На берегу реки Дремучей. Глава 13. Куртка
После побега из дома, как ни странно, Лёшку оставили в покое. На него не повышали голос, не пытались увезти в город. Возможно, на это повлияла Раиса Павловна. Он вошёл в ритм учёбы, и вместе с ней каждый вечер они работали со школьной программой. Митька появлялся редко, вёл себя тихо, так как побаивался пожилой учительницы, он тоже был её учеником, как и Надя. С друзьями Лёха не виделся, лишь иногда вспоминал, как все вместе они встречали солнце. Может, для них такие события не играют особой роли в жизни... Иногда они виделись с Настей, но подолгу не разговаривали: просто шли рядом, изредка поглядывая друг на друга и улыбаясь.
Зима оказалась тяжёлой. Хорошо, что успели заготовить дров, думал мальчик, глядя на поленницу. Как и дед раньше, теперь он вставал в пять утра, чтобы растопить остывшую за ночь печку. Ледяной морозный воздух быстро проникал под старую телогрейку, которая как на вешалке болталась на тощих Лёхиных плечах. От холодного замка немели пальцы. Он поворачивал ключ и сильно дёргал подмёрзшую за ночь дверь сарая. Потом выкатывал на снег чурбаны и пытался их рубить. Тяжёлый топор иногда вылетал из рук так, что Алёшка едва успевал от него уворачиваться. Либо вовсе увязал в сучковатом пне и приходилось бить молотком по ручке, чтобы вытащить топор. Он видел, как ловко дед управлялся с колуном, но тот был совсем неподъёмным для подростка. Согнув руку в локте, он складывал дрова и тащил их домой.
Лёха открывал дверцу и к своей радости видел, как в топке дотлевают несколько углей. Сначала нужно было добавить щепы. После этого огонь начинал её поедать, поднимаясь вверх тонким пламенем. Замёрзший, он начинал чувствовать тепло. Своей телогрейкой он накрыл старика, который сильно закутался в одеяло, спасаясь от холода. Сам же натягивал свой старый, но любимый свитер, продолжая скармливать огню сначала тонкие, а потом и толстые дрова. Наконец, огонь занялся, в трубах заурчало, и разогретая вода шустро побежала, спасая дом от зловещего холода. Сначала тепло стало в кухне, а потом оно медленно поползло по дому. В этот момент ещё недавнее ощущение беспомощности сменялось уверенностью, что он теперь тут настоящий хозяин, а не Митька. Старик, согревшись, уснул, что заставило внука улыбнуться.
А мальчик вспоминал, как когда-то ранним утром хлопала уличная дверь, и, не снимая валенок, с охапкой дров дед возвращался домой, вслед за ним по полу пробирался зимний холод и тут же пытался проникнуть под одеяло, вызывая мурашки, отчего Алёшка укутывался сильнее.
Старик, скрипя налипшим на валенки снегом, проходил на кухню. Сев на скамейку, он открывал дверцу печи, настругивал щепы, подкладывал мятый кусок районной газеты, а сверху закладывал остывший, голодный печной зев дровами. Едва слышно истопник напевал свою любимую: «Крутится, вертится шар голубой...», а в это время от поднесённой горящей спички занялась бумага, а следом и щепа. Скоро аромат берёзовых дров, дружно заполыхавших в печи, пробирался до Лёхиной комнаты, и в этот момент он обычно погружался в сладкую дрёму.
Но теперь изо дня в день, впотьмах, он выходил на улицу нарубить дров. Со временем это получалось всё лучше. И если раньше ему хотелось рыдать от своего бессилия, то теперь он с ним старался бороться. Хотя порой напирало и беззвучный плач всё же прорывался, а предательские слёзы текли по холодным щекам.
Дядя неделями где-то пропадал. Иногда, правда, он приносил какую-то еду. Где и как подрабатывал Митька, Лёха не знал. По стойкому запаху навоза, въевшемуся в дядькину одежду, догадывался — работа грязная.
Раиса Павловна старалась помогать мальчику не только с учёбой, но и готовила еду и ухаживала за стариком. Лёшка не хотел говорить тёте о том, как тяжело ему приходится в свои двенадцать лет тянуть дом. Он ужасно боялся, что если вскроется правда, то его заберут отсюда. Вечером он ложился в кровать, читал книги Жюля Верна о великих географических открытиях, а потом засыпал.
Утром выходного Лёха проснулся и, пройдя на кухню, увидел там Митьку. Он стоял за кухонной плитой и жарил яичницу с сосисками. Лёшка, протирая глаза, подошёл к умывальнику, лениво умылся, почистил зубы и пошёл обратно в комнату.
