Утренний холод проник под старую куртку, и беглец проснулся. Затекла нога, которую всю ночь подпирала какая-то палка. Обильная роса скатывалась по листве и падала на землю в шалаше. Поёжившись, он вышел наружу. Воздух ещё не прогрелся, но на открытой полянке было теплее. Скоро и голод напомнил о себе.

Убирая руками яблоневые сучья, норовившие поцарапать лицо, Лёха вышел на край сада, откуда открывался вид на бесконечную пашню.

И тут Лёха вспомнил, что обещал подруге пойти с утра в воскресенье на рыбалку, да ещё и червей накопать. Сонливость и холод отошли на второй план. Не сдержать слово, данное новому другу, нельзя. Он выбежал на тропинку, что вела к деревне. Сколько времени было непонятно. А вдруг уже опоздал? Но всё-таки нужно выполнить обещание. У крайнего дома, крыша которого торчала из зарослей ирги, возвышалась большая куча перегнившего навоза. Он подошёл к ней, прихватив по дороге стоявшую у забора лопату. Здесь же подобрал валявшуюся консервную банку. Лишь два раза воткнув лопату и перевернув кусок жирного перегноя, он надёргал из него пару десятков красноватых червей. В банке они тут же сплелись в один кишащий комок.

— Ты что там делаешь? — вдруг услышал он голос позади.

«Вот попал...» — подумал Лёха и обернулся.

У забора, в кепке, натянутой до бровей, стоял дядя Толя. Местный, ничем непримечательный мужичок. Слегка прихрамывающий, грузный. Дед иногда обращался к нему за помощью, мужик был мастером на все руки.

— Дядь Толь, я это... на рыбалку... червей вот копаю... — сбивчиво оправдался мальчик, боясь, что тот знает о его бегстве из дома. Ведь, наверное, уже вся деревня в курсе!
— А-а, ну добре, копай! — развеял опасения Лёхи своим ответом мужик. — Только не разбрасывай перегной по всему двору.
— Не буду, обратно всё соберу! — выдохнул он.

На всякий случай закинув весь перегной обратно, мальчик пошёл прочь, прихватив с собой рогатого навозного жука: тот сидел в ладошке и приятно её щекотал.

Он свернул с подвесного моста через Дремучую и пошёл к дому Насти. Калитка скрипнула, и Лёха вошёл во двор. В голове крутились назойливые переживания о том, что она уже давно удит рыбу, не дождавшись его. Робко постучав в дверь, он через несколько секунд увидел на пороге маму. Было видно, что она только проснулась.

— Здравствуй, Лёша! — не скрывая удивления, ответила Анна Дмитриевна на его приветствие. — Почему так рано?
— А мы на рыбалку собирались...
— Сейчас я её разбужу, дрыхнет ещё, — улыбнулась женщина, исчезнув за дверью.

В этот момент Лёхе даже стало легче. Получилось так, что вместо опоздания он оказался более ответственным. Скоро на пороге появилась Настя:

— Чего так рано? — повторила она вопрос мамы.
— Нормально, почему рано? На рыбалку пораньше нужно идти, — сказал мальчик, скрестив руки на груди.
— Блин, ещё ведь семи нет. Зайди в дом. Чаю попьём и выходим.

В другой ситуации Алёшка, может быть, и отказался бы от предложения, но под ложечкой сосало и хотелось чего-нибудь съесть. А уж Анна Дмитриевна точно что-нибудь приготовит.

В доме было уютно. Каждая вещь находилась на своём месте. Девочка проводила друга на кухню, а сама исчезла в своей комнате. Анна Дмитриевна готовила яичницу.

— Вам бы по-человечески поесть, а не яичницу на скорую руку...
— Нет, мам, на самый клёв опоздаем, — донёсся из комнаты голос дочери.

На плите закипал чайник, из открытой форточки доносились голоса горланящих петухов. Как же соскучился Лёха по домашнему уюту. Скоро пришла Настя, и они дружно начали уплетать яичницу с сардельками и салатом. Глядя на детей, Анна заметила, что Алёша очень голоден. Когда они уже собирались, прихлёбывая чай, она спросила:

— Лёш, у тебя всё хорошо?
— Да, тёть Ань! — ответил мальчик и улыбнулся.

Анна была опытным преподавателем и матерью и сразу поняла, что у ребёнка какие-то проблемы и он что-то скрывает. Тем более врать получалось у Алёшки очень плохо. Не научили. Однако не стала докучать вопросами — может, было к лучшему, если они пойдут на природу.

Денёк выдался тихий, водная гладь отражала оранжевый восход солнца, его свет рассыпался по ещё зелёным листьям, бодрые птицы вовсю будили сонную округу. Из туманной пелены доносился плеск воды. Бобры, заслышав шелест травы под ногами детей, заныривали поглубже и уплывали в тихую заводь. Ребята сели у поросшего лозой берега. Подруга сказала, что это самое рыбное место. Едва удочки оказались в воде, как началась поклёвка, мелкие карасики то и дело беспокоили поплавок. Друзья снимали рыбу с крючков и кидали назад в реку.

Иногда попадались и крупные рыбины, которые отправляли в ведро с водой. Солнце взбиралось всё выше по макушкам старого лесочка на пригорке. Ползающий по водной глади туман растворялся всё быстрее. В камышах покрякивали дикие утки, привыкшие к рыбакам, и поэтому спокойно плавали неподалёку. Настя полезла в рюкзак и достала термос с чаем. Свежий речной воздух, проникнутый утренней прохладой, делал чай по-особенному вкусным.

Солнце пригревало. Они разлеглись на травке и смотрели в проявляющуюся на небе синеву. Лёшка случайно положил свою руку на плечо Насти, и по спине пробежала дрожь, и дыхание немного спёрло. Он одёрнулся, Настя хихикнула.

— Извини... — сказал Лёшка.
— Извиняю, — ответила она.
— А меня, наверное, в интернат отправят в конце лета... — внезапно став серьёзным, сказал Лёха, озвучив свои домыслы. Хотя даже не планировал это делать.

Настя приподнялась на локтях и удивлённо переспросила:

— Да ладно! За что? — ахнула она, будто его собирались упечь в тюрьму.
— Дед болеет и уже вряд ли встанет, — грустно сказал мальчик, — у тёть Нади своих забот хватает, а тут я ещё...
— Я маме скажу, может, она что-то придумает!
— Не надо, не говори! Я тебе по секрету сказал. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.
— Всё равно же узнают люди, если тебя в детдом отправят...
— Я же сказал, никому не говори! — выкрикнул Алёшка.
— Ладно, ладно... не злись, — отмахнулась девчонка. — Я знаю, что ты справишься!
— Откуда тебе знать? — едко спросил Лёха, и почувствовал, что говорит языком того самого внутреннего голоса.
— Когда год назад папы не стало, мама очень плохо себя чувствовала. Она целыми днями лежала и молчала. Я не знала, что делать. У нас ведь поблизости и родственников нет. Мамина сестра с моим братом живут на другом конце страны, видимся редко. Да мы ещё вместе с папой переезжали с места на место, поэтому и друзей не успели найти. Я первые дни всё время плакала, но мама как будто меня не замечала. Было очень страшно, думала, что мама никогда не станет прежней. Она, конечно, такой и не стала. Сильно изменилась, но всё-таки пришла в себя. После того как я каждый день садилась возле неё и что-нибудь рассказывала. Поначалу казалось, что она даже не слышит моих слов. Но как-то попросила принести что-нибудь поесть. Я так рада была, ведь она исхудала тогда сильно. А потом просила меня ей что-нибудь рассказывать или книжку почитать. Так мы с ней и справились с её депрессией или чем-то таким.

Лёха не ожидал такой откровенности и не знал, что сказать на это. Но скоро понял, ничего говорить и не нужно.

Всё оставшееся время друзья молчали. Лишь иногда обменивались короткими фразами. К полудню даже мелкий карась наотрез отказался клевать. Внезапно зашли тучи. Друзья решили возвращаться. Из трёх деревень, которые ещё лет десять назад были неподалёку, остался лишь один дом, что причудливым прыщом торчал на макушке холма среди усыхающих тополей. В нём жила одинокая старуха, которую звали Ганя-козлятница. Многие годы она держала целое стадо коз, и неприятный запах этих животных всюду её сопровождал. Ребята быстро собрались и направились к ней, чтобы переждать надвигающееся ненастье.

Баба Ганя в длинной чёрной юбке, старой безрукавке и повязанным, как бандана, платком суетилась возле сараев. Завидев незнакомцев, загоготали гуси, а вслед за ними раскудахтались куры, уставившись на ребят.

— Здрасьте, баб Гань! — сказали они в один голос. — А у вас можно тут дождь переждать?
— Здорово! — ответила старуха. — Можно, можно... Вон в дом пройдите, я сейчас корма птице насыплю и подойду.

Дети вошли внутрь. Её дом был очень тесным и состоял из одной комнаты, разделённой русской печкой. На маленьких окнах висели занавески, по которым ползали мухи. Встревоженные коты, спавшие на кухонном столе, приподняли головы. В углу заурчал облезлый холодильник, на котором красовался шильдик «Полюс». В другой стороне двухконфорочная газовая плита была заставлена всякой утварью — бабка по обыкновению готовила в печи, отчего в доме было очень жарко.

Здесь же теснились большой сундук, мешки с зерном и комбикормом, на гвоздях висели старые дырявые телогрейки, а скрипучий пол с чернеющими щелями между досок укрывал изрядно потёртый домотканый половик. В воздухе висел тяжёлый запах козьего катуха. Настя поёжилась.

— Не волнуйся! — приободрил он её и улыбнулся. — Я, когда далеко хожу, то всегда к ней в гости стараюсь зайти. Она странная, одинокая, да и лет ей много.
— А детей у неё нет, что ли? — спросила любопытная Настя.

Лёха прислонил палец к губам и полушёпотом сказал:

— Умерли у неё все. И муж, и сын. Оба водку пили. Она бабуля хорошая, но лучше её еду не есть...
— Что, она колдует? — таинственно спросила Настя.
— Да нет, просто она экономит всё и еда у неё подолгу лежит. Я однажды к ней зашёл, она яиц дала поесть. Я одно разбил, а оттуда зародыш выплыл!
— Фу-у-у! — брезгливо поморщившись, сказала девочка.
— Что там шепчетесь!? — В дверном проёме показалась хозяйка.
— Да мы так... Думаем, будет дождь или нет? — ответил Алёшка и глянул в окно.
— Сейчас я вам поесть справлю, — сказала старушка и засуетилась.

Скоро она достала пожелтевшее сало и яйца.

— Ой, нет, спасибо! Мы пойдём, туча вроде уходит. Мы можем вас рыбкой угостить!
— Не нужна. У меня в пруду ковши стоят! — сказала старушка и убрала продукты в тумбочку.

Поблагодарив её за приют, дети пошли домой. В небольшом ведре плескались карасики, настроение было прекрасным.

Порядком уставшие, они шли обратно, держась за руки, и молчали. Словно так и задумали — идти молча, лишь изредка перекидываясь взглядами и парой слов, которые на фоне тишины казались излишними. За последние месяцы это был самый лучший день у Алёшки. Он проводил подругу до дома и пошёл в свою деревню.

На полупути мальчик остановился, посмотрел на Дремучую и по её берегу двинулся в сторону кладбища. Спутанные ветви сухих деревьев преграждали вход в тьму диких кустарников и девичьего винограда, настырно обвивающего кособокие кресты и поржавевшие железные надгробья. Благо, что родители были похоронены на краю и заходить в этот жуткий кладбищенский лес было не нужно.

Он подошёл к ограде. Могила сильно заросла. Скинув куртку, Лёха начал дёргать долговязую траву. Случайно схватил чертополох, и тот вонзил свою колючку в кожу. Больно. Зубами мальчишка выдернул крохотную, но болезненную иглу, и на её месте появилась кровавая точка.

