Современный человек не может оценить масштабы угара, когда в пьесе «Лягушки» на вопрос Диониса, видел ли раб в загробном мире грешников, тот отвечает: «Конечно, видел. Вижу и сейчас» — и тычет пальцем в зал. Даже в наши дни это смотрится живенько, а представьте, какой бомбой был этот панч в 405 году до нашей эры.

Драматурги с самого основания театра угорали по слому четвёртой стены. Не прошло и двухсот лет с официального открытия человечеством театра, а Аристофан, отец комедиографии, уже вовсю использовал парабасы (разговор хора со зрителями) и апарте (разговор «в сторону»). Этот приём преследовал театр от момента основания и до 1895 года, когда был запатентован синематограф и вопрос наконец перетёк в плоскость кино. Поэтому нет ничего удивительного, что слом четвёртой стены вполне комфортно обосновался на киноплёнке.

Можно спорить о том, кто первым-припервым обратился к зрителям с экрана, но за звание золотого медалиста борются два фильма: «Великое ограбление поезда» (1903) и «Мужчины, которые любили меня» (1918). Сначала о первом. «Великое ограбление поезда» — реально великое инновационное кино, о котором вы, скорее всего, слышали. Или видели знаменитую сцену выстрела, которая нас и интересует.

Персонаж Джастеса Д. Барнса сурово смотрит в глаза зрителям и спускает курок, неприхотливая публика в ужасе. Надо понимать, что быть первым-припервым фильмом, сломавшим четвёртую стену (пусть и в развлекательных целях, а не с метамодерновой идеей), было достаточно просто: приём древний, а на 1903 год существовало всего несколько сотен картин хронометражем менее десяти минут. Первопроходцем был каждый новый кадр.

Со вторым фильмом сложнее. «Мужчины, которые любили меня» (Men Who Have Made Love to Me, 1918) — это немой биографический фильм о Мэри Маклейн с Мэри Маклейн в главной роли. Именно о нём говорят, когда вспоминают о первом честном сломе четвёртой стены — когда персонаж даёт понять, что знает о своём нахождении в картине, и приём этот используется с повествовательной точки зрения, добавляя глубины персонажам и/или сюжету. В паузах между эпизодами Маклейн рассуждает о природе мужчин и любви, обращаясь к зрителям через титры. К сожалению, фильм считается утерянным, так что об этом мы можем узнать только из ревью современников.

В разговоре о четвёртой стене также можно упомянуть фильм «Мацист» 1915 года режиссёра Луиджи Романо Боргнетто. Пусть там нет привычного нам сюжетного поворота, но концепция, в целом, достаточно метамодерновая: главную героиню преследуют злодеи, она прячется в кинотеатре, видит фильм «Кабирия» и решает попросить помощи у главного силача — героя Мациста. Актер, исполняющий эту роль в «Кабирии», решает помочь девушке и громит злодеев в реальности от лица своего персонажа. Ситуация сложная, поэтому скажу так: Мацист — это итальянский Нагиев. Кстати, после первого фильма Мацист в исполнении Бартоломео Пагано получает сиквелы, приквелы, аушки, прочую ересь и становится, по сути, первым в истории кино супергероем. И это за двадцать лет до Супермена.

В современном понимании слом четвёртой стены появляется снова на экранах на рассвете звукового кино. Братья Маркс вовсю используют этот приём в своих комедиях, начиная с фильма «Кокосовые орешки» (1929). Славную традицию продолжают в знаменитом фильме «Воры и охотники» (Animal Crackers, 1930), в котором главный герой периодически отходит от собеседника, чтобы поговорить со зрителем, глядя в камеру. Они ещё много раз будут использовать этот приём, сделав его своим фирменным.

К сожалению, золотой век Голливуда принёс нам не только десятки шедевров киноиндустрии, но и стандарт. Классика строила чёткие границы реальности, оставляя зрителя подсматривать, и большинство экспериментов с границами понимания прекратились, как и все прочие эксперименты. Подмигивание в камеру или шутки для публики разрешались только в мюзиклах и комедиях; максимум, что могли позволить себе драматические режиссёры, — это закадровая исповедь, которая подавалась как внутренний монолог персонажа.

Двадцатый век — сложный век. На простор экспериментов с рамками реальности нас выносит Новая волна, когда во Франции вовсю бесновались кинематографические нетакуси-авангардисты. В пятидесятых годах вспыхнул театр абсурда, ломающий все последние драматургические устои натруженными руками Сэмюэла Беккета и Эжена Ионеско. В это же время на мировую арену выходит концепция эпического театра Бертольта Брехта, зреющая в немецких умах аж с начала двадцатых. В его драматургии нас особенно волнует четвёртая стена: в театре Брехта зритель не растворяется в постановке, а анализирует её со стороны, и всё, что происходит в постановке, ему в этом помогает. Актеры агитируют прямо со сцены, смена декораций происходит на глазах у публики, не прячут осветительные приборы. Деконструкция жанра как она есть.

Следом за театром в новую экспериментальную эпоху хромает тяжеловесное кино. В 1953 году Ингмар Бергман создаёт самый важный взгляд в камеру в истории кино, который позже будет цитироваться целыми поколениями киноделов. В фильме «Лето с Моникой» героиня Харриет Андерссон, Моника, приняв решение изменить мужу и окончательно порвать со скучной семейной жизнью, смотрит прямо в объектив камеры. До Бергмана взгляд в камеру использовался либо в комедиях (комики вроде Чарли Чаплина или Оливера Харди искали сочувствия у зала), либо в хрониках, либо в хоррорах для запугивания. Бергман впервые использовал этот приём в серьёзной психологической драме, сломав тем самым классический голливудский канон.

Этот момент потряс многих молодых деятелей новой французской волны, породив целое поколение игр с четвёртой стеной. В 1959 году выходит важнейший для этого движения фильм «400 ударов» режиссёра Франсуа Трюффо, в концовке которого главный герой, 14-летний Антуан Дуанель, убегает из исправительного центра для подростков. Он бежит без остановки, пока не достигает моря, которое никогда раньше не видел. Оказавшись у кромки воды, он понимает, что бежать дальше некуда. Антуан разворачивается, камера резко приближается к его лицу, и в этот момент мальчик смотрит прямо в объектив — на зрителя.

Уже в 1960 году в фильме «На последнем дыхании» Жака-Люка Годара главный герой Мишель Пуакар (Жан-Поль Бельмондо) в самом начале фильма обращается в монологе прямо к зрителям, напоминая, что разговор, всё-таки, идёт о кино. А в последней сцене героиня Джин Сиберг достаточно двусмысленно смотрит в камеру, повторяет жест главного героя и спрашивает: «Что значит “отвратительно”?»

Тем временем Ингмар Бергман заходит дальше взглядов в камеру и слов, адресованных напрямую зрителям: например, «Персона» (1966) открывается и закрывается кадрами работы кинопроектора; главная героиня в какой-то момент направляет фотоаппарат на камеру, тем самым «делая снимок» зрителей, сидящих в зале; в середине фильма, во время пика эмоционального напряжения, плёнка начинает плавиться, рваться и гореть. Ну и взгляд в душу от Элизабет Фоглер (Лив Ульман), куда же без него.

В это же время потихоньку умирает кодекс Хейса, большое вылизанное кино проигрывает телевидению, а мир стремительно захватывает постмодерн. Наступают весёлые семидесятые — восьмидесятые, Курт Воннегут и Итало Кальвино забавляются с текстом, а кто забавляется с кино? Много кто, в основном комики, и перечислять их никакой перечислялки не хватит, так что отметим самые хрестоматийные.

Британская комедия «Монти Пайтон и священный грааль» (1975), ясное дело, не первая ироничная кинопародия, однако именно этот фильм массово выводит слом четвёртой стены на совершенно иной уровень прикола. Герои критикуют спецэффекты, сюжет и съёмочную группу, ломаются титры, ругаются редакторы — творится полный сюр.

В 1977 году Вуди Аллен снимает «Энни Холл», которая даже спустя многие годы считается величайшей комедией со сломом четвёртой стены. Несмотря на то что мы явно видели этот пример раньше, именно «Энни Холл» становится поворотной точкой в истории американского мейнстримного кино: слом четвёртой стены — не только для задротов-постмодернистов, большие режиссёры тоже могут его использовать.

