил только одно яйцо, второе не нашёл. То ли хряк с испугу его спрятал куда-то глубоко, то ли ещё какая-то проблема — но в итоге решили оставить так. И теперь живёт хряк, и не растёт толком, и к свиньям интерес потерял.

И вот, услышав эту печальную, трагикомическую историю, я подумал: современный Рунет мне всё больше напоминает этого несчастного хряка с одним яйцом.
#рунет #хряк #цензура #кастрация