«М-И-Р-О-Н-И-Н-Ы» — провёл он рукой по фамилии, и едва заметный кровавый след перечеркнул её. Высосав кровь из ранки, он всё же избавился от сорняка. Теперь могила его родителей преобразилась. Посреди этого глухого забытья появился островок любви и памяти. Неподалёку, в траншее, которой было обнесено кладбище, валялась выброшенная кем-то подгнившая скамейка. Он выдернул её из цепких ветвей тёрна и затащил в оградку, прислонив к ней лавку. Присев, он зажимал в руке пуговицу от отцовской армейской гимнастёрки, которую они с Машей нашли в разрушенном доме. Теперь он погружался в выдуманные воспоминания о родителях. Лёшка старался цепляться за них, чтобы отойти дальше от реальности, в которую угодил и где оказался никому не нужным...

На какое-то время он задремал, даже не поняв, как это произошло. Он вдруг оказался на берегу Дремучей. Прозрачная вода звонко шумела. Рядом с ним стояла мама в том же красивом платье. У неё в руках были цветы, которые подарил отец, стоявший рядом с немного взлохмаченными, как и у Лёхи, волосами. В этот раз мама была чем-то расстроена и с укоризной смотрела на своего сына. Мама не произнесла ни слова, но Алёше стало понятно, что она недовольна его бегством из дома. Он проснулся и обнаружил себя лежащим на траве у могилы. Ужас пронзил до пяток. Он вскочил и, испуганно озираясь, пошёл в сторону дома.

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Культурный сплав

Солнцекараул пишется слитно. Слитно — как и само явление, которое оно называет: пришедшее к нам из глубины веков одним целым. Обычай «карауленья солнышка» описан у русского этнографа Сергея Максимова («Нечистая, неведомая и крестная сила», 1903). Корни его — в глубине крестьянской языческой жизни. Вечером за столом собирались в основном женатые и старики, а молодёжь ещё с вечера уходила из дома и занималась делом вполне практичным — по меркам языческого мировоззрения того времени. Парни и девушки ходили и гремели сковородками, дудели в дудки — максимально шумели, чтобы прогнать из села и с полей нечистую силу, в том числе русалок, склонных портить урожай. А ближе к утру они проводили время в ожидании, когда солнце в Петров день «заиграет». По сути это осколок дохристианского аграрного календаря: 12 июля — поворот к осени (в христианской традиции говорили «Петр-Павел день убавил»), и было поверье, что в это утро «играет солнце». Встретив солнце, ребята не расходились по домам сразу, а заплетали венки на ветках деревьев — преимущественно на берёзе — с теми же символами, что и венки на Троицу.

Известно, что у вятичей христианство приживалось долго и крайне болезненно, растянувшись на три века, — оттого многие традиции сохранили невероятную живучесть и, преобразившись, добрались до конца девяностых годов двадцатого века, когда и начали угасать. Как же вышло, что ритуал — который, с точки зрения языческого земледельца, помогал избавиться от русалок, вредивших урожаю, — превратился в погром? Чёткой границы нет.

Это явление называется «двоеверием». Столетиями христианство оставалось официальной религией, а в быту уютно продолжало жить язычество. Не как подпольное сопротивление, а как параллельная реальность, вплетённая в тот же обрядовый календарь. Переходные ночи вроде солнцеворота предполагали «перевёрнутое» поведение — или «антиповедение». Это та самая «солнцекараульная» ритуальная вседозволенность, разрешённая самой традицией. Аграрно-магический смысл обряда — прогнать русалок, защитить урожай — стирался под натиском церкви, но оболочка дозволенного беспорядка осталась, а содержание со временем выветрилось.

Я же могу лишь добавить свою версию: возможно, здесь сыграл роль и протест, который возник у вятичей против христианизации, а дальше мутировал и переродился в форму противостояния укоренившемуся порядку, способу выйти за грань дозволенного.

«Ну что, ребзя, погнали шухерить!»

Со временем бунтарский дух и волю всё-таки сломили. Но их остатки переплавились. В советский период, вместе с борьбой новой власти против всякой религиозности — с Рождеством, Пасхой, Троицей, — подобное веселье, возможно, тоже оказалось не по нраву властям — тем более таких беспорядков Советы стерпеть не могли. Лишившись религиозной основы, Солнцекараул переплавился в чисто хулиганский праздник. И всё же, как я помню, мы по утрам всё равно ходили на открытое место и сидели, смотрели на восток в ожидании играющего солнца — которое так и не сыграло ни разу. В «ночном шухере», как это тогда называли, молодёжь находила, где выплеснуть энергию. Утреннее ожидание «игры солнца» — неосознанная дань древней, языческой традиции.

Кстати, слово «шухерить» было одним из базовых в Петрову ночь (Петров день), которое означало хулиганить, творить бардак. Пришло это слово из воровского жаргона, хотя в ином значении. Но не буду углубляться в этимологию. Теперь представьте, какая «окрошка» получалась в одну летнюю ночь: от древних и религиозных мотивов до уголовно-воровских. Не чудо ли похлеще играющего утром солнца!

В ночь Солнцекараула (мы между собой называли его просто «солнышком») любой, шагнувший из уютного дома в объятия тёплой, но тревожной июльской ночи, моментально мог почувствовать себя хулиганом поджигая покрышки на дороге. Это чувство захватывало даже тех, кто отродясь им не был — как, например, я. Роли здесь не были закреплены: ты мог сам облить кого-то ледяной водой — а мог оказаться облитым сам. Мог сам скатить чью-то телегу в овраг — а мог наутро выйти во двор и обнаружить, что досталось уже и тебе. Всю ночь ты был то ли хулиганом, то ли его жертвой, а утром снова становился обычным подростком.

Мы знали, как быстро поднять адреналин. «Ну что, ребзя, погнали шухерить!» Пугачи, дихлофоски, самодельные бомбочки и многие другие бахающие средства разной конфигурации — предтечи современных петард — предназначались для шума и веселья. Но не только жители среднерусской равнины, любили такое странное развлечение: валить среди ночи деревенские сортиры, а потом убегать от выскочившего в семейных трусах мужика с «берданкой», заряженной солью.

У нас — Солнцекараул, у них — Devil's Night

Параллельно с нами подобная традиция была и у других народов. В первую очередь у англичан, где она известна как минимум с XIX века, и у американцев — там традиция уходит корнями в 1910-е годы, но настоящий размах обрела уже в 1970–80-е. С той лишь разницей, что у них это происходило в ночь на Хэллоуин — с 30 на 31 октября. Называлась эта забава Mischief Night (Ночь проказ), она же Devil's Night (Чёртова ночь). Кстати, опрокидывание уличных туалетов там тоже было популярной забавой ночных хулиганов.

Но, в отличие от нас, у американцев происхождение не связано с солярным аграрным культом. Эта традиция приплыла вместе с британскими переселенцами, которые поначалу так отмечали Вальпургиеву ночь, затем перенесли проказы на Ночь Гая Фокса, а уже в США и Канаде она прилипла к Хэллоуину. Логично, в общем-то.

Но исход здесь получился иной. Если у нас веселье шло преимущественно — и особенно ярко — в деревнях, то в США оно переросло в катастрофу. Апогеем стала детройтская Devil's Night: по данным Mental Floss, за три ночи вокруг Хэллоуина 1984 года в городе зафиксировали 810 поджогов — рекордный показатель за всю историю праздника. Причиной разгула послужил общий упадок города. Как противовес появилась «Ангельская ночь», когда город патрулировали тысячи волонтёров, следивших за порядком.

У нас же роль такого противовеса вроде бы играли дружинники — хотя причинно-следственной связи тут нет: институт дружинников существовал и до того, как Солнцекараул превратился в хулиганский праздник. И на моей памяти не было случая, чтобы на Солнцекараул от них был хоть какой-то толк. По-моему, для них это была официальная причина отдохнуть от дома и выпить с друзьями.

Многие удивляются, что в России вообще существовало такое. Это были настоящие бесчинства, разрушение, анархия — и пресекалось очень вяло. Обычай Солнцекараула не теснился в границах регионов. Например, если в одном уголке области в эту ночь все стояли на ушах, то в другом и слыхом не слыхивали. Видимо, всё зависело от «общественного темперамента», в моей деревне он был довольно горячим.
Если вы знаете о таком празднике на своей родине, напишите в комментариях. Мне важно понять, где вообще бытовала эта традиция, когда деревни всю ночь «ходили ходуном»!

Раннее утро замерло в ожидании восхода солнца, в доме было прохладно. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как дед с утра громко разговаривал сам с собой. Дяди не было всю ночь. И это к лучшему, потому что, опившись, он мог ночами так орать, что покоя не было никому.

Стал Лёха замечать, что появилась у него бессонница, о которой он слышал от взрослых. Жаловались они на неё постоянно и говорили: «Это всё на нервной почве...» Раньше он засыпал моментально, почитав немного книгу под светом уютного ночника, погружался в свои истории, к которым его вдохновило прочитанное, и спал до самого утра. А теперь лежал в постели, и никакие истории не шли в голову. Слышал лишь лай бестолковых собак, мышиный писк под полом да кряхтение несчастного старика.

Послышался гул мотора. Мальчик встал с постели и посмотрел в окно. Из-за зарослей клёна появился головастик. Это был Почечуев. Приглядевшись, на пассажирском сиденье он увидел и своего пропавшего дядю. Они подъехали к заднему двору. Митька вылез из машины, неровной походкой подошел к калитке и открыл её настежь. Следом появился грузный Почечуев. Почесывая пузо, он вошёл во двор. Пьяный дядя в каких-то нелепых широких и коротких штанах начал прогуливаться возле ульев, закрывая летки. Почечуев шел рядом и либо указывал пальцем, либо отрицательно крутил головой.

— Ещё есть медогонка, ну и… всякий хлам для пчёл, тоже продам! — доносился с улицы пьяный голос.

Алёша испугался. Он понял, что дядя хочет всё продать Почечуеву. Мальчик подошёл к телефону и начал звонить тёте. Трубку взял Судин. Сбивчиво Лёха рассказал о том, что происходит. Мужчина помолчал некоторое время, глубоко вздохнул и ответил:

— Ты не лезь. Почечуев — родственник. И правильно, что заберёт — кому-то надо за пасекой следить. Ты ещё малой, не справишься. Поэтому ложись и спи, сегодня выходной день! — отрезал дядя и положил трубку.
— Но ведь он сказал, что продаёт… — сказал Лёшка, когда в трубке уже раздавались короткие гудки.

Летняя кухня была крепкой, дверь обита железом, кирпичные толстые стены и маленькие окна, чтобы избежать потерь тепла, как говорил Михаил Петрович. Лёха снял ключи с гвоздя и засунул их во внутренний карман. На выходе он столкнулся с дядей Почечуевым.

— Ключи! — рявкнул поддатый Митька.
— Сейчас… — робко ответил Лёха и начал ковыряться в карманах куртки.

Потом он ловко, прямо между двух мужиков, рванул на улицу и выбежал за калитку.

— Не получите! Это дедово! — крикнул он так, что голос сорвался на писк.

Пожевывая сигарету, сосед с интересом наблюдал за действом, пока вода через край лилась на землю из переполненного ведра.

Лёшка бежал что есть сил в сторону реки. Неповоротливый Почечуев и пьяный Митька догнать его были не в силах. Но по всей видимости они не пытались за ним гнаться. В самом узком месте Дремучей была плотина, которую бобры отстроили несколько лет назад. Мальчик аккуратно прошел по ней, твёрдой, состоящей из сотен крепко связанных друг с другом веток. Вода была удивительно прозрачна. Она отражала Лёху, курносого с худыми щеками. Жёсткие волосы как всегда стояли колом, так обычно бывало, когда дед в детстве купал его с хозяйственным мылом.