Тот же Вуди Аллен восемь лет спустя снимает «Пурпурную розу Каира» (1985), в которой этот приём не просто забавляет зрителей и раскрывает персонажей, но напрямую строит сюжет. Например, когда киногерой Том Бакстер (в исполнении Джеффа Дэниелса) прямо во время сеанса замечает в полупустом зале главную героиню Сесилию (Миа Фэрроу) и выходит из чёрно-белого экрана прямо к ней.

Если первый фильм, можно сказать, породил сериалы типа «Офис», «Парки и зоны отдыха» и даже «Флибэг», то второй можно винить за существование «Зачарованной» (2007). Это всё был Вуди Аллен, да.

После «Феррис Бьюллер берёт выходной» (1986) Джона Хьюза слом четвёртой стены окончательно усаживается на место комедий, и не просто комедий, а подростковых. Хьюз доказал, что публика готова к массовости этого приёма, и его мы виним за такие шедевры, как «Скотт Пилигрим против всех» и, не хотелось бы этого произносить, «Дэдпул» (к нему вернёмся позже). А ещё именно он популяризировал комедийные посткредитные сцены, так что теперь вы знаете, кого ругать за то, что вам приходится высиживать в неловком одиночестве десять минут титров перед тем, как Marvel покажет вам двухсекундную ерунду.

Наступают горячие девяностые, и теперь такими фокусами никого не удивишь. Взгляды в камеру и шутки «жаль, мы не в кино» теперь повсюду; компьютерные игры от первого и третьего лица, оставшиеся в живых литераторы страшно изгаляются в создании метамодерна, золотая эра ситкомов, и у мира полыхает всё, что может полыхать. Казалось бы, ничего нового.

Но тут выходит фильм, который меняет жанр.

«Забавные игры» (1997) Михаэля Ханеке могут показаться обычным зубастым слэшером про садистов. Неоправданное насилие и жестокость, отсутствие сюжета и просто двухчасовая передышка для зрителей с проблемами агрессии. То же самое мы видели в «Заводном апельсине» (1971) и «Генри: Портрет серийного убийцы» (1986). Как бы не так.

Главные герои — два садиста в исполнении Арно Фриша и Франка Гиринга — стучатся в дверь к отдыхающей семье с невинной просьбой одолжить им куриных яиц. На этом «невинное» заканчивается: психопаты убивают собаку, пытают членов семьи (отца, мать и десятилетнего сына) и предлагают пари на то, что никто не доживёт до утра. При этом главный злодей Пол (Арно Фриш) очень часто смотрит в камеру, интересуется у зрителя, кто, по их мнению, умрёт первым, и просто-напросто издевается не только над героями, но и над наблюдающими за этим людьми.

Самой важной сценой для нашей темы становится та, в которой одна из жертв неожиданно хватает ружьё и убивает своего мучителя Питера (Франк Гиринг), на что Пол просто подбирает пульт и перематывает события на несколько секунд назад, чтобы успеть забрать оружие.

До этого в кино у нас были и подмигивания зрителям, и манипулирование событиями по отдельности, но Михаэль Ханеке впервые в истории соединил эти два приёма. Несмотря на то что комедии прошлых трёх десятков лет, казалось, выжали из слома четвёртой стены все соки, этот фильм ставит перед собой принципиально другую задачу. Здесь персонаж обращается к залу не чтобы развлечь, позабавить или сблизиться душевно; нет, Ханеке критикует любовь людей к кровавому, к слезам и насилию. В «Забавных играх» невозможно выиграть — закончить их можно только встав и покинув кинотеатр, ведь создатели напрямую говорят нам, что это кино и оно не кончится до тех пор, пока экран не погаснет.

Этот достаточно жестокий посыл напрямую отсылает нас к эффекту отстранения Брехта, о котором мы сегодня уже говорили. Зритель вынужден чувствовать себя некомфортно, пристыженно и задаваться вопросами: как мы пришли к такому.

1997 стал переломным годом для слома четвёртой стены ещё по одной причине: Джо Келли был назначен сценаристом на сольную линейку комиксов Deadpool. Пам-пам-пам. Рождение Марвел-Иисуса произошло на несколько лет раньше, но именно Джо Келли переосмыслил его в болтливого наёмника с суперспособностью к метаиронии.

Начало двадцать первого века мы отметили с пышным букетом псевдодокументалок и язвительных драмеди. Пускай слом четвёртой стены всё ещё считается преимущественно комедийным приёмом, можно отыскать несколько десятков фильмов любого жанра, которые с разной степенью находчивости напоминают зрителю о том, что он находится в мягком кресле кинотеатра, а не на поле боя или больничной койке.

Четвёртая стена — это инструмент такой же древний, как и само искусство. Мы используем его вот уже две с половиной тысячи лет, а он вызывает в нас всё те же яркие эмоции.

Не секрет, что саундтрек является таким же важным элементом кинематографа, как и непосредственно изображение, а порой даже важнее. Сколько фильмов вы можете вспомнить, заслышав первые ноты музыкальной темы? Будь то первый поцелуй или четвёртые похороны, музыка будет там, и отказ от саундтрека неспроста является таким же взвешенным решением, как его присутствие. Может показаться, что выбрать подходящую мелодию проще простого: момент грустный — музыка грустная, момент весёлый — музыка соответственно тоже. Но как быть с актами насилия?

Вернёмся назад на один абзац. Кино вытренировало нас, что настоящие психопаты, которые пугают нас своей жестокостью, делают свои психопатские делишки либо под помпезную классику, либо под весёленький биток середины двадцатого века. Как правило, чем аристократичнее и мрачнее психопат, тем более вычурной будет выбор музыкальной темы. Ганнибал вынимал внутренности своей жертвы под «Гольдберг-вариации» Баха; Мориарти грабил Лондонский Тауэр с «La gazza ladra» в наушниках; Крис Уилтон заряжал ружьё под второй акт оперы «Отелло» Джузеппе Верди. Но откуда классика пришла в сцены убийства и почему так прочно в них укрепилась?

Копнём вглубь. Сам приём — использования неподходящей по настроению музыки — в контексте кино называется контрапунктом, и как инструмент появился задолго до девятнадцатого века. Если мы говорим об истоках кино (да и любых истоках), мы всегда начинаем с Древней Греции. Именно под знамёнами Диониса родился театр, который столетия спустя перейдёт на экраны, там же появился и приём, котрый мы для удобства назовем драматическим диссонансом.

Итак, пятый век до нашей эры. В древнегреческих трагедиях существовало жёсткое правило: убийства и насилие нельзя было показывать на сцене, это считалось осквернением пространства. Все жестокие акты происходили за кулисами. Поэтому драматурги, в особенности Эсхил, придумали следующее: пока за сценой кого-то резали или пытали, на самой сцене хор пел так называемый коммос, плач-причитание. Зритель слышал прекрасную музыку, но одновременно понимал, что прямо сейчас за стеной проливается кровь. Этот контраст многократно усиливал ужас происходящего в воображении публики.

Скачeм по таймлайну дальше: XVII–XVIII века, в барочной опере используется контраст между жестокостью текста и красотой его исполнения. Композиторы эпохи барокко (например, Клаудио Монтеверди или Георг Фридрих Гендель) часто использовали форму aria da capo. Персонаж мог петь о страшной мести, пытках или убийстве, но сама мелодия оставалась мажорной. Даже в литературе существовал подобный интонационный контрапункт: писатели XIX века, например Диккенс и Гюго, любили описывать сцены жестоких казней или убийств на фоне весёлого щебетания птиц, ярмарочной музыки, детского смеха или церковного звона, чтобы подчеркнуть равнодушие природы и общества к человеческой трагедии.

Перейдём к зарождению кинематографа, 1895–1896 годы. Братья Люмьер вовсю балуются бессюжетными отрезками по нескольку секунд, уже отгремел первый в истории игровой фильм «Политый поливальщик», и саундтреки выглядят так: прямо в кинотеатре сидит тапёр и изо всех сил заглушает рёв работающего проектора. Пока что это просто низкооплачиваемые музыканты, которые играют стандартный набор мелодий или вовсе импровизируют под настроение. Но очень скоро режиссёры понимают, насколько важно звуковое сопровождение для восприятия: уже в 1908 году французский композитор Камиль Сен-Санс для фильма «Убийство герцога Гиза» пишет оригинальную музыку. Считайте, один из первых в истории кинематографа саундтреков. Прорыв так прорыв, но почти двадцать лет спустя, 6 августа 1926 года, в Нью-Йорке крутят первое полнометражное массовое кино с синхронизированной музыкой — и вот это уже меняет индустрию с ног на голову.