— Ты чё, жрать не хочешь? — спросил его дядя, наливая себе в стакан из чекушки самогон, вонь которого разлилась по кухне.
Лёха отказался от еды и исчез в своей комнате.
— Ну, как хочешь… — Митька ловко опрокинул мутную от времени стопку, шумно стукнул пустой посудой об стол, вздрогнул и, поведя плечами, с аппетитом умял пару малосольных огурцов, одновременно снимая сковороду с плиты. — Сегодня выборы, Лёх! — уплетая завтрак, проговорил он, — со мной пойдёшь. Там и Судин небось будет...
Алёша вошёл на кухню и поставил чайник. На минуту замер и вдруг брякнул:
Митька вскочил с табуретки и выпучил глаза. Небритое, отёкшее лицо стало напряжённым:
— Ты мне поговори ещё! Я тебе уши выверну и сушить повешу... — От тебя ведь научился… — спокойно сказал мальчик и взял любимую китайскую кружку.
Мужик было подался вперёд, протянув руку, чтобы схватить племянника за ухо, но он замахнулся кружкой и крикнул:
— Только тронь — башку прошибу… — Ну… это… я тебе ещё покажу, сучонок малолетний… — злобно шипя и бормоча, мужик хлопнулся на место и, налив ещё стакан, выпил. — Сейчас пойдём, — уже спокойно добавил он и прошёл в прихожую.
Дядя аккуратно положил руку на плечо. Мальчик отшатнулся. Митька опустил глаза, кивнул головой, ушёл куда-то вглубь прихожей и скоро вернулся, шурша большим пакетом. Засунув в него руку, он вытащил зимнюю синтепоновую куртку.
— Лёх, ты это... — Митька почесал ухо и отвёл взгляд. — Я ж не слепой, вижу, что ты в своей старой куртке мёрзнешь. Работа у меня сейчас... нервная. Вот и срываюсь. Дядька из меня хреновый, сам знаю, деда не заменю.
Он неловко сунул куртку мальчишке в руки.
— На вот. Размер вроде твой, на глаз прикидывал. Ты мне за неё ничем не обязан, попрекать не буду. Просто носи. А хочешь — иди да выкинь к чёртям собачьим...
Он махнул рукой и поспешно ушёл в комнату. Лёхе на какой-то момент показалось, что у Митьки заблестели глаза. Но он тут же отогнал эту мысль — просто пьяные слёзы, показалось.
Куртка пахла так же, как и все китайские вещи, что они с дедом покупали на рынке в райцентре. Мальчик ещё с минуту мял её в руках. Сомнения не давали покоя, но всё же он натянул шуршащую куртку, которая приятной тяжестью окутала тело.
Выборы проходили в школе, где теперь учился Алёшка. Пацаны рассказывали, что после них в понедельник утром в классах не продохнуть от перегара и табачного дыма. По углам наблёвано, а на стенах были видны следы замёрзшей мочи. Всюду валялись пустые бутылки и пачки из-под сигарет.
Теперешние выборы ничем не отличались от предыдущих. На пороге топтались, покуривая, мужики, чуть поодаль о чём-то оживлённо толковали женщины. Облокотившись локтем на стену, пучеглазый участковый с довольной улыбкой что-то объяснял пухленькой девушке. В фойе толкался разный люд. Вешалки школьной раздевалки сдвинули в угол, а на их месте разложил свой товар предприниматель Рашид: сладости, селёдка, хлеб, окорочка, водка и пиво в изобилии были расставлены у хлебосольного продавца. Уже с утра изрядно поддавший народ просил бутылочку под запись. Кому доверял, завмаг записывал в долг в толстую тетрадь, кому нет — тот просил посредников.
Навязчивые наигрыши гармони доносились из глубины фойе. Гармонистка Фаичка была женщиной шестидесяти лет, низкорослая и коренастая, с низким хриплым голосом и мужицкими повадками. Её выступление было обязательным во всех значимых событиях деревни.
Под простенькие наигрыши краснощёкие, немолодые женщины в голубых платьях и кокошниках устало исполняли частушки. Рядом кучковались несколько бабулек и, поглядывая на исполнительниц, грызли семечки и сплёвывали шелуху в ладонь левой руки.
Митька поздоровался с мужиками, бурно обсуждающими политическую повестку, он был как никогда серьёзен и всё время локтем подталкивал Лёху, когда тот что-то делал не так. Одетый в дедовский тёмно-серый пиджак, который был на два размера больше, с копной немытых волос, зачёсанной аж до бровей, в кирзовых сапогах и широких штанах, он напоминал босоту из середины двадцатого века.