У родника, сложив ладошки, Лёха напился воды и взобрался на крутой склон. Он снова оказался в саду, в том самом, который издалека казался удивительно красивым. Оказавшись в нём, становилось понятно, что от красоты тут не осталось и следа. Почти половина яблонь засохла, возле груш бульдозером был сдвинут в кучу всевозможный мусор.

Лёха бухнулся у копны кем-то скошенного в прошлом году почерневшего сена. Возможно, когда-то его отец, в том же возрасте, гулял здесь и о чём-то мечтал. Ведь он не думал, что так трагически сложится жизнь, и, наверное, думал о какой-то особенной, не как у всех. Но стал таким, каким злые деревенские языки пророчат быть и Лёхе. Когда он был ещё младенцем и его решил забрать Михаил Петрович, вся округа отговаривала старика от такого решения. Мол, безнадежный, кровь дурная, пьяница вырастет и бездельник. «У яво ж гены!» — трындели бабки, так толком и не разобравшись, что за «гены» такие, из-за которых люди вырастают черт знает кем.

Но дед этой бабьей да мужицкой брехни не слушал. Последние и вовсе выуживали из памяти похожие случаи, когда дети, едва научившись ходить, начинали воровать, а потом и лупить родителей начинали, а там и тюрьма не за горами…

От этих мыслей стало ему тяжко. Понимание того, что как прежде уже не будет, давно укрепилось в уме. Что болезнь прогрессирует и дедушка никогда не встанет на ноги, ему тоже было ясно. А ведь столько он не успел рассказать. Теперь всё его добро, будто голодная саранча, начала растаскивать непутевая, жадная родня. Немного поерзав на сене, мальчик решил вернуться. Отряхнув сено, он встал и решительно направился к дому, нужно звонить тёте Наде.

Когда он пришёл домой, то увидел печальную картину. Там, где была пасека, торчали лишь железные колья, на которых стояли ульи. Опустевший луг с чернеющими квадратами, сливы и вишни, что росли на пасеке, теперь казались нелепыми и кривыми, будто человек, долгое время скрывавший телесное уродство, вдруг оказался обнажённым. Летняя кухня была по-прежнему закрыта, но становилось понятно, что это временно. Никому звонить Лёха не стал. Когда он подошёл к дому, возле него стояла машина тёти Нади.

Войдя внутрь, мальчик увидел, что она сидела на краю постели и в своих ухоженных руках держала худую и сухую дедовскую кисть и что-то ему объясняла. Напротив сидел Митька и кивал головой. Едва он вошёл, она умолкла.

— Аа-а, вот и Лёша! Здравствуй! — с какой-то деланной радостью сказала она. — Ты как раз вовремя, нам нужно поговорить. Иди, поешь, я там принесла пиццу, её Маша сама готовила.

Она нежно положила руку на спину племянника, как бы выпроваживая его на кухню. Лёха увернулся и ответил, что не хочет.

— Ну, пойду покурю, — хлопнул себя по ляжкам Митька и попытался встать, но Надя его осекла:
— Нет, сиди здесь. Если Алёша не хочет есть, то поговорим сейчас…

Лицо её стало напряжённым, и она отпустила руку старика, который лежал и непонимающе смотрел на родных. Митька юлил и, казалось, будь он птицей — вылетел бы в форточку вон.

— Лёш, — начала Надя и попыталась пригласить его ближе к себе, как бы намекая, что разговор будет непростой, — я не буду ходить вокруг да около, скажу прямо — в последнее время твоё поведение стало только хуже, с дядей Димой огрызаешься, со мной тоже разговаривать не хочешь. Но мы всё понимаем, что тебе тут одиноко, друзей у тебя нет…
— У меня есть друг, её Настя зовут! — перебил тётю Лёха. — И мы с ней пойдём на рыбалку!
— Во, друг Настя, она рыбак что ли? — ляпнул Митюха.
— Да, и что, девочка не может ходить на рыбалку? — вспылил Лёха.
— Девка тоже с чудиной? — язвительно уточнил Митька.
— Ну хорошо. Нашёл себе друга, — спокойно парировала она и продолжила, — но с учёбой что будем делать? В общем, мы подумали и решили, что тебе нужно больше общаться со сверстниками, а поэтому поедем в город и поживёшь у нас!

Лёха оцепенел от такой новости, он даже не мог ничего сказать. Ноги подкосились, а в груди похолодело.

— Мы с Раисой Павловной занимаемся! Вы мой дневник давно не видели, у меня по алгебре четвёрки уже. Я никуда не поеду и могу жить здесь! — выкрикнул Лёшка и заметно разнервничался.

Тут же расшумелся и старик, указывая на внука:

— Я могу учиться тут!
— Ни чёрта ты не можешь! — как всегда неуместно ляпнул Митька и поймал укорительный взгляд сестры.
— Идите вы... в детдом вы меня хотите отправить!!! — прокричал он и убежал прочь.
— Вот говнюк! — злобно сказал дядя.
— Перебесится, — равнодушным тоном сказала тётя, укладывая возбуждённого этой сценой деда, — а ты, — обратилась она к брату, — следи за ним и звони мне, если будет что не так.

Что было сил, Лёха бежал по дороге. Он рыдал и задыхался, но продолжал бежать, пока силы его не покинули, и он не грохнулся в придорожной дубраве, где продолжил плакать. Он не ожидал, что всё так сложится. На его глазах мир рушился. Последней надеждой была тётя, но и она всё больше настаивала на том, чтобы увезти его отсюда.

Второй раз за день он оказался в старом саду. На ужин пожевал яблок. Спать лёг в старом шалаше, который строили ещё с Машей в детстве. Он порядком обветшал, но всё-таки по-прежнему неплохо служил укрытием. Однако холод начал скоро пробираться под одежду. Ночь в заброшенном, лохматом саду была очень тёмной, отчего стало не по себе. Всюду слышались шорохи, через дыры в полиэтилене, которым был укрыт шалаш сверху, он видел мерцающие звёзды. Это немного успокаивало, но едва взгляд упирался в густую, вязкую тьму, сквозь которую просматривались сгорбленные силуэты старых яблонь со вскинутыми к небу толстыми ветвями, страх возвращался.

От холода Лёшка сжался так, что колени доставали до подбородка, сверху он укрылся валявшейся здесь старой курткой. Стало немного теплей и даже уютней, но тревога вновь подступала и страшно было даже пошевелиться. Шорохи не прекращались, совсем рядом свою жуткую песню запела неясыть. Раньше он слышал её лишь вдалеке, когда ночью, выключив свет, пил чай у открытого окна, глядя на небесную звёздную россыпь...

Так и заснул, погрузившись в воспоминания того прекрасного времени. Как бы он был рад теперь, чтобы, как и в то время, пришёл дедушка и недовольно бурча, отправил его спать, закрыв окно. С намокшими от слёз глазами Лёшка уснул.

Он проснулся от ощущения, что кто-то трогает его за кончик носа. Открыв глаза, мальчик увидел перед собой морду. Он не сразу понял, кто перед ним, но, оправившись ото сна, разглядел, что это лиса.

Лёшка так отскочил к стене шалаша, что вся конструкция угрожающе закачалась. Он хотел было заорать, но будто проглотив крик, Лёшка замер и уставился на животное. Лиса тоже отскочила назад к выходу, но потом села и тоже уставилась на человека.

Теперь он смог немного её рассмотреть. Рыжий мех казался грязным, то ли из-за темноты, то ли она и вправду была сильно измотана. В деревне всё время пугали тем, что если лиса не боится человека и выглядит так себе, то скорее всего она бешеная.

Наконец они успокоились и теперь изучающе смотрели друг на друга.

— Ну, что глядишь, рыжая? — сказал Лёха вполголоса, — видела меня небось сто раз, я тут всё время хожу, вот и не боишься.

Лиса немного повернула голову, будто пытаясь понять, что ей говорит мальчишка.

— Вот, как и ты в саду ночую. Меня ищут наверное... — вздохнул он, — но здесь не найдут, хоть и рядом.

Ещё какое-то время они смотрели друг на друга. Лёху снова начало клонить в сон. Он начал укладываться, под весом тела хрустнула ветка, лиса дёрнулась и вмиг исчезла.

Веки потяжелели, и сон начал охватывать ум. Сквозь дрёму Лёшка услышал, что в шалаш снова кто-то пробирается. Теперь он знал, что это его новая гостья. Аккуратно ступая, лиса, шелестя сухой листвой, улеглась у входа.

Ещё недавно мальчик испытывал страх из-за неожиданной встречи, но теперь появилось ощущение покоя, что он не один. Едва заметная улыбка пробежала по его губам, на секунду остановившись в уголке рта. Теперь он уснул по-настоящему крепко.

Продолжение следует...

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Местную школу закрыли буднично и без лишних слов. Немотой восприняли эту новость ещё в мае и люди. «"Неэффективно" там сказали», — ответил тогда Судин на встрече с жителями и потыкал пальцем в небо. Когда чиновник уехал, начался галдёж. Местный сельский глава смотрел молча на происходящее и не знал, что сказать.

— Во дают! — возмущалась из зала пожилая женщина, — невыгодно детей учить. Это ж надо! Мы ж содержали всё в порядке, чтобы каждое дитё училось нормально, а не как мы, на учёбу за семь километров ходили по сугробам.
— Вы не переживайте так, — пытался он успокоить людей, — детей будет возить автобус. Просто сразу это организовать не удалось. Этот опыт есть и в других странах…
— Да-а, — протянул мужик из первого ряда, — в других странах ещё и дороги есть! Им вовремя удаётся только пупков в кабинетах кормить, что к ним на заседания приезжают!

Отмахнулся он и вышел на улицу.

Старая школа находилась в помещичьем особняке, окружённом садом. Его по давней привычке называли барским. Яблонь, посаженных барином, там почти не осталось, а те, что были, превратились в полузасохшие запущенные деревья. Остальные были посажены позже. Однако столетние лиственницы, кедры и дубы окружали сад, будто гигантский частокол. Сама бывшая усадьба находилась на широкой возвышенности, которую огибала Дремучая. Но больше всего ребятам нравился холм на окраине барского сада. На перемене они взбирались на него, раскидывали руки, и ветер, набравший силу среди бесконечных полей, приятно обдувал прохладным воздухом, отчего дыхание перехватывало. Говорили, что холм насыпан по велению помещика. С него он наблюдал, как работают крестьяне.

Теперь везде были разбиты клумбы заботливыми руками учителей. Жёлтые многолетние цветы продолжали напоминать о тех учителях, о звонком детском смехе, который и сейчас, казалось, вот-вот можно было услышать. Двери школы распахнутся и вся взбалмошная гурьба вывалит к палисаднику. Охающая пожилая учительница тут же строгим голосом одёрнет шумную детвору, и ребятня рванёт в старый сад на перемену.

Но теперь лишь ворох листвы на подоконнике уминала мягкими лапами кошка. Свистели беспокойные птицы, а за пазухой толстых стен царила мёртвая тишина. Напитанная звонкой детской энергией школа дряхлела, как старуха, оставшаяся на исходе жизни в одиночестве.

Серое, тяжёлое небо моросило дождём, превращая водную гладь в рябое, дрожащее полотно. Шмякая сапогами по грязи, Лёха вместе с другими детьми подходил к обочине грунтовой дороги. По колеям бежала мутная вода, увлекая с собой комья земли. Вдалеке зарычал трактор, детвора отошла дальше от дороги, чтобы жижа из-под колёс не окатила старательно выстиранные брюки и рубашки.

— Моя очередь в кабине ехать, — крикнул мальчик и ловко юркнул внутрь.

За рулём сидел дядя Кирилл. Как обычно он был небрит и лохмат. Сальный свитер висел на нём как на вешалке, на голове столь же сальная синяя бейсболка с полуистёршейся надписью «U.S.A. California». Он протянул руку и крепко, по-мужицки, пожал Лёхину ладошку — твёрдую и шершавую, как неотёсанная доска.

— Ну что, Лёх, поехали! — гаркнул мужик и ударил по рычагу.