Конечно, были ранние эксперименты и короткий метр с синхроном, но именно фильм «Дон Жуан» показал большим студиям, что нужно вкладываться в звуковое кино. Всего год спустя вышел легендарный «Певец джаза» — первый в истории фильм с синхронизированными диалогами. Он произвёл колоссальный фурор, собрал небывалую кассу и запустил необратимые изменения в индустрии. Студии тут же начали переходить на звук, зрители уже не читали титры, а слышали голоса актёров, но что самое важное для нашей темы — музыка теперь могла быть сложной. У композиторов появилась возможность вместить целые оркестры в крохотный кинозал, так что никаких больше тапёров, импровизаций и каталогов. Наступает эра музыки.

Наступает, надо сказать, не вовремя: Америка, главный оплот киноиндустрии, переживает Чёрный четверг; общество в кризисе делает то, что общество в кризисе умеет лучше всего, — ограничивает себя. В период с 1930 по 1934 год Голливуд успевает выплеснуть поток невиданной жестокости и сексуальности (знаменитые «Лицо со шрамом», «Враг общества», «Дракула» были сняты именно тогда), но в июле 1934 года в силу законодательно вступает кодекс Хейса, до этого носивший рекомендательный характер. Это свод этических правил цензуры в американском кино, запрещавший показ секса, насилия и «аморального» поведения. Он продержится вплоть до 1968 года.

И вот трусливые, жалкие попытки протащить кровь, кишки и расчленёнку на экран пресекаются окончательно. Если до Великой Депрессии на съёмочных площадках царила настоящая вакханалия (сотнями умирали животные, десятками — люди), то с наступлением 1930-х кино и киноиндустрия вылизываются и систематизируются. Депрессия, недаром что Великая, отбила у людей желание видеть жестокие драмы и угнетающие сюжеты: в моду вошли мюзиклы. Отовсюду слышны весёлые джазовые мотивы.

А что тем временем происходит в остальном мире? Европа, переживающая точно такой же кризис, основным своим боком повернулась в другую сторону: королями тридцатых стали психологическая драма, ранний музыкальный фильм, сатирическая комедия, а также военная и социальная драма. Конкретно нас интересует Германия, а ещё конкретнее — Фриц Ланг. Наконец мы добрались до первого в истории намеренного использования классики в сцене насилия.

Дело в том, что до этого классическая музыка использовалась в жестоких сценах по большей части потому, что другой не было. Но в фильме «М» 1931 года Фриц Ланг намеренно использует её в качестве диегетического звука: маньяк-убийца перед совершением преступлений и во время них насвистывает «В пещере горного короля» Эдварда Грига (кстати, забавный факт: исполнял мелодию не актёр Питер Лорре, а сам Фриц Ланг, поскольку первый не умел так свистеть). Хотя и до этой картины были отдельные попытки контрапункта с классикой («Шпионы» 1928 года того же Ланга), именно «М» стал важнейшим поворотом в контексте музыки насилия.

Отгремела Вторая мировая, позволившая упасть на американцев капле насилия вместе с документальными фильмами, а после нее кодекс Хейса только окреп. В Европе на поприще кишковыверта тоже не густо: почти весь кинематограф обращается в экзистенциальную послевоенную драму и только британцы плюются черно-кислотной комедией со своего туманного альбиона. Можно отметить первое осмысленное появление ироничной и неподходящей, но что самое важное, диегетической музыки в жестокой сцене: во время расправы над предателем в «Пепе ле Моко» (1937) Жюльена Дювивье играет абсурдно веселая танцевальная мелодия.

Американское кино восстает из забвения сладкой моральной картинки только в пятидесятых-шестидесятых, когда кино начинает жестко проигрывать телевидению, сытое общество становится более свободным и режиссеры начинают прощупывать почву. Официальную революцию производит «Психо» Альфреда Хичкока (1960). Композитор Бернард Херрманн намеренно использует только смычковые инструменты в теме, возвращаясь от несмелых музыкальных диссонансов прошлых лет к простой понятной формуле прямой драматической экспрессии.

Вслед за революционером Хичкоком в жанр ужасов прыгают коллеги, радостно дербаня маньяков и психопатов. Европа присоединяется к движу: Марио Бава, Жорж Франжю, Теренс Фишер, Роман Полански. На саундтреках звучат в основном резкие струнные, экспериментальная сонористика, органные аккорды или тревожный джаз. Хотя в то же время процветает андерграунд, предопределяя моду на десять лет вперед: Кеннет Энгер в короткометражках вроде «Scorpio Rising» (1964) одним из первых накладывает ироничный поп- и рок-н-ролл на агрессивные и маскулинные сцены. Режиссеры вовсю пробуют новую свободу, пытаясь зайти все дальше и дальше, рождая новые “аморальные” жанры хорроров, а композиторы исследуют влияние музыки на сцены.

К моменту отмены кодекса Хейса в 1968 году публика беснуется. Гремит итальянское джалло, боди-хоррор, слэшер и снафф во всей красе. Людям нужно больше и больше. Для нашей темы из всего этого бодрого списка особо интересен джалло — поджанр итальянского кино, объединяющий элементы криминального триллера, классического детектива, эротики и слэшера. Вот уж где композиторы не сдерживали себя. Такой психодел надо было ещё поискать. Именно джалло предвосхитило моду на саундтреки восьмидесятых, в частности психоделический рок и электронный прог-рок с пугающими детскими напевами.

Кстати, о детских напевах. Хотя пугающие детские отголоски уже использовались в кино (например, «Невинные», 1961 год, сюжет которых вертится вокруг полифона), клише с музыкальной шкатулкой закрепил фильм «Операция „Страх“» (1966) Марио Бава. Дети вообще пугали мужчин с камерами: всего два года спустя, в 1968-м, выходит культовый «Ребёнок Розмари» Романа Полански, навсегда закрепивший в жанре страх перед карапузами. Так что диссонансы в хоррорах были еще давно.

Но вот мы дошли до переломного момента. Великий и ужасный (не Альфред Хичкок, нет) Стенли Кубрик в не менее великом и ужасном «Заводном апельсине» (1971). Пусть это не первое диегетическое использование как классической, так и поп музыки в сценах жестокости, но самое известное и, можно смело сказать, переломное. Именно Кубрик задал стандарт: классика — для злодеев.

Особо важную роль в фильме играет «Ода к радости» Бетховена, что добавляет новый слой драматического диссонанса: произведение исполнялось на государственных торжествах и в день рождения Адольфа Гитлера, несмотря на то, что гуманистический и пацифистский смысл оды о «братстве всех людей» противоречил расистской идеологии Третьего рейха. Раз уж заговорили о нацистах, стоит также упомянуть, что в концлагерях музыка являлась одним из инструментов психологических пыток. Заключённых заставляли маршировать под бодрые немецкие марши, народные мелодии и популярные танго, которые исполняли принудительно созданные лагерные оркестры из числа узников. Музыка громко звучала во время массовых казней, пыток и телесных наказаний, чтобы заглушить крики и стоны жертв.

Таким образом, классическая музыка на протяжении всего XX века неизбежно связывалась с негативными образами — кино и реальность сплетались и дополняли друг друга, строя на привычных академических звучаний достаточно мрачные ассоциации. «Заводной апельсин» ситуацию только усугубил: контрапункт, ранее ограничивавшийся детским смехом или спокойными мелодиями, выплеснулся в классику и, что важнее, в поп-музыку. Ведь что может быть страшнее маньяка, насвистывающего «В пещере горного короля»? Правильно: маньяк, насвистывающий «I've got no strings».

В 1972 толпа разрывает на куски женщину под веселую фанк песню «Crazy» в фильме «Муки невинных» Лучо Фульчи (перемотайте на 65 минуту где-то, я не нашел отдельно эту сцену в открытом доступе). Эпизод в «Чёрном Рождестве» (1974) Боба Кларка, где убийство вершится под беззаботное пение уличных колядников, и агрессивный «Плимут» из «Кристины» (1983) Джона Карпентера, крушащий всё на своём пути под ритмы золотой эпохи рок-н-ролла (опять нет в свободном доступе нужной сцены, советую глянуть весь фильм, он угарный), — это лишь некоторые вехи на пути приёма, который уже к началу 80-х перестал быть экзотикой низкобюджетного европейского трэша. Попсовый контрапункт превратился в расхожий сценарный шаблон, узнаваемый с первых аккордов.