Наговорившись вдоволь и хлопнув портвейна, Митька пошёл голосовать. Алёшку он оставил в коридоре, где топталось ещё несколько человек. Заглянув в класс, где стояли урны, мальчик увидел там дядю Серёжу, который оживлённо болтал с другими чиновниками. В глазах, голосе и жестах ощущалась какая-то усталость, и, наверное, он хотел скорее отправиться домой.
Грузная чиновница медным голосом отчитывала трёх мужиков за столом, в небольшой очереди стояли люди с открытыми паспортами. Лёха снова вышел в коридор. От стойкого запаха перегара становилось тошно. Тут же он увидел Раису Павловну со шваброй в руках. Оказывается, она подрабатывала в школе уборщицей. «И как она всё успевает!» — удивился про себя мальчик. Женщина подошла к окну и открыла фрамугу, впустив свежий воздух. С тяжёлым взглядом она окинула происходящее и остановилась на растерянном Лёхе, вздохнула и прошептала так тихо, словно пыталась сказать именно ему:
— Сколько же этот бардак будет твориться…
Кто-то мягко толкнул Лёху в плечо, он обернулся. Перед ним стояла Настя. Худощавая, рыжеволосая, в ярких нарядах. Лёха давно её не видел, даже в небольшой школе им не удавалось поговорить. Каждый раз, когда он встречал её, казалось, что в первый раз. Необычной она была, потому может и нравилась. Да и заговорить ему с ней было легко.
— Привет! — Привет! — Ты идёшь домой? — спросила она. — Да, пойдём! — радостно воскликнул он, не желая упустить возможность прогуляться с Настей. Хотя обещал Митьке дождаться, но и тащить пьяное тело дядьки по сугробам не хотелось.
Он был готов следовать за ней повсюду. Какая-то невыразимая душевная жажда тревожила его, и он с радостью шёл рядом, упивался её звонким голосом, тонул в глубине её ясных глаз. Он подумал, что в этот момент становился каким-то другим Лёхой. Перебираясь через снежные перемёты на дороге, она сама брала его за руку, и в этот момент в груди, казалось, замирало сердце. Будто он вдыхал воздух за двоих, и ему срочно нужно было им поделиться с ней. Нежная, хрупкая, худющая — ему, Лёхе, просто необходимо быть тут. Помогать ей. Всю дорогу они болтали. Их разговоры касались всего, что приходило в их юные, светлые головы.
— Помнишь, осенью на рыбалку как здорово сходили? — спросила подруга и улыбнулась. — Конечно! — ответил Лёшка. — А эта странная бабуля, твоя подруга! — протянула девочка и засмеялась. — Не подруга она мне, — улыбнулся в ответ он. — Я шучу! — махнула Настя рукой.
Здесь река делала крутой поворот, и порой казалось, что русло развернулось, а Дремучая потекла назад в деревню к Лёхе. Только сейчас он понял, что проводил свою подругу до её деревни.
— Пока! Спасибо, что проводил, Лёш! — поблагодарила его подруга. — Я с радостью... Пока.
Она пошла к дому. И вдруг он выпалил:
— А давай как-нибудь ещё погуляем!? — Ну, может и погуляем. Если время будет, много учёбы. Но как будет время, я тебе скажу! — ответила девочка и как-то необычно взглянула на Лёшку.
Он пошёл назад, задумавшись над этим взглядом. Никогда он не обращал внимания на то, кто и как посмотрел.
Чуть ниже дома проходил тот зловещий мост, который каждое утро пересекал мальчик с опохмелённым трактористом. Он даже не помнил, как они его пересекли. Теперь спускался всё ближе к нему, и сильнее слышался шум воды у бобровой плотины. На секунду Лёшка остановился и обернулся. Настя стояла у калитки и разговаривала с мамой.
Он опустил голову и, похрустывая снегом, пошёл дальше. Как же хотелось домашнего уюта и тепла материнских рук, которых никогда не знал и мог лишь догадываться о том, что это такое.
Домой он не пошёл и двинулся в сторону речного заболоченного разлива. Там, увязнув в трясине, стоял японский экскаватор. Когда-то сюда приезжали люди с севера, хотели тут обжиться, пустить корни. Было много шума, техники и планов. Но ничего не вышло, постепенно всё развалилось, люди уехали, многие спились, а этот экскаватор, застрявший навеки в непролазной трясине Дремучей, стал памятником безысходности.
Лёха взобрался на кабину и, сидя на ней, смотрел, как бежит не застывшая местами вода Дремучей.