Трактор дёрнулся, взревел и не спеша пополз по осенней жиже, прокладывая новый путь мутным ожившим под колёсами ручьям. Лёшка уставился в окно, за которым убегал деревенский пейзаж, а его сменяли молчаливые осенние урочища с глухой стеной диких кустарников и унылые, бесконечные поля. Наконец показалась исковерканная церковь с заложенными кирпичом окнами и проломленным по краям входом. Заметив, как мальчик смотрит на церковь, тракторист спросил:

— Ты, малый, знаешь, почему в церкви вход по краям проломлен? Лет тридцать назад, друган мой вот на таком тракторе, — будто в подтверждение он постучал руками по рулю, — по пьянке заехал внутрь! Проснулся! А он внутри церкви. А как заехал — не помнит! — гоготал тракторист. — В общем, малый, пришлось ломать проём, чтобы он выехать смог…

Мужик продолжал смеяться, а Лёха улыбался. Они спустились на старый мостик через Дремучую.

Трактор с рёвом влез на крутой подъём. Переваливаясь с боку на бок, он рычал, чихал и, казалось, вот-вот сорвётся и они полетят обратно вниз в холодную пучину реки. Было страшно, но вид тракториста, который уверенно смотрел вперёд, успокаивал. Наконец они выскочили наверх, показалась школа, которая выглядела как обычный деревенский дом.

«Слава богу!» — мелькнуло в голове мальчика. Он поблагодарил мужика и, дождавшись, пока все слезут с телеги, пошёл к школе. Здесь не было ни цветов, ни сада. Рядом проходила лишь грунтовая дорога, по которой они приехали, и десяток раскуроченных комбайнов.

В новой школе был один длинный коридор с дверьми по обе стороны. Народу было немного. Он увидел Костика, с которым «шухерил» летом. Он стоял в окружении других ребят и что-то им увлечённо рассказывал. Лёха радостно подошёл к ним и поздоровался. Они ответили и продолжили говорить о своём. Костик не придал большого значения своему новому приятелю. Казалось, что он и вовсе его стеснялся. Лёшка посчитал это странным, ведь летом они так весело провели время, а теперь отношение такое, будто и вовсе не знакомы. Хмыкнул он про себя и пошёл в сторону класса.

В классе было неуютно. В отличие от прежней школы, здесь было пусто, и оживляли её разве что цветы с толстым слоем пыли на листьях. Скоро вошла нарядно одетая учительница. Все встали, она представилась Светланой Аркадьевной и попросила детей сесть. Затем она сказала, чтобы каждый встал и рассказал о себе. Лёхе такое жутко не нравилось. Хорошо, что хоть все в их небольшом классе из шести человек были знакомы и не надо было знакомиться с новыми людьми.

Затем для детей началась совсем уж тоска. Светлана Аркадьевна начала читать пафосные рассказы о любви к родине, её величии, как она любит своих сынов и дочерей.

С утра он с трудом вылез из тесной кабины трактора и прочапал по густой грязи до школы, чья шиферная крыша цвела мхом. И теперь он никак не мог понять: зачем эта тётка рассказывает какие-то небылицы, да ещё и голос её в этот момент становится очень неприятным. Она говорила о какой-то стране, где все счастливы, горды и радостны. Учительница заканчивала урок, как обычно, словами о патриотизме, а дети уже вовсю болтали между собой, перекидывались записками и раскрашивали парты. Этот урок отдавал скукой, потому что всё сказанное никак не относилось к Лёхе. За стенами школы и ученики, и учительница жили совсем в другой реальности, которая не была похожа на ту, что наспех выдумали теперь. А она рассказывала о том, что важно в будущем жить в многодетных семьях.

— Если много детей будет, то и тракторов нужно будет больше, — буркнул Лёха соседу по парте.
— Что? — переспросила учительница и пристально посмотрела на ученика.
— Ну, вы говорите, что детей нужно больше. Меня вот на тракторе сюда привозят, а если нас будет больше, то все в телегу не влезем.

Одухотворённость вмиг спала с лица учительницы. Все засмеялись.

— Алексей, выйди из класса!
— Уже выхожу! — съязвил мальчик.

Все снова заржали. Лёха вышел и снова увидел старшеклассников, что курили рядом с туалетом.

— И не обрёхивайся! — крикнула вдогонку Светлана Аркадьевна, когда ученик уже скрылся за дверью.
— Выгнали? — неожиданно поинтересовался Костик.
— Выгнали, — пожал плечами Лёха.

Пацаны заржали.

Он зашёл в деревянный сортир. Хотя в него редко заходили и справляли нужду либо позади, либо на стену школы. От пропитанных мочой досок несло так, что перехватывало дыхание; тонкий дощатый пол угрожающе прогибался, того и гляди можно было оказаться в жиже. Мальчику снова вспомнился злосчастный крысёнок. Туалетная бумага, висевшая на ржавом гвозде, покрылась коростой, ей давно никто не пользовался, каждый приносил с собой. Справив нужду, он сел на лавку в ожидании окончания урока.

На перемене он столкнулся с Настей. Она была на год старше и почему-то никогда не говорила с ним в школе. Может, стеснялась его, думал Лёха. Однако в этот день она подошла к нему первой:

— Привет, Лёш! Как дела?
— Нормально, — пожал он плечами, — а у тебя?
— Я собираюсь в воскресенье порыбачить на дальнем пруду. Одной страшно, не сходишь со мной?
— Схожу, — Лёха изо всех сил постарался сделать равнодушное лицо, показывая, что делает одолжение.

Настя почему-то засмеялась.

— Спасибо, Лёш! Заходи утром, только с тебя черви. Красные, в перегное живут.

Мальчик кивнул и пошёл на последний урок. В деревню он возвращался вдохновлённым. Ведь вместе с Настей идут на рыбалку! Сколько же радости его сейчас переполняло.

Он влетел домой, где уже была Раиса Павловна и готовила что-то вкусненькое. Она удивлённо взглянула на окрылённого мальчика, улыбнулась, но ничего не спросила. Женщина понимала, как важно сейчас поддерживать мальчика, в чей привычный уют ворвалось столько несчастий. К счастью, Надя смогла надавить на своего непутёвого брата, чтобы тот не мешал жить и учиться племяннику и взявшей на себя заботу о нём Раисе Павловне. Он тогда едва сдерживал себя от желания сделать тут всё по-своему, но не решился перечить сестре, опасаясь последствий со стороны мужа.

После обеда Лёшка со своей негласной опекуншей сели делать уроки. Он и сам не заметил, как легко ему начали даваться предметы. Занятия с опытной учительницей пошли на пользу. Лёшка начал догонять одноклассников. Он буквально заставлял себя учиться, особенно когда его одолевали тяжёлые мысли, а разобраться с ними ему не хватало сил. Был прекрасный день, он бухнулся в кровать и мгновенно уснул, осталось пережить завтрашний день, чтобы вместе со своей подругой отправиться на рыбалку.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

В общем, с горем пополам нашли какого-то мужичка. Тот пришёл, долго возился и в итоге хряка кастрировал — но удалил только одно яйцо, второе не нашёл. То ли хряк с испугу его спрятал куда-то глубоко, то ли ещё какая-то проблема — но в итоге решили оставить так. И теперь живёт хряк, и не растёт толком, и к свиньям интерес потерял.

И вот, услышав эту печальную, трагикомическую историю, я подумал: современный Рунет мне всё больше напоминает этого несчастного хряка с одним яйцом.
#рунет #хряк #цензура #кастрация

Жил Алёшка между небом и землёй. Судины без конца ругались, не зная, что с ним делать. Тётя Надя всё чаще оставалась ночевать в деревне, ухаживала за больным стариком и помогала племяннику с учёбой. Она даже близко не допускала мысли отправить его в детский дом при живых родственниках, как это предлагал сделать дядя Серёжа. Долго так продолжаться не могло, да и отношения Судиных начинали давать трещину. Лёшка всё больше чувствовал свою вину и убегал из дома, но сейчас это не помогало. Теперь он сидел, уткнувшись взглядом в рисунок половика.

— Ты вообще перестала участвовать в жизни дочери из-за пацана! — кричал Судин, — у неё наступает сложный возраст, ей нужно участие матери. Иначе мы её упустим, ты это понимаешь?

Он тряс кулаками, а на покрасневшем лице выступили вены. За стеной заволновался дед — его неразборчивая речь стала доноситься до супругов.

Вдруг в дверь постучали. Лёха выбежал в коридор и открыл дверь. На пороге стоял и улыбался старший брат отца — Дмитрий.

— Здорово, малой! — гаркнул он, — не ждали, а я припёрся. Что там Петрович, «того»?

Он покрутил пальцем у виска. Вид у него был сильно потрёпанный, щетина торчала в разные стороны.

— У него отказали ноги. Зачем ты приехал? — в голосе Нади, которая подошла к двери следом за племянником, слышалось раздражение, — сто лет где-то шлялся...

Митюху давно никто не видел. После того, как Судин уволил его с работы из-за беспробудных пьянок, он остался в городе, где пил и жил с разными местными шалавами, бомжевал и зарабатывал неизвестно где. Его лицо сильно осунулось, глаза были красными, а руки заметно тряслись.

— Кто же так брата встречает, Надюх?! Я помочь приехал, — он начал бодро снимать ботинки, продолжая разглагольствовать, — хозяйство тут большое, пацан вот теперь без присмотра остался.
  — Ты пропивать приехал всё! — крикнула Надя так, что племянник вздрогнул и сильнее прижался к тётке.
  — Ну, во-первых, пить я бросил. Съездил и закодировался. Вот и справочка имеется.

Он достал из внутреннего кармана куртки помятый лист желтоватой бумаги. Там был какой-то текст, синела печать и размашистая подпись. Надя пробежалась по нему глазами и уступила дорогу брату. Сергей Сергеевич молча пожал руку гостю и снова сел, уставившись в бормочущий телевизор.

Митька, как звали его родные, не спеша вошёл, по-хозяйски осматривая коридор, который был соединён с дедовской мастерской. Покрутив в руках рубанок, он хмыкнул и раздосадованно произнёс:

— Эх, старый! Всю древность держит жмот, уж пора на электроинструмент переходить.

Небрежно бросив рубанок на верстак, он зашёл в дом.

Старик не любил племянника, хотя в детстве он и подавал надежды, так как больше других трудился, был старательным. Но с возрастом он сильно изменился в худшую сторону.

Нежданный племянник осмотрел комнаты в доме и плюхнулся в кресло, швырнув шапку на пол.

— Немедленно встал и положил на вешалку! — сказала Надя и грозно взглянула на брата.

Тот встал и всё сделал как она велела.

Всё семейство Мирониных Михаил Петрович считал дурной кровью. Только младшую Надю он называл своей, «добриковской». Ещё в начале пятидесятых, когда его сестра только начала встречаться с Мирониным, он всячески пытался этому помешать. Миронин Фёдор пришёл, как и многие, с войны с тяжёлыми ранениями. И всё бы ничего, но он начал пить, а как выпивал — лютовал безбожно. Бил всех, кто попадался на пути. Доставалось и его будущей жене Александре Добриковой. Всё списывали на последствия войны.

Однако Михаил Петрович стоял на том, что «от природы дурак» и война тут ни при чём. Однажды мужики собрались в небольшом лесу, чтобы отметить день рождения Фёдора. После того как все порядком напились, он искал повод и со словесных оскорблений переходил на мордобой. В тот год пришёл и Михаил Петрович, который не жаловал вниманием эти встречи. Здесь они жестоко подрались из-за Саши. Получил тогда Фёдор по полной программе: лишился нескольких зубов, потерял обоняние, да ещё и в милицию загремел. Пришлось объясняться. После этого случая сестра сильно разругалась с братом Мишей, и она запретила ему общаться с её семьёй. Сама так всю жизнь и прожила с мужем-тираном, испытывая чувство вины. Смиренно переживала побои и унижения, пока у Фёдора однажды не обострились военные раны, он сильно смягчился и бесконечно извинялся перед супругой. Она долго ухаживала за тяжело больным мужем, пока тот не помер.