Так искусство всех мастей и эпох — от древнегреческих мифов о сиренах до «Free Bird» в той сцене «Кингсмена», ненавязчиво прививало нам одну мысль: красивая музыка может быть страшной. Но за этим контрастом стоит не просто трюк, а продуманный механизм дегуманизации жестокости, и у него две цели. Во-первых, сделать насилие эстетически приятным — нам нравится зло именно потому, что оно запретно, табуировано и загадочно, будь то высокие молчаливые мужчины со скальпелем под громыхания Моцарта или «плохие мальчишки» с разбитыми губами, колошматящие друг друга под бодрый рок старых лет. Во-вторых, напомнить зрителю, что всё это игра: рассмешить, напугать, отвратить благодаря неожиданному абсурду, но оставить лазейку — «вы же понимаете, что так не бывает». А потому мы спокойно выходим из кинотеатра, надеваем наушники и бредём домой, улыбаясь краешком губ застрявшей в голове кровавой сцене.

Телеграфные тексты, 25-26 год:

диалог у новогодней курилки

северный храм

пепельница

перигей

крылья

ты был потрясающим опытом

дорожные заметки

Последнюю сигарету забирает или подлец, или любовник.

Не знаю, откуда я это взяла. В семье у меня никто не курит, а друзья тянут эти мерзопакостные сладкие дуделки. Пахнут арбузом и мигают в дымной темноте синим циклопьим глазом, пугающе и неправильно. Боюсь их так же, как древние люди боялись огня, а современные — нейросетей.

Подлец или любовник. Такое себе ассорти. Наверняка где-нибудь, — в Волгограде или Пермском крае, — есть еще забавные приметы. Курильщики, как и всякая каста, объединенная одним занятием, обожают придумывать себе ритуалы и фольклор, это пережиток все тех же древних людей. Не стреляй последнюю, не прикуривай через порог или третьему от одной спички, поклоняйся Агни и славь Прометея. Все одно, по сути своей.

В августе ночами холодно, так что с удовольствием обжигаю пальцы о кончик тлеющей сигареты. Я в дурацком маркетплейсовом свитере из разбадяженного полиамидом акрила, и скорый сентябрь пробирается мне под рукава, обжигая своим дыханием кожу. Противно видеть ржавчину кленов и оголяющиеся неловко ветви — но сейчас нормально, сейчас ночь, все кошки серые, а деревья пушистые.

Тук-тук. Холодно, дым с непривычки скребет горло. Надо бросить. Обязательно брошу, докурю пачку и брошу. Как раз последняя осталась. Тук-тук. Это подошвы старых кед стучат по земле, когда я отталкиваюсь ногами. На качелях у меня кружится голова, но я слишком люблю замирать в метре от земли, а потом падать вниз, сползая с мокрой от росы желтой сидушки.

Докурю и брошу. Тук-тук. Холодно.

В такие жизненные периоды, как сейчас, мое существование стягивается до нескольких орнаментов, повторяющихся изо дня в день. Лейтмотивов, если вы аудиал. Я вот тоже аудиал. Или нет, или не знаю. Мне страшно надевать наушники, мне кажется, что сзади подкрадется страшный Карабас Барабас, схватит за шею и утащит в сексуальное рабство. Куда-нибудь в Турцию или Египет. Хотя зачем я им там нужна, я страшная, как жаба, успокаиваю себя, а наушники все равно не надеваю.

Может быть мне хочется, чтобы за мной пришел Карабас-Барабас. Чтобы своим приказным тоном сказал мне, что делать, куда идти и чем заниматься. Я думаю, я была бы славной проституткой: мне не брезгливо пить из одной бутылки с сокомандниками и спать на лавках вокзалов.

Ночь шуршит. Перебегает от подъезда к подъезду одинокий еж, скатываясь шаром на свету автоматических ламп; и тоскливо пищит в кустах семейство мышей, сильно запоздавших с выводком. Их гладкие рыжие спинки периодически блестят в персиковом свете фонарей. Не хотела бы я быть мышью, или ежом, или ужом, или кем угодно в черте города. Выхлопы и злые дети тут повсюду.

Нос у меня покрылся тонкой пленкой инея, а пальцы задубовели. Такая честь быть первым замерзшим насмерть человеком в разгар Минского августа. Надо бросить курить, встать и пойти домой, извиниться за свое поведение, перестать засматриваться на мосты и острые предметы, начать учиться, начать работать, уважительно относиться к отцу и нежнее — к матери. Я знаю, что скоро мне станет лучше, через неделю или через месяц, всегда становится. Плакаты с котятами говорят, что жизнь, как зебра, состоит из черных и белых полос, цикломития, шутки про снюханный кокс. Пару раз в год находишь себя на качелях за мыслями о смерти, их надо перебороть или просто испугаться их. Нормальные люди боятся смерти, а ты че, особенная что-ли?

Ежи, ужи, мыши и Карабасы-Барабасы. Сегодня я замерзну насмерть или чьи-то огромные, мозолистые руки оттащат меня в переулок, перережут горло и обнаружат в моих карманах только зажигалку, смятую пачку сигарет с воодушевляющей надписью «ВЫКІДКІ» и разряженный наушники. Заботливые руки вытянут из заднего кармана последнюю сигарету и прикурят от моей зажигалки, а потом кинут ее в мусорку, где роется неромантичная городская крыса.

Холодно. Тук-тук. Докурю и брошу.

Странное это дело: пытаться нащупать воспоминание. Выуживать его, измазанного черным липким маслом, из кряхтящих дебрей механизмов. Проталкивать пальцы под шестеренки, сбивая кожу на костяшках, ухватывать кончик воспоминания ногтями. Вспоминай, где это было? Где трава расходилась на волны как изумрудное море из детской книжки, когда ветер гонял по лугу волны и казалось, что из недр огромного нежного океана вот-вот выпрыгнут рыбы, удивительные и странные, прекрасные рыбы. Вспоминай, какой вкус на языке был тогда? Это придорожная шашлычная, где папа взял тебе целый шампур харкающихся жиром свиных ошейков? Сладкое пятно майонеза от холодного по краям хот-дога? Клеклая булка, натертая чесноком, для кроваво красного борща, в который наверняка плюнула та польская официантка, она ведь сразу вас не взлюбила.

Вспоминай и возвращайся туда.

***

привет, друг мой любимый, а я снова вспоминаю, как трещала голова, как на зубах скрипела кофейная вонь, а ты сидела рядом и тыкала меня ручкой под ребро. ты знаешь, ты такая мудачка была, такая маленькая, — всего седьмой класс, — а уже вредительница. ты зеваешь широко, обнажая нестройную вереницу хоречьеих зубов, и кладешь голову мне на плечо. волосы у тебя пахнут сальным жиром и краской для волос: час назад в туалете для старшеклассников мы покрасили тебя в черный, чтобы посмотреть на реакцию классухи. бедная женщина, бедная женщина и ее бедная жуковая шаль, переливающаяся под лампами зеленым хитиновым панцирем. ее тонкие ноги и ссохшие барабанные палочки, которыми она хватается за влажные мелки. хочу спросить, не жалко ли тебе ее, но губы у меня слиплись от сладкой слюны, я жую уже пятый коржик, пряча его в рукаве свитера. завтра у меня олимпиада по биологии, на которую я записалась, чтобы прогулять два урока, а за окном дичает апрель, и я пялюсь на робкие колыхания голых веток ясеня на школьном дворе. всего раз в жизни я бежала, заливаясь смехом, за бумажным корабликом, дрожащем в водостоке. как сын вдовца из дешевой весенней мелодрамы, я падала школьными туфлями в лужи, и завороженно вскрикивала, стоило кораблику подпрыгнуть на проросшем сквозь асфальт корне. это было всего пару недель назад: возраст у меня уже солидный, я докуриваю брошенные у шаурмечки бычки и пробую резать запястья. через четыре года мне сдавать экзамены, поступать, работать. жить. но сейчас это все не важно, сейчас я слежу, как ты ковыряешь грязь под ногтями, и прижимаюсь ногой к остывающему трупу батареи.

мой дорогой друг, я знаю, что ты изменилась. что в твоей комнате больше нет плакатов с аниме, которые раз за разом срывает твой пьяный отец, и не стоит вдоль стены коллекция выпитых энергетиков. ты вообще перестала пить энергетики: прямо под мой день рождения их запретили несовершеннолетним, а за четыре года ты как-то и отвыкла. ты осветлила волосы, пользуешься бальзамом, носишь синтетические шубы с вб и выпускаешь облачка виноградного пара каждые несколько слов, будто гусеница из алисы. ты не слушаешь больше найтивыход — я помню, как ты впервые поставила мне «варвару» и заплакала с первых нот, — и не рисуешь острые стрелки.

я знаю, что ты изменилась, и я рада за тебя. а мне позволь остаться навеки в том апрельском уроке математики.

***

Привет. Тебе страшно?

Я пахну как трехдневное мокрое полотенце, я пахну кислым потом и рвотой. Я корчусь на одеяле, царапая ногтем побуревшие пятна крови. Это еще с прошлого месяца.

Я пугаю тебя?

Знаю, набрала пару (десятков) килограмм, но тебе же нравятся пухлые девочки, м? Я знаю, что эти джинсы потрясающе сидят, обтягивая мои водянистые от жира бедра, знаю, что ты смотришь мне в след, когда я прохожу. Да, потолстела. Зато грудь больше — твои глаза стекают по моим ключицам и теряются где-то в белом кружеве нового лифчика, выглядывающего из-за проституточно низкой маечки. Ты целуешь меня в шею, оставляя на коже лужицы слюны, и щетина мне колет, хотя я просила тебя бриться перед тем, как встретиться со мной.

Ты боишься?

Я не могу пошевелиться уже вторые сутки, только гнию, уговаривая себя встать сходить в туалет. Руки твои ползут по моему животу, и я почти прельщена: такого извращенца, как ты, могла найти только я. В моей комнате зарешетчатое окно под потолком и по ночам скребутся тараканы, залезая по скинутым подушкам на кровать. Если бы ты так не пыхтел и не дергал ногами, кончая, то почувствовал бы, как они пересекают твои лодыжки, как муравьи, тянущие мертвую муху в муравейник.

Тебе мерзко?

***

Рука ползет по твоему бедру. Ты сопротивляешься — конечно, ты сопротивляешься.

Ты сопротивляешься?

Рука ползет по твоему бедру. Вот она: огромная медвежья лапа, черные путанные волосы на фалангах, толстые деревянные пальцы, кончающиеся желтыми пластинами ногтей.

Ты судорожно бегаешь глазами, ищешь, ищешь хоть кого-то, кто может помочь. Горло стягивает судорога. Рука похожа на тарантула. Тянущегося меховыми лапками к твоей промежности. Ты сводишь ноги, но пальцы скользят ниже. Кто-нибудь. Кто-нибудь, посмотрите сюда.

Горло стягивает судорога. Слова застывают во рту, как свежий бетон. Ты сопротивляешься? Если ты не сопротивляешься — ты сама виновата. Почему ты не закричала? Почему ты не ударила его? Почему ты не сказала остановиться?

Горячее дыхание, пахнущее сырым тестом и луком, обжигает тебе шею. На коже остаются брызги слюны. Ты хочешь сделать что-то, но тело твое тяжелеет. Не поднять руки, не отсесть на другое место. Даже веки становится тяжело держать. Ты бьешься лбом о ледяное стекло. Грязное, исцарапанное хуями и матами стекло. Пожалуйста, пусть кто-нибудь увидит.

Ты сопротивляешься?

***

— Читал что-нибудь в последнее время?

— Да, крутой текст, вроде про птицу по имени Осве.

— А как называется?

— "Осве, житель воздуха"

Чайку звали Осве. Уже достаточно необычно одно то, что кому-то пришло в голову назвать чайку, да еще и именем таким — «Осве». Звучит как «оспа». Или как «асфальт», но кладут его в январе и без надбавки к премии.

В общем, чайка была из ряда вон выходящая. Ценила багеты и тельняшки на французский манер, избегала птичьих базаров (поговаривают, там можно подхватить сальмонеллу), кричать избегала: от этого у нее заболит горло. Осве не знала, есть ли у чаек горло и может ли оно болеть, но проверять не хотелось.

Она жила на отшибе, на гниющей однопалубке, которую забросили глубоко в порт, так что стояла она в высыхающей соленой луже. Кроме нее там были только крошечные раки и мальчишки, приходившие летом. Сначала они кидались в нее камнями, смеялись и пытались прогнать оттуда, но потом вырасли и стали кормить корками от пиццы. Так Осве поняла, что она еще и большой фанат пиццы.

Осве пела в Голубиной Городской Филармонии; товарищи оттуда научили ее пробираться под крыши театров, чтобы смотреть пьесы. Голуби, кстати, вопреки распространенному мнению птицы глубоко интеллектуальные. Ну конечно, соседство с людьми не прошло даром. В отличие от чаек, они все умели читать, разговаривали на трех языках и манерами обладали в высшей степени изысканными. Одна проблема у них была — ели, что попало.

***

Когда Дазай Осаму стоял в платяном шкафу с петлей из пояса банного халата своего бывшего, он не думал о таких глупостях, как «мама расстроится» или «кто кота соседского кормить будет, дядя Саша совсем же спился».

Нет, он вертел в голове частушку сектора газа, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы жизнь пролетела перед глазами. Трагедии и драмы не случалось: солнце грело веки, пояс ужасно натирал под подбородком. Бывший носил исключительно махровый, застиранный и жёсткий, наотрез отказываясь даже произносить такое бабское слово, как «шелк». Почему-то предубеждения относились только к ткани: сам факт того, что он по квартире щеголял в лиловом халатике по середину бедра, его не смущал.

Вешаться на поясе бывшего это тоже довольно романтично, но Дазай просто ничего другого не нашёл.

Он качался на зелёном маленьком стульчике с подушкой-лягушкой и пытался уронить его, едва доставая кончиками пальцев до сидушки. Стульчик не ронялся, как на зло задевая направляющую шкафа-купе. Тоже глупость несусветная: этот придурок грохотал как бешеный, особенно по ночам, и всё время палил поздние приходы домой.

Входная дверь заворчала, заскрипела, грозно рыкнула и открылась. Дазай подцепил петлю пальцами, вздохнул поглубже. Ну вот пускай придурок и смотрит на его хладный трупик. Главное чтобы не подумал, что это из-за него. Хотя сам дурак – записки не оставил.

Тихие шаги зашелестели по квартире. Козёл явно думал, что Дазай дрыхнет, и не хотел будить. Не из благородной милости, а из нежелания наткнуться на очередной конфликт в ходе которого оба окажутся с разбитыми носами.

Дазай ещё раз вздохнул, поудобнее оттянул петлю и снова качнулся, пытаясь вытолкнуть ножки стула из железной колеи. Он зажмурился, последний раз дёргая ногами, но, почему-то не повис в воздухе.

– Прикольно ты устроился.

Перед открытым шкафом стоял неизвестный рыжий. Рыжий и раздраженный, больше примет Дазай у него пока не обнаружил. Он оглядывал гору вещей, сваленных на диван, и одной ногой подпирал стул, чтобы тот не упал.

– Так это из-за таких уебков, как ты, в шкафах делают эту неудобную полку посередине? – кивнул Злобный Рыжий на перекладину, на которую обычно вешали костюмы и платья.

– Попробуй перестать носить платья в пол, должно помещаться, – фыркнул Дазай. Фыркать было сложно (учитывая, что ему на горло со страшной силой давил ебаный махровый пояс), но он справился. – Ты кто ваще? И чё здесь делаешь?

– Захотелось экспириенса понятого, – вздохнул Злобный Рыжий. – Я за вещами Вована и устраивать сучий базар с ревностью и истериками.

– Этот конч послал своего настоящего к своему бывшему? – Дазай покачал головой, наверняка оставив огромный синяк за ухом.

– Скажем так, – Злобный Рыжий доверительно наклонился к нему. Дазай, и так вдвое выше него да ещё и на стуле, вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, которого взяли в долю старшаки, – в приливе любви, не буду отрицать, что стимулированной некими препаратами, он поделился сведениями о том, что у него здесь нехилая заначка.

– Поздно, я все пропил, оплакивая свою светлую любовь. – Злобный Рыжий расстроенно упал на подлокотник дивана. – Как он при такой диете ещё не сторчался?

– Я в процессе, подожди месяцок, – буркнул Злобный Рыжий.