Мальчик стоял у открытого окна и смотрел, как солнечное тепло поедает ночной туман. Обшарпанная курица раскапывала грядку. Приезжали из собеса. Три полные женщины без конца тараторили и задавали вопросы то Лёхе, то дяде Мите, то тёте Наде. Как и сейчас, он стоял у окна и молча кивал, лишь иногда давая невыразительные ответы, которых вполне хватало тёткам из социальной службы. Надя сидела в углу и непонимающе наблюдала за происходящим. Она отказывалась принять, что ей наотрез отказали становиться опекуном, в то же время Мите, который ещё вчера пьянствовал в городских бомжатниках, всё шло как по маслу. Надежда настаивала на том, что Митя не способен воспитывать ребёнка и ему самому нужна помощь. Говорила про Раису Павловну, которая уже занялась мальчиком и не считает его чужим. Но чиновницы лишь переглянулись: и старая, и не родня, да и опекуна, считай, уже нашли. Они не видели его пьяным, да и с последней работы пришла хорошая характеристика.

Надя слёзно просила своего мужа повлиять на ситуацию. Но ничего не помогало. Она лишь попросила прощения у Лёшки.

— Вы ведь ни в чём не виноваты... — сказал он и вздохнул.

Спустя время женщины уселись на кухне вместе с Митей и, прикрыв дверь, о чём-то беседовали. Внук сидел рядом с дедом. Лёше тоже задавали вопросы, и он лишь кивал, не зная, что ответить. Ему мягко намекнули, что если он против дяди, то ему найдут другую семью или придётся переехать в детдом. И почти наверняка будет второе. Он решил, что единственным шансом не потерять свою семью и, самое главное, быть рядом с дедом, согласиться жить под присмотром непутёвого дяди.

Почти весь следующий день Митька пробыл в райцентре, где оформлял бумаги на опекунство. Вернулся вечером, поддатый со своим другом Юриком Суткиным. Жил он неподалёку, на окраине деревни. В детстве они были закадычными друзьями. Прошлое Суткина было мутным. Поговаривали, что он подряжался контрактником в очередную «горячую точку». Оттуда бежал, после того как был обвинён в мародёрстве. Где он жил потом ещё много лет, было неизвестно, как и то, каким образом он избежал трибунала. Когда он объявился в деревне, то жил за счёт своей матери. Иногда и сам калымил каменщиком, что, впрочем, у него неплохо получалось.

Заметен он был издалека зековской сутулостью, которую успел заработать в тюрьме, когда сел за украденный мотоцикл. В деревне многие мужики сидели за мелочёвку. Один упёр курицу, другой штакетник соседа в печке истопил, а третий и вовсе решил побить стёкла в окнах нового хахаля своей жены, да перепутал и потрепал соседские… Так набивали тюремные камеры мужиками, а порой и бабами. Оставшись не у дел на пороге нового времени, они заблудились, и понесла их обочина жизни почём зря, завершая свой тернистый путь в сугробах да на нарах.

Лёха как обычно сидел у окна с кружкой чая и наблюдал, как двое друзей-собутыльников расхаживают по добриковскому подворью и важно тыкают пальцем в постройки и скотину. О чём они так увлечённо беседовали, не было слышно. Но стало понятно, что ничего хорошего добриковской усадьбе это не предвещает.

Внук вошёл в комнату к старику и посмотрел на него. Щёки провалились, желваки заметно выступали, в глазах поселилось равнодушие и пустота. Прикованный болезнью к постели, Михаил Петрович материл на чём свет стоит всех, кто оказывался рядом. Ухватившись за подоконник, он пытался встать, но с грохотом падал на пол. Вытирая слёзы, Надя поднимала тяжёлого старика и укладывала в постель, выслушивая невнятную брань, которую раньше он себе не позволял рядом с родными.

Люди вокруг недоумевали, как опека доверила мальчика пьянице, который хоть тряс перед всеми своей справкой, но всё время был пьян. Надя говорила об этом мужу и просила его разобраться, но он лишь отмахивался.

— Это не моё дело! — восклицал он порой, — есть социальная служба, вот и задавай вопросы им.
  — В самом деле, что тебе до Алёши... Сбагрили его оболдую-дяде и вроде проблему решили, — грустно констатировала она и бессильно опустила руки.

Мальчик всё больше погружался в себя. Дед был той самой нитью, что связывала его с родными. Теперь она обрывалась, а он оставался один на один со своими проблемами и думами о будущем. Они подобно назойливой мухе кружились, не давая покоя. Впервые он понял, насколько одинок, что все эти люди вокруг видят в нём обузу. «Чемодан без ручек» — вспомнил он вдруг фразу, которую обронил кто-то из дедовских друзей. Но тогда это касалось какой-то старой машины, а сейчас эти слова он применил к себе и понял, что это значит. Тёте было совестно отдавать его в интернат, дядя напротив считал это выходом из ситуации. Митьке было плевать, у сестры Маши было много разных занятий в кружках и ей стало совсем не до странного брата Лёхи.

Иногда ему хотелось встать и сказать всё, что думает. Он даже продумывал в голове слова, которые скажет, но едва наступал момент, как все они куда-то девались и вместо них вылетал набор несвязанных слов, отчего ему хотелось скорее замолчать. И он замолкал, да его, впрочем, особо и не слушали.

В такие моменты он натягивал кеды и уходил куда-нибудь подальше в лес или на берег Дремучей. Чтобы там, у большого родника с шумной водой, как следует выплакаться, а потом лечь в высокую траву на холме и наблюдать сквозь стебли растений, как беззаботный жаворонок, увлекаемый потоками порывистого ветра, поёт свою простую и уже надоевшую песню. Тут мальчик и засыпал безмятежным сном, цельная птичья песня распадалась на отдельные звуки и превращалась в песню матери, которую он никогда не знал и не слышал её голоса. Но во сне может случиться всё, мать приходила в длинном голубом платье с венком на голове. Она садилась рядом и клала тёплую ладонь на плечо сына, а он, не говоря ни слова, будто чувствовал их. В них она просила его о прощении. И он прощал. Будто бы становилось легче им обоим. Они падали в траву и смотрели на порхающего жаворонка и плывущие облака. У него было очень много вопросов к матери, и вот теперь пришло время обо всём спросить, когда больше не было обиды, осталась только недосказанность…

Но сильная головная боль будила. Тень успела уйти, и солнце напекало макушку. Вздохнув, Лёха садился, осматривался, но вокруг никого не было, только всё тот же жаворонок высоко в небе напоминал о загадочных снах. Тонкая нить птичьей песни непрерывно тянулась из одной реальности, где он был одинок и несчастен, в другую — где его мама была рядом, и для разговора с ней не нужны были даже слова… Он не хотел верить в то, что это всего лишь сон, возникший в его уме от одиночества и желания быть нужным, таким как это бывает в других семьях…

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Обычно Лёха просыпался рано, но сегодня он лежал в полудреме под тёплым одеялом. В конце августа сильно похолодало. Он высовывал ногу наружу, в остывшую за ночь комнату, чтобы снова спрятать её под одеяло и лишний раз насладиться теплом. В этот момент обычно слышался скрип половиц — это просыпался дед и разминал суставы, расхаживая по дому.

Сегодня утром повисла тишина. На улице шумел листвой ветер и будто пытался пролезть между оконными рамами. Старик лишь бубнил что-то, но с кровати не вставал. Лёха натянул трико и, нырнув в тапки, пошёл к своему старику.

Он сидел на краю кровати и в недоумении смотрел на свои ноги:

— Не могу встать, внук! — растерянно сказал он. — Вот посижу немного, может, суставы отойдут. Мазь мне подай со стола.

Алёшка немедленно выполнил эту просьбу. Он обильно смазал колени густой массой с резким запахом.

— Ну, ладно, иди спи, — обратился он к внуку и улыбнулся, — я тоже посплю.

Алёшка ушёл и нырнул под ещё не остывшее одеяло.

На душе было тревожно, и сон больше не приходил. Обычно по утрам, если у старика болели ноги и тот не мог встать, внук ходил к ульям и, сидя у летка, ловил пчёл в спичечную коробку. Дома Михаил Петрович вытаскивал из него насекомых и сажал на больные колени. Пчелиный яд каким-то чудом поднимал старика на ноги. Сегодня он об этом не просил. В раздумьях Лёшка провалялся в постели часов до девяти, переворачиваясь с боку на бок, так что простынь скрутило как верёвку.

Отлежав бока, он прошёл на кухню. Старик спал. Было позднее утро, и солнце уже выглядывало из-за кособокого соседского сарая. Длинная тень от приоткрытой калитки тянулась вдоль дорожки, закрывая собой цветы, заботливо посаженные тётей. Чёрно-белый одноухий кот сидел на листе железа и щурился на солнце. Сосед, невысокий мужичок лет шестидесяти, ремонтировал «гусака», то и дело поворачивая кран, проверяя, не пошла ли вода. Упершись локтями в подоконник, мальчик подумал о том, почему мужик из года в год копается с этим уличным краном, но всё никак не проведёт воду в хату… Этот вопрос будто пытался отвлечь его, казалось, что тревога буквально переполняла округу. Вода, наконец, пошла. Сначала узкой струйкой, а потом мощным потоком ударялась в гнилые доски, забрызгав мужика, который отскочил от крана и самодовольно закурил.

Когда Михаил Петрович проснулся, он снова не смог встать. Лёха позвонил тёте. Спустя час в доме было столпотворение: врачи скорой, охающие родственники, сосед, не выпуская из рук плоскогубцы, а изо рта потухшего окурка, вошёл и уставился на растерянного старика. Приехала скорая, и его, положив на носилки, увезли. Вслед за скорой уехали остальные.

Из всей любопытной толпы осталась только Раиса Павловна. Пожилая женщина, жившая неподалёку. Она была неравнодушным человеком и поэтому не могла просто уйти, не предложив своей помощи.

— Я могу как-то помочь? — спросила Раиса Павловна, подойдя к Наде.
— Даже не знаю, что-то в голове всё перемешалось... — растерянно ответила она.
— Могу за Лёшкой присмотреть, время у меня есть.
— Спасибо вам, Раиса Павловна, за доброту. Он ночевать поедет к Почечуевым, но сами понимаете...
— Я всё прекрасно понимаю... — не дав закончить Надежде, тихо произнесла она, видя ситуацию и холодные отношения между этой семьёй и Почечуевыми.

Тётя Надя позвала племянника и сказала, что пока с ним будет Раиса Павловна. Он кивнул. А также, чтобы тот никуда без дела не ходил и завтра разберутся, что с ним делать… Звучало пугающе. А сегодня вечером за ним придёт дядя Антон и заберёт к себе.

День пролетел быстро. Будто в тумане мальчик бродил по комнатам, душу охватывал страх. Лёха старался не показывать виду, да и внимания ему сейчас особого не придавали. Розово-красный закат на чистом небе предвещал холодную ночь. Соседи собрались у колонки, поочередно набирая воду в эмалированные и пластиковые ведра. Семёныч размахивал руками и показывал на дом слёгшего старика. В дверь постучали. Это был Почечуев в грязном свитере и кепке с надписью «Спорт». Он забрал племянника и, завывая движком, головастик поехал прочь, увозя молчаливого внука.

Уже в коридоре резкий алкогольный запах ударил в нос Лёхе. В квартире было не убрано. Из-за вековой пыли стало понятно, что здесь давно не прибирались. Она была всюду: на древнем серванте и чайном сервизе, на листьях цветов и музыкальном центре.

Всюду валялись разные дорогие вещи: игровая приставка, тостер, микроволновка — всё это было рассовано абы куда и так же, как сервиз, покоилось под слоем пыли. После скромной и чистой добриковской квартиры, которая отличалась лаконичным убранством, бардак вызывал неприязнь. Михаил Петрович не терпел лишнего и не покупал того, что не пригодится. Любая вещь требует внимания, если купил — пользуйся, говаривал он.

Антон провёл Лёху в зал. На коричневой тумбочке стоял телевизор, на экране ругались мужики в дорогих костюмах.

— Ань, малого покорми! — сказал хозяин и плюхнулся в дряхлое кресло, — а то голодный весь день небось…

Грузная хозяйка неохотно встала и, раскачиваясь, прошла на кухню, позвав за собой Лёху.

Несмотря на разруху в доме, готовила тётя Аня отменно. Когда-то она отучилась в местном училище на повара и, проработав всего несколько месяцев в столовой, всю жизнь была домохозяйкой: готовила еду, гнала и продавала самогон, следила за порядком, в том числе за местными батраками, вкалывающими на огромном почечуевском хозяйстве, которое перекочевало к ним из государственной собственности...

Михаила Петровича привезли через два дня. Когда внук вошёл, то увидел его лежащим в кровати и неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой. В тот злополучный день врачей в местной больнице не было, и пока ждали доктора из соседнего района, старика частично парализовало. Тётя Надя сидела рядом и молчала. Внук глядел на деда и видел, как на его глазах выступали слёзы. Сильный, своенравный мужчина, привыкший тянуть всё на себе, теперь оказался беспомощным. Лёхе показалось, что он даже похудел. Лишь крупный русский нос и здоровенные натруженные руки остались от него прежнего.

— Вот так, Алёша, — тихо произнесла полушёпотом Надя и взглянула на племянника, — за дедушкой нужен теперь уход… инсульт…

Он сел с краю и, взяв тёплую руку старика в свою, уверенно сказал:

— Я смогу ухаживать…
— Тебе учиться надо, сынок, — ответила она, — Михаила Петровича мы определим к хорошим специалистам, а ты поживёшь у нас и закончишь школу…

Алексей потемнел лицом, а в глазах мелькнул испуг и несогласие. Он вскочил с кровати:

— Тёть Надь, я уже взрослый человек и могу позаботиться не только о себе, но и о деде.
— Лёша, ухаживать за лежачим человеком — это очень тяжёлое дело!
— Я хочу помогать ему и чтобы он жил дома. А у меня хватит сил учиться и ухаживать за ним.
— Лёш, ты несовершеннолетний, да к тому же не очень понимаешь, о чём говоришь. Мы с дядей Серёжой подумаем.

Она неспешно встала и вышла. Было видно, что она не представляет, что делать дальше.

Мир, в котором жил мальчик, обрушился. И теперь, плюхнувшись на свою кровать, он прокручивал в голове лишь воспоминания. Они служили ему чем-то вроде защиты от грядущей безвестности.

Он улыбался, вспоминая, как старик, уже на пенсии, не мог усидеть дома и зимой ходил подрабатывать в местную кочегарку, в ночную смену. Он скручивал в трубку «Роман-газету», в холщовую сумку складывал скромный ужин: пару яиц, кусочек курицы, маринованные помидоры, чай и сушки. В основном всё это было для внука, который часто ходил дежурить с ним. Михаил Петрович нахлобучивал пропитанную запахом солярки фуражку и они вместе шли в кочегарку.

Там он подменял маленького суховатого мужичка с сонным лицом и осматривал гудящие жаром печи. Юный напарник взбирался на дощатую лежанку, сверху заправленную старой одеялкой из верблюжьей шерсти, ложился и смотрел, как дед ловко управляется с углём, закидывая его в ненасытное жерло печи.

Когда на улице трещали сильные морозы, к кочегару, робко постучавшись, заходили мужики. Железный стол тут же преображался: изрытая ржавыми оспинами поверхность накрывалась газетой с мутными фотографиями каких-то людей. Скоро там появлялись сало, хлеб и прочая закуска. Завершала убранство принесённая бутылка самогона. Дед не пил, но заваривал себе крепкого чая, быстро включался в острые дебаты, жар от печей вместе с градусом спиртного быстро доводил мужиков до нужной кондиции. Но спор всегда удерживал старик, чтобы в его порыве кто-нибудь не выругался матерным словечком. А если вдруг это всё же происходило, то мальчик мог лишь гоготнуть, а Михаил Петрович с укоризной смотрел на матерщинника. В народе за кочегаркой так и закрепилось название «Кафе Уголёк». Но так было редко, и обычно когда дежурство выпадало под выходные.

В остальные дни старик открывал любимый толстый журнал и погружался в чтение писателей-фронтовиков Быкова, Астафьева или Некрасова. А иногда брал в библиотеке Ремарка, книги которого не так давно там появились. Он любил военную прозу, но сам о войне никогда не говорил и сильно расстраивался, когда слышал, что в стране разгорался очередной военный конфликт. Иногда Лёшка брал эти журналы, аккуратно сложенные на столе, и пытался читать авторов, которых любил дед. Но ему эти тексты не давались, они были сложными, но ещё больше пугающими — такими, что холодело сердце.

«Как же дедушка воевал? — задавался вопросом внук, — если даже читать об этом страшно». Но он не рассказывал и только порой говорил коротко: «Лишь бы не было войны! А всё остальное сдюжим...»

Чем страшнее был опыт войны, тем тяжелее было о нём вспоминать вслух. Так вместе со своим стариком, среди гудящих печей, и Лёшка приучался к чтению. И даже если тексты казались сложными и непонятными, где-то в душе они отзывались. Он ходил и думал о прочитанном, сравнивал с собой истории людей, о которых узнавал из книг. Иногда впечатления так его обуревали, что откладывал книгу и выходил на морозный воздух постоять под звёздным небом и переварить прочитанное. Он проваливался в переживания и скоро его мысли обрастали деталями, устремлялись в своё самобытное существование. И вот уже он, Лёха, не был героем прочитанного, а витал в своих собственных историях, в которых происходили невероятные события. С трудом удерживая эмоции, он брал в руки снег, растирал его до тёплой воды и возвращался. Дед продолжал дремать в старом кресле, грубо заклёпанном железными пластинами. Лёха устраивался на лежанке и, укрывшись одеялом, крепко засыпал, растворяясь в своих вымышленных волшебных историях.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Лёха бесцельно бродил по двору, не зная, чем заняться.

— Привет! — услышал он голос Насти, которая стояла за изгородью с двумя ребятами. Одного из них он знал, это был тот самый курносый обидчик, который со своими друзьями на днях пытался его побить.

Сильно удивлённый такой компанией своей подруги, он открыл калитку и вышел к гостям.

— Лёш, хочу тебя познакомить. Это мой двоюродный брат Олег, он приехал погостить к нам. — Она указала на долговязого парня лет пятнадцати. Алёшке показалось, что в его глазах читается какая-то усмешка в отношении его, но подозрение исчезло, когда Олег протянул руку:
— Будем знакомы. Олег! Мне сестра про тебя рассказывала. Ты вроде нормальный пацан. Настюха с кем зря дружить не будет.

Они обменялись рукопожатиями, после чего Лёшка исподлобья взглянул на второго, курносого. Он, в отличие от Олега, был приземистым и коренастым.

— Мир, — внезапно произнёс обидчик, — я Костя. Извини, что так получилось.
— Да ладно, пустяки... — как можно спокойнее произнёс Лёха.

Хотя сам едва сдерживал желание влепить этому негодяю по морде. Но из-за Насти и её брата решил не устраивать драку. Да и в глубине души понимал, что опять отхватит по самый не балуй. Костя и Олег не так давно стали друзьями. Перед этим, правда, хорошенько намяли друг другу бока. Так что и у них без стычек не обошлось.

— Вот и хорошо, — завершила быстрое знакомство Настя, — мы к тебе по делу.
— Сегодня Солнцекараул, пойдёшь с нами шухерить?

Алёша знал про эту ночь, когда всей молодёжи в окрестных деревнях позволяли шалости, которые иногда доходили до откровенного бардака. Они болтались по деревне, обливали всех водой, кидали самодельные бомбочки под ноги и валяли деревенские сортиры.

Раз в год дети, а вместе с ними балбесы средних лет, собирались сначала в деревенском парке. Затем из одной общей толпы вся шумная гурьба разбивалась на отдельные шайки, и начинался хаос.

Старшие, чьи дети предавались таким странным развлечениям, лишь посмеивались, потому как сами в юности занимались ровно тем же. Странный этот праздник — Солнцекараул. Вроде и был он в православный день Петра и Павла, но отмечался каким-то особенным языческим разгулом. Кем и когда он был заведён в народную традицию, никто не знал, но все любили этот праздник, который позволял зажатому, забитому народу хоть иногда выйти из себя.

— Пойду! — радостно ответил мальчик.
— Тогда подтягивай в Ясенку, часам к одиннадцати, уже более или менее стемнеет. Повеселимся! Одежду лучше тёмную надевай и у деда карбид возьми! — по-взрослому сказал Костя.
— А это что такое? — спросил Лёшка у приятелей.
— Это наша главная взрывчатка! Как можно этого не знать!? — удивлённо воскликнул Костик.

В ответ мальчик лишь пожал плечами. Карбида у деда не было точно.

— Солнышко! Солнышко сегодня! — ходил по дому радостный Лёха, выискивая в шкафу тёмные вещи.

Он думал, как бы ещё подготовиться, но не знал как. Делать бомбочки и прочие подобные вещи, которые были популярны среди молодёжи в эту ночь, он не умел. Поэтому оставалось в нетерпении смотреть на время.

Лёха спросился у деда, тот разрешил, но с условием, что тот не будет бедокурить. Хотя, наверное, и понимал, что не обойдётся без этого. И ещё предупредил, что милиция в случае чего таких, как Лёшка, быстро отлавливает. Это была единственная ночь, когда даже строгие родители отпускали своих детей на улицу до самого утра.

Вечером он подошёл к дому Насти. Там его ждала уже знакомая компания. Ребята сразу отправились в сельский клуб, со стороны которого доносились громкие взрывы. Чем ближе они подходили, тем ярче вспышки виднелись в парке, что возле клуба. Доносились смех и крики, а также девичьи визги после каждого бабаха.

Лёхе стало не по себе. Не то, чтобы он испугался бомбочек, хотя и от этого было страшновато. Больше он боялся этой безумной толпы, потому как не любил места, где люди собираются в кучку и всегда старался обходить их стороной.

Друзья зашли в парк. На подходе к одной из лавочек что-то засвистело, Лёшка не успел опомниться, как искрящийся шарик упал ему под ноги. Он отскочил, раздался мощный хлопок, завоняло жжёной серой. Вскрикнув, мальчик упал на землю, в ушах зазвенело. В парке раздавался гогот. «Проверка боем!» — прокричал кто-то из ребят. Лёха поднялся, оглядел всех вокруг, чьи лица подсвечивались тусклым уличным фонарём, и тоже рассмеялся так, как давно ему это не приходилось делать.

Сегодня он пережил совершенно новые эмоции. До сих пор он избегал сборищ, а тут оказался в центре внимания, да ещё и по такому случаю. Все смеялись просто потому, что это было весело. Хотя, как подумал Лёха, и очень тупо. Кроме того, Костик похлопал его по плечу и едва ли не по-отечески сказал: «Не ссы, все это проходят!»

Народ пошёл к клубу, на крыше которого сидели двое ребят.

— Давай чучело кидай! — орали снизу.

Внимание толпы переключилось от Лёшки на подъехавший УАЗик с ментами.

— Ну! Где? — продолжили орать.

Ребята сверху протащили к коньку клубной крыши какую-то большую тряпичную куклу, подвязали её верёвкой и столкнули вниз, верёвка натянулась как струна и с хлопком лопнула. Чучело грохнулось рядом с Лёхой!

— О, мильтоны подъехали! — послышалось из толпы.