Несколько секунд они молчали, разглядывая покоцанный паркет. Дазай думал, что хозяйку квартиры жалко будет, хотя в этой однушки ещё до него наверняка умерло полполка народу. Злобный Рыжий непонятно о чём думал. Оставалось надеяться, что о хороших крылышках барбекю, на которые они могут скинуться, потому что Дазаю не хватало.

– Ладно, давай снимайся и покажешь мне, где он траву прятал, может осталось что-нибудь. Рот чешется косяк взять, – хлопнул себя по карманам Злобный Рыжий и резко вскочил, помогая устойчиво поставить стул.

– Только косяк? – хитро улыбнулся Дазай, поглаживая ужасно ноющую шею. Глотать больно, а уж о придушиваниях надолго придется забыть.

– Многовато пиздишь для человека с петлей из махрового халата, – фыркнул Злобный Рыжий и больно ткнул его в бок. – Но я передам секретарше ваше предложение.

Так он познакомился с Чуей Накахарой.

***

Сорам выядае мае вочы, ліхтарнымі агнямі пакідае апёкі на шчоках. Яны блышчуць знічкамі-слёзкамі, як на мрамуры чорнай Мадонны. Погляды слізгаюць па маёй спярэшчанай часам скуры; свечкі мякка міргаюць у безаблічнай цемры, калі я зноў застаюся адна.

Мая скура складваецца сцяжкамі шырокай іголкі с чырвонымі шарсцянымі ніткамі. Мае вусны неахайна зашыты: праз ніх вырываюцца гукі, але не словы. Я спрабую казаць штосьці, спрабую штораз, але толькі дурное мыканне падае з рота. Але так нават лепей. Ніхто ніколі не пачуе май тонкі агідны голас, мае дурныя думкі.

Трывога раз'ядае мае пальцы, як трапічныя тэрміты раз'ядаюць кару. Дрыгва думак тягне мяня на дно і толькі далікатныя кветкі спагадліва прапаноўваюць руку дапамогі: жорсткія іглічныя сцеблы. Балотныя кветкі закасцянелі. Я зліваюся са мохам і павольна расту журавінамі.

Так і будзе: я гнілая, зашытая, як забытая фаршаваная качка, памшелая і квітнеючая маленькімі ружавымі зорачкамі.

Так будзе лепей для ўсіх.

***

– Щас духи какие-нибудь появятся и сожрут нас.

– Японские?

Я пожимаю плечами, жмуря глаза. Пахнет сладким тестом, мусором и сиренью. Сочетание так себе, но так пахло в мае две тысячи семьнадцатого, а мне нравится все, что связано с этими глупенькими циферками. Поэтому послушно наполняю лёгкие теплым и липким воздухом. Как будто рядом море, но в двадцати километровой доступности только озеро с дамбой, где пасутся утки. Моря нет, да и не нужно: ужасно переоцененная штука. На небесах только и разговорах, что [не о море] о бесконечных рапсовых полях, упирающихся краями в небосвод, с болотной каймой хвойного леса.

– Ага. Как тот божок, явившийся падре Органтино. – Немного выпендриваюсь, потому что знаю, что он не подхватит.

– Бля, это роман какой-то? Я не читал, – фыркает он, засовывая руки глубже в карманы. Я не знаю, зима сейчас или лето, но его олимпийка – кафельно-белая с красными стрелками по плечам – вроде бы греет. Его и меня почему-то.

– Угу, Акутагава. Хотя чего это я: тебе ж больше пендосы заходят.

– Заткнись.

Я затыкаюсь и немного лыблюсь. На пустом и темном шоссе моя улыбка, наверное, похожа на Чеширский клинок. Но меня все устраивает, пока мы в четыре ноги отсуткиваем кедами по МКАДовскому асфальту. Идти далеко и долго: до следующего съезда ещё семь километров. Но наша ночь не закончится никогда, как и пачка сырных чипсов, шуршащая у меня в кармане. Был бы спрайт ещё – я бы официально назвал это место раем. А пока только лимб.

– Как думаешь, мы умерли?

Я ещё раз пожимаю плечами (начинает болеть шея) и осторожно касаюсь металлической змейки на куртке. Она колет пальцы вполне живо.

– По-моему, ещё нет.

– Круто, тогда пошли, тут «Тропинка» в соседнем районе должна быть. Там есть венские вафли с малиной.

Он заметно веселеет и лезет через ограждение вниз. Я на краю трассы смотрю за тем, как он кубарем скатывается с насыпи, отряхивает коленки в скинни-джинсах (ну и безвкусица) и щурится на меня. Зачем щурится – непонятно. Из источников света только звёзды и фонарные столбы через три.

– Ну ты идёшь?! – кричит он, сложив руки рупором. Эхо разлетается по всему миру. Я ежусь.

– Они теперь «Соседи» называются, – я перемахиваю через ограждение и, стирая ладони о ржавую траву, скольжу вниз, неловко подвернув ногу. – Если ты про тех, что на Хоружей.

– Ребрендингу меня никогда не победить, – скалится-лыбится. Зубы его сверкают в свете рыже-зеленых фонарей, как осколки лобового стекла на асфальте. – Я слишком сильно цепляюсь за прошлое, чтобы принимать настоящее.

Дальше идём молча. Шуршим по траве: кеды скоро становятся зелёными и замызганными. Уже ничем не отстираешь. Мои любимые, мы с мамой покупали в торговом центре напротив Дворца Спорта. Там сейчас пусто и выжжено, словно кто-то потушил о район города окурок. Потом дойдем. Наверное.

– Прошлое – это все, что у нас с тобой есть. Оглянись. Не осталось ничего, кроме него.

Он послушно оглядывается. Оглядывается на картонные дома, на пустые темные улицы, на клетку небосвода под плотной черной тканью. Птицы заснули, остались только мы. И картонная копия нашего детства в натуральную величину.

– Ну ты и урод. Умеешь настроение испортить, я вообще-то весёлый шел, – фыркает он, закидывая мне тяжёлую руку на плечо. Горячая. Значит, кровь ещё не остыла, значит, мы все ещё живы. Мы здесь. Мы живые. – Завтра все будет в норме. Не может же мир рухнуть в один вечер?

Я знаю, что может, но я молчу. Да и он знает. Наверное, лучше чтобы никто вслух это не говорил. Пока не скажешь вслух – вроде ничего и нет. И смерти нет, пока родители говорят, что хомяк сбежал, и войны нет, пока дядя в галстуке говорит о специальной операции, и бедности нет, пока разбодяжена алкашка пятьдесят на пятьдесят и красиво свисает с края стакана долька лимона. Пока не сказано, ничего не доказано.

В ярко освещенной, как будто это кабинет зубного, «Тропинке» мы берём вафли с малиной (я не говорю, что их убрали с полок два года назад, он не поднимает на меня глаза) и с грохотом роняем на прилавок монеты, чуть больше, чем надо, потому что кассирша всегда забавно ругается, если просишь без сдачи. Сейчас кассирши нет: только пустое кресло с повешенной на спинку красной жилеткой. Как будто ушла покурить. Но ее нет ни под козырьком, ни на улице. Нет никого.

– Знаешь, может и мог, – вдруг бормочет он и изо рта у него фейерверком рассыпаются крошки. Я морщусь. – Ну, мир рухнуть. Я тут подумал, знаешь что? Смерть – это одновременно и ежедневная рутина, и конец света. Каждый час происходит апокалипсис, а мы и не знаем. Вот просто наш настал.

– Теперь знаем?

– Теперь знаем.

Мы бредем по вымершему городу и, наверное, это и правда из-за того, что мы не заслужили ни рай, ни ад. Наверное, сюда попадают не очень хорошие и не очень плохие люди, чтобы всю оставшуюся вечность в смутной тоске идти босиком по проспекту, разглядывая жёлтый от света каменный виноград на фасадах зданий.

– Если на наш разговор со стороны посмотреть, то это похоже на диалоги с коровой во Вселенной Глазами Червяка, – хмыкаю я, пиная камушек. Камушек громко стучит о бетонные стены [мироздания]. – У Мураками было.

– Опять твои японцы, да? – он фыркает и тычет меня локтем под ребра. Больно и смешно.

– Да, извините. Впредь буду метафоры на основе «Сверхъестественного» приводить.

– Да уж, постарайся, – шипит он и замолкает недовольно. Я улыбаюсь.