В ту же секунду что-то опять зашипело и полетело в сторону милицейского автомобиля и, немного не долетев, бабахнуло возле двери. Послышался мат. Из машины выскочило несколько мужиков в форме.

— Атас! — заорал голос, и все бросились врассыпную. — Малый, хватай пугало! — проорал кто-то, и Лёха понял, что обращаются к нему.

В растерянности он схватил чучело, которое было набито то ли сеном, то ли соломой, посмотрел по сторонам и увидел, что один милиционер бежит прямо к нему. Чья-то сильная рука его сцапала за капюшон балахона, потом толкнула с криком: «Тикай, дурик!». Тут-то Лёша спохватился и что есть сил побежал прямо по каким-то кустам, буквально выскользнув из-под рук мента. Тяжёлая, нелепая кукла болталась у него в руках и закрывала дорогу. Мальчик бежал что есть сил, спотыкаясь о корни деревьев, путаясь в густой траве, но при этом не выпускал это тряпичное недоразумение из рук непонятно почему.

— Тпру! — услышал он откуда-то сбоку. Это были Костя, Настя и Олег.

— Блин, я думал, ты попадёшься! — Костик жадно хватал ртом воздух, а потом с не меньшим желанием затягивался сигаретой. — Курить будешь?
— Я не курю, — ответил Лёха и вышел из темноты.

Все заржали, глядя на то, как он крепко обнимает чучело.

— Расслабься, это не Настя! — ляпнул Костя и опять загоготал.

Мальчик покраснел, а Настя хлопнула старшака по затылку и сказала:
— Заткнись, придурок!

Народ разбрёлся по деревне, на дороге горели приготовленные днём покрышки. Милиции пока не было. Они вернулись к клубу, где стояло несколько ребят, которые, судя по возрасту, уже успели отслужить в армии. Один подошёл к Лёхе, пожал руку и похвалил:

— Молодец! Не бросил нашу Фроську, — кивнул он в сторону куклы, — с тобой я бы в разведку сходил.

Мальчик вернул ребятам чучело, а те снова полезли вешать его на крышу. Компания пошла валить туалет, который Костик заприметил ещё днём. Важно было завалить его первыми, пока это не сделали оппоненты. Уличный толчок стоял, оперевшись стеной на яблоневый сук, будто отдыхая от серунов. Ребята подошли к нему с улицы и вчетвером налегли на его заднюю стену. Со скрипом и треском тот было поддался, и хулиганы отошли в сторону, но чудесным образом он снова стал на место.

— Слушайте! — прошептала Настя, указывая пальцем на крышу, — он там какой-то проволокой привязан.

Попытки убрать её не привели к успеху, тогда Костик предложил «подналечь» посильнее. Друзья вновь упёрлись в стену и, наконец, деревянная халупа поддалась и с грохотом упала на землю, сложившись как карточный домик. Следом за ним сползла в яму земля, на которой стоял Олег и едва не оказался в яме с говном, если бы ребята дружно не выдернули его назад.

— Спасибо, друзья! — едва сдерживая хохот, выпалил он, — вы спасли меня от позора!

Все взорвались смехом, а Лёшка почему-то опять вспомнил крысёнка, который тонул в такой жиже.

Раздался хлопок. На крыльце дома загорелся свет. Ещё один выстрел.

— Паразиты! — заорал мужик, стоя в семейных трусах на крыльце с ружьём, — я вам щас полные жопы соли напихаю.

Он перезарядился и опять направил ружьё в сторону развалившегося сортира. Друзья бежали в сторону каких-то кустов, не забыв предупредить шайку, которая шла навстречу с ведром воды, что дальше по пути злой мужик с ружьём.

Кто-то из толпы поблагодарил ребят и добавил: «Что ж добру пропадать», и плеснул воду в сторону бежавших, немного их окатив. Больше всего воды досталось Костику и Лёхе. Отсмеявшись и уйдя подальше от опасности, они завалили ещё пару туалетов, сожгли несколько баллонов, замотали проволокой калитки, закрыли на замок чей-то дом со спящими хозяевами внутри, потом замазали грязью окна и наконец успокоились.

К утру снова собрались в парке, где уже толпилась молодёжь, и все делились впечатлениями. Чучело висело на коньке клуба, всюду дымились проволочные остатки автомобильных и тракторных покрышек. Воздух был пропитан вонью горелой резины и серы.

— Ну что, пойдём на луг, подождём восхода, может, увидим, как солнце играет? — предложила Настя и с друзьями пошла на заветное место.

Играющее солнце — главное чудо, которое должно было свершиться этим утром. Никто толком не знал, что это за явление, да и видеть его не доводилось никому. Было оно сродни цветущему папоротнику в купальскую ночь. Но из поколения в поколение все ждали, что солнце обязательно вот-вот взойдёт и сыграет ту свою роль, которую от него ждали! И сейчас на поляне уже сидело человек десять. Поздоровавшись, ребята уселись рядом.

Над горизонтом появлялась оранжевая дуга рассвета, ещё чуть-чуть, и должно случиться чудо. Настя сидела рядом с Лёхой и положила голову ему на плечо:

— Можно? — тихим голосом спросила она, — я спать так хочу.
— Конечно, можно! — ответил счастливый мальчик.

Настя тут же уснула, а Лёшка сидел, боясь пошевелиться и нарушить её сон. Свет первых лучей пополз по полям и лесополосам. Макушка солнца появилась над горизонтом. Но вдруг невесть откуда появились тучки и быстро затянули восходящее солнце серым занавесом, скрыв от наблюдателей главное действо этого загадочного праздника.

Сквозило от Солнцекараула каким-то языческим протестным характером вятичей. Он будто вырывался из глубины веков, встряхивая уснувшую волю людей. Словно пытаясь наверстать всё, что было утеряно за многие столетия. Неосознанно вселял людям свою силу, дух неповиновения и дикой свободы. Но обращалась вся эта колоссальная энергия лишь в погромы старых толчков да поджоги покрышек.

Едва волоча ноги, Лёха шёл домой. Глаза закрывались, и он был готов уснуть прямо тут под ближайшим кустом.

Дома висел замок. На всякий случай он обошёл двор и убедился, что всё в порядке и ночные хулиганы до его двора не добрались. Он снял с гвоздика ключ, открыл замок, вошёл в дом. Дед мирно спал. Мальчик бесшумно прошёл в свою комнату, скинул ещё чуть влажную одежду, грохнулся на кровать и тут же уснул. У него был хороший день!

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Учебный год прошёл у Лёхи очень плохо. В следующий класс его перевели из уважения к Михаилу Петровичу и Судиным. Чтобы непутёвый племянник не портил им репутацию и статистику школы, которую из года в год тоже обещали закрыть. В общем, перевести отстающего ребёнка было делом обычным, потом его либо в армию отправляли, либо в районное профучилище. Теперь ему нужно было ходить «на осень» в школу соседней деревни, чтобы подтянуть свои знания. Решалось это всё как зря, а потому и мальчик большого значения своей проблеме не придавал. Оставят на второй год, думал, да и ладно. С одноклассниками у него тоже не сложилось. Вроде и не враждовал ни с кем, но и друзьями не обзавёлся. Сам по себе бродил, что-то читал, в футбол играть за деревню не ходил.

Радовало Лёху жаркое лето. Это значило, что можно было забраться куда-нибудь подальше понаблюдать за дикой природой, ягод домой принести, да и просто поваляться где-нибудь у реки с книгой.

После тяжких часов в школе он, как обычно, решил пойти домой пешком дальней дорогой. Впереди долгая прогулка, погрузится он в свои фантазии под птичий свист, да и незаметно дойдёт. К тому же и настроение станет лучше.

Вдруг он услышал смешки за спиной. Несколько старшаков увязались за ним. Хихикая, они заметно сокращали расстояние. Алёшка ускорил шаг, чувствуя, как то ли от волнения, то ли от страха вспотели ладошки.

— Слышь, дурик, стой! — услышал он голос сзади.

Убегать было бесполезно, старшаки были крепче, а потому вмиг бы догнали. Невысокий, курносый парень вразвалку подошёл к Лёхе и молча ударил его в грудь так, что он отлетел в густую траву. Остальные засмеялись. Лёха попытался подняться, но тот ударил его ногой, и он снова оказался на земле. На глазах наворачивались слёзы — не от боли, а от обиды, что он не в силах что-то сделать. Под спиной что-то лежало. Это была какая-то труба. Он схватил её и вскочил на ноги. И когда обидчик хотел в очередной раз его ударить, он размахнулся своим неожиданным оружием.

— Э-э, ты чо, псих! — воскликнул напуганный гопник, — убери трубу!
— Не подходи, убью, — буквально прошипел разозлившийся Лёха.

Ребята отступили. В этот момент он бросил оружие и что было сил бросился наутёк.

Хулиганы побежали за ним. Стоящие в рядок ульи в небольшом саду оказались кстати. Насекомые вовсю кружили в воздухе. Лёха знал, что если пчёл не раздражать, то они не тронут. Он замедлил шаг, подошёл близко к ульям, лёг в траву и замер. Насекомые немного покружились над ним, но быстро потеряли интерес.

В этот момент вспомнилась история, которую поведал дед. Местный пьяница так прятался от милиции. Улёгся на пасеке, а участковый походил вокруг да и ушёл несолоно хлебавши. А пьяницу пчёлы так и не тронули, хотя водкой от него за версту несло.

Старшаки остановились, не решаясь подойти. Мальчик продолжал лежать в траве и боялся даже дышать, чтобы случайно не переключить внимание насекомых на себя.

— Отвяжитесь от него! — услышал он голос.

Это была девочка, которую он пару раз видел в школе летом. Её мама вроде как учительницей была, они недавно переехали в Ясенку.

— Чо? — удивлённый наглостью протянул курносый, начиная всё сильнее паниковать, — я те ща... Он замахнулся на девочку.
— Только попробуй, — не дрогнув в голосе ответила она, — и тебе хана!
— Чо? — опять протянул хулиган, — мне? Хана? И от кого же? — парнишка двинулся в сторону незнакомки.

Лёха молча смотрел на происходящее и теперь чувствовал себя ещё отвратительнее. На его глазах пытались обидеть девочку, а он сидел как деревянный и ничего не делал. К горлу подступил ком, казалось, что лицо горит огнём то ли от стыда, то ли от трусости.

— Пошли вон от неё! — крикнул он так, что сам испугался своего голоса. Что-то с ним случилось такое, чего раньше он не переживал. — А то получите сейчас!

Сердце ухнуло вниз, он задыхался от страха после того, как хулиганы перевели взгляд на него.

— От кого? От тебя? — говорил в нос один из пацанов.

У Лёхи в глазах помутнело, а страх продолжал сковывать тело.

— От нас! — ответила смелая девчонка и указала на Лёху.

Хулиганы загоготали. Но в этот момент один из них взвизгнул, пчела шумно ужалила в ухо гопника.

— Бежим, пацаны! — махнул рукой другой и они рванули, что было сил.

Новая знакомая помахала Лёхе, не обращая внимания на насекомых:
— А ты смелый! — улыбнулась она, — они же старше и сильнее.

«Она видела как ты удирал!» — съязвил внутренний голос. От этого стало совсем не по себе. «Зато ответил им!» — парировал этому противному внутреннему болтуну он.

В этот момент земля вернулась под ноги. Ком отступил, было непонятно, что делать в этой ситуации. Больше всего хотелось, чтобы эта навязчивая девчонка ушла, а ему можно было пойти домой. Но она явно не собиралась уходить.

— Я струсил, — зачем-то ляпнул мальчик, а внутренний голос будто с насмешкой сказал: «Кто ж такое девочкам говорит?»

Она подошла ближе, села рядом на траву и вздохнула:
— Ну, не знаю, их вон сколько, а ты один. Да и вообще они просто придурки. Но железной трубой ты их напугал! — вывела своей инициативой его из сложного тупика.
— Да... я... просто так вот... — сбивчиво бормотал Алёшка, при этом немного сторонясь новой знакомой.
— Ты всё правильно сделал. Спасибо, что заступился, — сказала она и, протянув руку, добавила: — Меня Настей зовут.
— Я — Лёшка! Пойдём отсюда, а то нас покусают, — ответил мальчик, отметив про себя, что он её не звал, а просто предложил отойти дальше от опасности.
— Мы недавно переехали сюда, — идя по тропинке, сказала она, глядя на своего мрачного и неразговорчивого собеседника. — Моя мама учительница. Русский и литературу будет вести с этого года.

Они шли вдоль березовой лесополосы, выбивая клубы пыли кедами. Вокруг пели птицы. В поле тарахтел одинокий трактор. Деревня заканчивалась и остались последние три дома.

Незаметно для себя Алёшка так разболтался, что уже перебивал свою новую подругу. И про деда, и про пасеку, про сестру Машку, которую почти не видит из-за того, что родители грузят её учёбой. Вдруг он поймал себя на мысли, что ему очень легко говорить с девчонкой и потому не замолкал всё время! Всю душу излил человеку, которого едва знал.

— Ты любишь рыбалку? — неожиданно спросила Настя, когда ей наконец удалось втиснуться в Лёшкину болтовню.

Он немного растерялся и, остановившись, ответил:
— Никогда не ходил. Дед не любит, считает, что это безделье. А разве девчонкам интересно на рыбалку ходить?
— Ну ты скажешь. Что ж мне в куклы играть? — рассмеялась новая подруга Лёхи, чем сильно удивила его. — Рыбу ловить — это очень круто, да и улов домой принесёшь! В магазине такого не купишь, она там вся какая-то невкусная, — поморщила нос девочка. — Пойдём ко мне, я тут живу, — указала она на дом с синей крышей, — там в гараже у меня снасти.

Дорогой Лёшка удивлялся такому неожиданному знакомству. Да и в гости так легко согласился пойти. Он не любил бывать у чужих людей, да и родных вниманием не баловал.

Они подошли к дому с цветущими кустами сирени. Во дворе занималась огородом женщина.

— Мам, привет! — крикнула Настя. — Я покажу Лёшке удочки? — спросила она и, не дожидаясь ответа, махнула рукой новому другу и они пошли к железному гаражу.
— А папа твой где? — спросил Лёшка, когда они вошли в душный, разогревшийся на солнце гараж.

Она изменилась в лице.

— Папа мой погиб на войне...

Лёшка онемел и не знал, что сказать, ему даже стало стыдно, что задал такой вопрос.

— Я не знал... это... извини... — забормотал он.
— Ничего, я привыкла...
— И зачем они только нужны, эти войны... — тихо сказал мальчик, невольно продолжив разговор, который Насте явно не хотелось продолжать.
— От злых людей, которые их начинают, — вздохнула она, — так мне мама объяснила.
— А где твои родители? — поинтересовалась Настя.
— Умерли, — как отрезал Лёха.

Девочка осторожно сняла удочки и они вышли во двор. Она сменила разговор и рассказала о своём увлечении и предложила как-нибудь сходить на реку порыбачить, а с Лёхи требовалось лишь накопать каких-то красных червей в перегное.

Едва ли не вприпрыжку он побежал домой. Мысли о конфликте с гопниками напрочь улетучились. С одной стороны он давно не ощущал себя таким счастливым и вдохновлённым, а с другой из головы не выходила мысль о погибшем отце Насти.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.

Резкий порыв ветра сорвал с деревьев листву. Удерживая платок на голове, пожилая женщина ускорила шаг, увидев, как на горизонте засверкала молния.

— Ну этот раз губы надул, точно ливень принесёт, — корил ветер дед, поправляя старый серый пиджак, который он надевал, едва почуяв похолодание.

Через минуту крупные капли дождя застучали по шиферу. Лёха разводил дымарь, запихивая в него сухие гнилушки, которые собирал из дупел старых деревьев. Он зашёл под крыльцо.

— Видать, сегодня отбой у нас! — расстроенно выдохнул старик.

А внук даже был рад, так ему не хотелось лезть в ульи. Крупные капли дождя загрохотали по железному навесу. Они ушли в летнюю кухню. В ней уже была приготовлена медогонка, накрытая тканью от пчёл и ос, что без конца норовили туда залезть. На выбеленных стенах висели маски и халаты. Наверху, чуть не под крышей, лежали какие-то пчеловодческие инструменты, чьё предназначение Лёшке было неизвестно.

Обычно сюда с первым потеплением переносилась вся кухонная утварь из дома. Готовили и ели здесь вплоть до первых сильных холодов. Надя не очень любила эту традицию. Если готовила она, то вместе с Машей занимались этим дома, но обедать всё же приходилось за старым, дубовым столом в летней кухне. Он был круглый, с необычными резными ножками, дед им очень гордился, ведь его купил ещё отец в начале пятидесятых годов.

Вот и теперь, спустя много десятилетий, старику было важно собираться за этим столом, подчёркивая родственность. Значимость каждого друг для друга. Это было что-то первобытное, когда жизнь человека ежеминутно висела на волоске и всем было важно быть ближе друг к другу. Чтобы не потерять из виду, слышать дыхание родного человека и понимать, что он жив и находится рядом.

Дед с внуком сидели у открытой двери. Они смотрели, как тяжёлые капли хлещут по яблоневым листьям, влажный ароматный воздух потихоньку наполнял единственную комнату летней кухни. После нескольких дней утомительной жары проливной дождь был наградой для всего живого.

— Просвет появился, — сказал Михаил Петрович и указал пальцем с отломанным ногтем на небо, где среди туч проявилась синева. Ветер уже успокоился, дождь резко прекратился, где-то вдалеке гремел гром. — Сейчас чуть обдует и пойдём работать.

После этих слов он хлопнул себя по коленкам и не спеша вышел на улицу.

Лёхе не хотелось лезть к пчёлам, но спорить со старым фанатом было бесполезно.

Уже через полчаса он натянул на себя маску и халат. Быстро развёл потухший дымарь заново, и тот запыхтел густым белым дымом. А потом, взяв стамеску для поддёва прилипших рамок, пошёл на пасеку.

Среди жужжащих пчёл Алёшка иногда чувствовал себя очень тревожно. Едва-едва он удерживал себя от того, чтобы всё бросить и убежать. Особенно жутко становилось, когда пчела запутывалась где-то в складке маски или воротника: её жужжание делалось пронзительным, злым. Со временем эти страхи улеглись, но порой давали о себе знать. Соты были заполнены мёдом. В воздухе витал аромат смеси мёда, прополиса и пчелиного яда. Дед вставлял стамеску под плечико рамки, извлекая её из улья. Густой разнотравный мёд был закрыт забрусом, который Лёхе предстояло счищать специальным инструментом. Сейчас он брал тяжёлые соты у старика и ставил в переноску.

— Помногу не таскай! — строго сказал Михаил Петрович.

Внук кивнул и понёс медовые рамки в летнюю кухню.

Когда он пришёл в последний раз, то почувствовал, что по шее ползёт пчела. Стараясь не придавать этому значения, он продолжал складывать медовые рамки. Нельзя паниковать, иначе насекомое точно укусит. Она уже заползла на подбородок — он не подавал виду, скоро добралась до щеки и внезапно заползла в нос. Тут мальчик не сдержался, пролез рукой под маску и попытался вытащить пчелу из носа.

— Рукой не трогай! — крикнул дед, — сморкай!

Но было поздно, Лёхины ковыряния раззадорили пчелу, и она укусила. Он, сорвав маску, чихнул, насекомое вылетело наружу и в предсмертной агонии закрутилось на траве. Страшное жжение началось в носу, стало тяжелее дышать. Лёха запаниковал.

— Бегом домой! За буфетом стоит самогон, выпей полстаканчика! — крикнул дед и пошёл вслед за внуком.

Он ворвался в кухню, схватил самогон и дрожащими руками впопыхах налил себе полный стакан и тут же его выпил. Теперь жжение появилось и в горле, в глазах потемнело, во рту был отвратительный вкус. Он плюхнулся на диван, дышать стало легче, в голове началась какая-то странная круговерть. Лёшка попытался встать, но тут же откинулся вновь. Лёгкость, окутавшая всё его тело, пришла на смену болезненным и неприятным ощущениям, будто в награду за мучения.

— Та-а-к! — протянул старик, — а теперь немедля ложись в постель и поспи, — в приказном тоне сказал он.
— Да я нормально, пойдём работать, не хочу спать! — мальчик глупо улыбнулся и попытался встать.
— Я вижу, что нормально. Поэтому — спать, а я сам закончу, там немного! — отрезал Михаил Петрович.

Внук остался недоволен решением старика, но спорить не смел. Едва он укрылся одеялом, как тут же погрузился в сон и проспал до самого вечера.

— Вставай, Лёш! — грубая дедовская ладонь потеребила плечо мальчика, — а то всю ночь бродить будешь!

Лёшка нехотя поднялся, в голове был какой-то шум и чувствовалась слабость.

— Пойдём, я там тебе супчика горячего приготовил и чайку сладкого заварил.
— Не хочу! — перевернулся внук на другой бок.
— Давай, давай! Подъём! А то сейчас водой окачу ледяной! — пригрозил старик.

Лёха глубоко выдохнул, сел на кровати, натянул майку, трико и, сунув ноги в тапки, лениво ими шоркая, пошёл на кухню.

Аромат куриного супчика пробудил аппетит, и он принялся его уплетать.

— Дед, а с пчёлами-то что? Ты один качал?
— Нет, завтра с тобой доделаем. Одному мне тяжело.
— Что-то я боюсь... — пережевывая мясо, произнёс Лёша и отложил ложку.
— Ничего! Это бывает! У меня тоже такое было! Но я переборол страх, — отмахнулся дед. — Когда я был в твоих годах, полез как-то за вишней в сад одного пчеловода, но не заметил, что на самой макушке сидел целый рой. Только я дернул ягоду, ветка шевельнулась и как они мне дали просраться! Нажиляли так, что чуть не помер. Раздулся весь я тогда, глаза пару дней не видели. Ой, малый, как мне тогда плохо-то было! — тихо посмеиваясь, рассказывал он.
— И что потом? — спросил Лёха, шумно хлебая чай.
— А потом я каждой мухи год боялся, только кто зажужжит — я бегом прятаться! А тут лето, батя мой спину потянул на работе! А мёд-то качать нужно. Вот и пришлось мне идти помогать. Потом весь покрылся, поджилки дрожат... Только подойду к ульям, они меня тут же атакуют. Тогда мне отец сказал, что пчёлы чуют страх, с ними надо смелее трудиться, с любовью и нежностью. Помнишь, как ты рой голыми руками снимал? Ни одна тебя не укусила.

Когда старик рассказывал об этом, он менялся в лице, глубокие морщины между сведённых бровей становились меньше, появлялась едва уловимая улыбка — так говорил он о тех, кого любил.

Лёху вроде не пристыдили, но ему стало как-то не по себе из-за того, что он испугался какой-то малюсенькой пчелы. Ведь и кусали они его сколько раз и никогда он не придавал этому большого значения. Но вдруг понял, что испугался он вовсе не пчелы, а того, что задохнётся и умрёт! «Я — умру!» — врезалась ему в голову мысль. Когда-то его положат в гроб и отнесут на кладбище, закопают в землю и его больше не будет. «А если я проснусь в гробу? А если меня живым похоронят?» В общем, накрутил он себе, и теперь мысль о смерти его не отпускала.

— Так, и вот ещё, — перебил его мысли дед, — ты сегодня выпил самогон как противоядие, надеюсь, тебе не понравилось...
— Нет, голова тяжёлая и вообще плохо...
— Вот и именно, Лёш. Держись подальше от этой дряни.

А Лёху не отпускала мысль о смерти.

Следующая глава

Предисловие и содержание

© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.