Пусто и тихо, навсегда мертво. Это и хорошо: жить этому месту без нас незачем. Мир без нас не существует. У мира есть только мы и никого больше, а у нас есть только давно ушедшее. Так и будем жить в хвостатом уроборосе, пока город не накроет рассвет [он не настанет никогда]. И все это не раскрывая рта, чтобы никто из нас двоих не понял, что ничего больше никогда не будет. Мир сжат до размеров обувной коробки, все давным-давно закончилось: осталось терпеливо ждать смерти. Все одно, все уже давно знакомо, не существует людей и эмоций, осталось только время, кипящее от нежелания подводить нас к смерти.

Мы идём по городу. Мы совсем одни.

***

У него губы бордовым от колы блестят и смешно заплетается язык, как будто бы он только что проснулся. «Это я всегда так, если молчу долго», оправдывался он, но Илью то не наебать: все два часа фильма Гоша пиздел как не в себя, угарно комментируя каждый вздох актеров. Илье поначалу было смешно, потом он захотел разозлиться, но Гоша сказал что-то про групповой секс с пришельцами в скафандре, и разозлиться не получилось. Получилось рассмеяться на весь зал и пригнуться от брошенной с задних рядов бутылкой. Видимо, сладкая парочка выбрала самый непопулярный фильм под самый конец сезона, надеясь на перепихон под сцены избиения космической воды. У Гоши с Ильёй ситуация точно такая же. Разве что они не сладкая парочка, и никакого перепихона, и, ладно, ситуация другая, они просто пришли посмеяться с советского кино.

Илья идёт по бордюру, раскинув руки для баланса, а Гоша шагает рядом, продолжая разгон про спасение обеих рас путем организации хорошего гэнг-бенга. Страхует его, аккуратно держа руку возле талии. Это неловко. Илья пару раз уворачивается, чтобы не чувствовать теплую ладонь, которая кожу греет через футболку, но Гоша молча и упорно страхует его. Поэтому, когда Илья почти летит в канаву, вовремя его вытаскивает обратно.

– Я, главное, не понимаю: каким нахуй местом нужно думать, – Илья смиряется с рукой возле талии и шагает дальше, кидая на сонного Гошу косые взгляды, – чтобы прийти к выводу, что оставаться на стремной космической станции, где осталось всего два сумасшедших еблана – отличная идея. Я б сразу обратно улетел.

– Каким образом, гений. Там же замут в том, что хуй вырвешься, – меланхолично отвечает Гоша, придерживая Илью за локоть, когда тот прыгает с бордюра.

– Ну хз, тогда бы в первые же полчаса самоубился. Я в рот ебал в одиночку стой херью сражаться, у меня притязательств на жизнь никаких.

Гоша смеётся, подтягивая Илью к себе, чтобы их смог объехать велосипедист. Иногда Илья на их прогулках чувствует себя то ли как слепой, то ли как тупой, потому что ходить самостоятельно, не врезаясь ни в кого и не падая под колеса, у него не получается. Особенно, когда Гоша рядом. Зачем напрягаться, если он вовремя подхватит, отодвинет, прикроет и челку поправит?

– Если б мы были там вдвоем, я б тебе точно не дал застрелиться. Что б ты меня одного оставил, урод? Будем вместе с ума сходить. – Гоша закидывает ему руку на плечо, и сейчас было бы круто, если б он его в щеку чмокнул, но это ж бред, да? Да. Потому что так бывает только в фильмах и только у влюбленных парочек, а они не в фильме, и не парочка. Поэтому Илья смеётся и бодает его в грудь, вертя головой, как щенок.

– Будем вместе, бро.

***

У Серёжи из рук валятся лимоны и апельсины (ворованные – потому что вкуснее), они скачут по крутым каменным ступенькам, прыгают, как маленькие солнышки, и прячутся в жёстких кустах. Те, которые не попали в куст, упадут в ущелье и будут долго катиться вниз по заброшенным виноградникам. Олег шмыгает носом и ловит один носком кед.

– Фу, они же зелёные. Кислые, – бурчит Олег, разорвав лимон на две неровные части.

– Это лимоны. – Сережа печально смотрит на черные подтёки сока на камнях. – Они такими должны быть.

Сережа – большой и рыжий кот, как тот, что дремлет на черепичной крыше, подпирая тощими боками проросшие суккуленты. Его хочется потрепать по сальным волосам, потянуть за покрытие тонкой пленкой ветрянной соли руки, защекотать пятнами обгоревший живот, задрав растянутую майку из бенеттона в Лос-Кристьянос.

Сережа ворчит, щурится на солнце и печально складывает в подол оставшиеся фрукты. Олег молча наблюдает.

– Зачем тебе? Мы в Сантьяго-дель-Тейде едем, там фрутерии нету. – Сережа на подобное заявление цокает и стучит гремучим кулаком Олегу по макушке. Для этого ему, правда, приходится подняться на носочки.

– У Маски всегда сидит кто-нибудь, мы выскочим, толкнем ему фрукты и пройдемся до Сантьяго. Там всего минут двадцать по серпантину, да и вниз, к тому же. Все, пошли, опаздываем.

Они бегут к остановке, поднимая сухую выбеленную солнцем пыль. Старые кеды с рвущимися носками, перевязанные садовыми шпагатами посередине, чтобы подошва не отклеилась раньше времени, и плетённые кожаные сланцы, купленные после торга на островном испанском на пляже у раково обожженного солнцем англичанина в душной лавке.

Стоят посреди дороги и размахивают руками, как Дон-Кихотские мельницы, вылавливая зелёную пучефарую маршрутку. Следующая до города только через два часа. Либо идти по заросшей обочине, прижимаясь к скале, когда мимо проезжают машины.

– Tio, perdona, tengo ni un eurito, – ноет Сережа добродушному водителю с черной бородой и белыми бровями, которые он усиленно хмурит. – Pero tengo limones y naranjas! Quieres?

Хосе ворчит, высматривает ещё пассажиров на пустыре с воткнутым в землю знаком автобусной остановки, и берет у Серёжи из полога огромный рыжий апельсин.

– Yo tengo, – щербато улыбается Олег, прикладывая проездной два раза. За себя и рыжего балбеса, который планировал за лимоны и апельсины накопить на дорогу домой.

Они забиваются на последние сидения, прилипая к окну, за которым щетинистые кактусами горы удивлённо провожают их белыми домиками с ржавой черепицей. Разделив на двоих неудобные пластиковые наушники, они слушают Макса Фрая и высматривают море за пеленой июльской калимы.

Сережа пахнет морем, солью, втихаря разделенным прямо в маршрутке апельсином, карамельками в липкой обёртке и кактусовым вареньем. Олег пахнет пылью, машинным маслом, соседской травкой, сбитыми костяшками, сгоревшей кожей на носу и шумными отделениями экстранхерии.

До Сантьяго-дель-Тейде ехать добрые сорок минут, поедая апельсины и слушая об устройстве Ехо (и хиты две тысячи шестнадцатого, спасибо Хосе).

Просто летние сорок минут.

***

Арсений улыбается и тянет ему руку. Антону, почему-то (почему???) не хочется за нее хвататься.

Арсений стоит на черных волнорезах, белое море лижет ему пятки и тянется к лодыжкам. Синие джинсы, такие узкие, словно вылезли из семнадцатого года, закатаны в два, в три раза. Холщовая рубашка на рукавах – тоже. Челка мокрая и зализана назад, чтобы лоб загорал. Лицо его покрыто тонкой пленкой солнца и морской соли, осветляя морщинки возле глаз и выгоревшие ресницы.

Антон боится в кедах ступать на песок, смеётся, когда Арсений брызгается на него, когда волны пауками плетут белые разводы пены. Арсений создан из пены этой, как русалки у Андерсена, или у кого они там были. Арсений был создан, чтобы его целовать, чтобы гладить спутанные от соли волосы, чтобы зажимать в пылающих жарой углах, чтобы покупать ему лимонное мороженное и смотреть на то, как он кусает губы, извиваясь на хрустящих от чистоты простынях.

Он уже и помнит где они. Что это? Крым, Кипр, Египет, Тбилиси? Пропадают в курортных городках, крутят бесконечный курортный роман, который ни на что не обязывает, ни к чему не привязывает и вообще, Антон, иди погуляй. Главное игнорировать звонки по ночам и целовать, не слыша, как уборщица на очередном – каком? – языке спрашивает, когда можно будет убрать комнату. Когда они выйдут?

Никогда, это Арсений шепчет в губы, расплываясь по Антону. Арсений – вечная мартовская кошка. Арсений – вечно недотраханный подросток. Арсений – вечно глупенький щенок. Арсений – вечно обманывающий и скрывающий что-то в своей телефонной книге.

Но пока Арсений такой и брызгает на него, Антона, морем и улыбается пенной улыбкой. Пока Арсений целуется и позволяет целовать. В целом... похуй же? В целом все равно, что будет, когда их сгоревшая путевка кончится. Главное, что сейчас Арсений протягивает ему свою руку с черных волнорезов и Антон эту руку принимает.

***

Полярное сияние, безумие, жертвоприношение.

Кошки разбивают фарфор снега. Тишина обвилась вокруг вершин заснеженных гор и повисла над чернеющей пропастью ущелья.

Я вижу ее светлые нити. Цепляюсь за них, тянусь. В темноте камень и кровь так похожи. Кирка вбивается в расколотый кем-то лёд. Он говорит мне взбираться быстрее. До вершины всего несколько десятков метров.

Горящий снег разъедает мне глотку и руки. Перчатки я оставил в непальской деревне. Сначала кончики начнут синеть, ты не будешь их чувствовать, а потом внезапно поймёшь, что вслед за перчатками в тишину ночных гор полетели и пальцы. Я вгрызаюсь зубами в камень. Ползу. Он сказал: ползи.

По небу вьется сине-зеленая змея. Я слышу, как она стирает бока о лезвия гор. Мне на плечи падают ее кислотные чешуйки и прожигают альпинистскую куртку. Воняет палёным пластикам.

Небо надо мной чёрное. Ад подо мной черный. Я кричу Ему. Забери. Забери, я же здесь. Без пальцев, без плеч, повисший на нитке в гималайских горах. Такой, какой Тебе нужен. Моё тело – Твое Тело.

Чешуя небесной змеи прожгла меня до костей. Я заваливаюсь в ребра горы. Дышу серым снегом. Ягнёнок с переломанными ногами. Я взбираюсь на свой алтарь. Прости, я растерял все кости. Прости, я скоро умру.

Кожа рвется. Босые ноги разрезает осколками снег. Чистый. Ни грязи, ни мыслей, ни одежды. На вершине Его. Глотающий ветер. Добровольно отдающий свое изломанное тело.

Я падаю в черную пропасть.

***

Мы сидели на кухне. Курили. Я помню твои испуганные глаза и сорванную струну гитары.

Бзы-ы-ы-ыньк.

Впервые за тысячелетнюю историю – нашу тысячелетнюю историю – нам было все равно на национальности, вероисповедания, политические и моральные принципы, войны, угнетения, митинги за права чернокожих ЛГБТ+ женщин, водородные бомбы и тех, кто их скинул.

Потому что грибы ядерных взрывов в один момент просто уничтожили это всё.

Впервые за тысячелетнюю историю нам не было о чем спорить.

Ты была немкой, украинкой, француженкой, японкой, ты была кем угодно до заголовка брейкинг ньюс о начале третьей мировой и конце мира сущего. Я был несчастным шпионом, дезертиром, перебежчиком, террористом, бомбящим улыбающихся голубоглазых младенцев. Но разве имело это смысл после того, как границы на всех картах мира стёрли тротиловым ластиком?

Кто-то играл на гитаре без одной струны сбивчивую мелодию – наверняка что-то про апокалипсис, и шутка вышла бы чрезвычайно остроумной, если бы музыкальное образование имел кто-то кроме эколога Джона, который когда-то был родом из Англии. Сейчас эколога Джона можно отнести к Англии только по факту того, что когда все пили из поржавелой фляги, он сёрбал пятый жидок.

А ты? Обернись, за окном датская ночь, но мы в американской коммуналке. Что осталось от мира с предрассудками? Я видел, как ты нервно пыталась выстроить новую систему ценностей, искала глазами врагов на нашей кухне, но не осталось политики и национализма. Теперь мы все в каком-то роде братья-космополиты.

Кто-то сказал, что может и к лучшему. Гитара завизжала, ты плакала, закрыв руками лицо.

Мы сидели на кухне. Курили. Несколько минут назад ангел Исрафил дважды протрубил в Сур.

***

Я сидел на мокрой скамейке и смотрел на море. Синие, блакитно-синие волны разбивались о слизанные скалы, взрываясь белой пеной. По отвесной грязно-желтой скале ползла белая кошка. Такая белая, что в предрассветной синеве она казалась инородным пятном. Чем-то из волн. Нелюбимой дитей Афродиты.

По обе стороны тянулись влажные мягкие скалы, а прямо под моими ногами шумел мелкий залив. Я не видел, но точно знал, что под каменным навесом прячется галька и, возможно, бомжи.

Взгляд скользил по обтесанным камням. Таким старым и наверняка ужасно важным. А сейчас на них устраивают пикники и едят сэндвичи обгоревшие туристы.

Если так подумать, то по сравнению с этим морем, у меня вообще нет проблем. Я годами наблюдал за тем, как волны окрашиваются мелкой крапинкой при дожде, как всплывает серебряные рыбёшки во время прилива, как бьется о камни маленький башмачок.

Смотрел и понимал, что всего семьдесят лет, если не меньше, и на моем месте будет сидеть другой человек и точно так же думать о собственном значении во вселенной.

Возможно, этот залива уже не будет. Возможно, остров уйдет под воду. Океан будет всегда. Горы будут всегда. Всегда по скалам будет карабкаться белая, как туча, кошка, всегда будет бегать молодящийся дедок и всегда будут извиняться собачницы. Всегда по отношению к планете. Разумеется, и они не вечны. Рано или поздно все закончится. Вопрос: когда?

Для меня – через пару десятков лет. Для того дедушки на пробежке – возможно, через пару месяцев.

Я смотрю на гладкий камень, возвышающийся над волнами, и думаю о том, что умирать, разбиваясь в морскую пыль – лучшее, что можно придумать. Этот камень, невысокий и неказистый зализанный камень, кажется маяком смирения и вечного спокойствия.

Однажды мы все канем в море. И пена поглотит наши тела. Я понимаю это без страха. В кто-то концов, я лишь очередная кошка, которая цепляется лапами за сухой кустарник и с громким воем обрушивается вниз. В самое море.

Я встаю с лавки и спускаюсь вниз, к самому обрыву. И волны лижут тот камень своими белыми языками. И просыпаются птицы. Светает.

Это место похоже на кладбище автобусов. Я провожу по их белым бокам пальцами и руки у меня пачкаются в дорожной пыли. Плутая между ними — между автобусами, дюти-фри и пограничными собаками, — почти получается забыть, что ты здесь седьмой час. Может я праведный язычник или некрещеный младенец, раз попала сюда? Слишком хорошая для того, чтобы застрять на Варшавском мосту, но недостаточно — для литовской границы.

Небо за те полчаса, что я обреченно поглощаю томатные чипсы, успело состариться и посинеть: проступили пигментные пятна-облака, морщины самолетных хвостов. Нет, вру, хвостов нет, это я так, для красного словца. Небо над моей страной закрыто уже шестой год, и его больше не рассекают белоснежные крылатые пули. Зато автобусов — хоть жопой жуй, как говорил один мой приятель, канувший в каменном лабиринте барселонских кварталов. Все они, знакомые мои, куда-то теряются, растворяются в новых городах и странах; тех, что еще открывают нам визы. Иногда я ненавижу мигрантов, считаю их тараканами или крысами (рыжими), но это скорее -потому, что ненавижу себя.

Здесь только я и люди вокруг меня — такие же. Все уставшие, сонные, грязные, покрытые кожным салом и выхлопными газами, но улыбаются и предлагают помощь, стоит заметить растерянные выражение все еще детского лица. Мы беларусы, мирные люди, — протягивают мне сигаретку и отдалживают рубль на кофе. Подержать дверь, помочь занести чемодан на таможенный порожек, раздать интернет и поделиться сережкой, «я вас там не зажимаю?», нет-нет, что вы, можете еще откинуться, место есть (нет), извините за наглость, но могу я попросить у вас воды? конечно, что за вопросы, вот, хотите еще у меня тут, э-э-э, дочь собирала, да где же, а, вот, хотите конфет? ах, что вы, не стоило. спасибо.

Искать краем глаза кучерявого парня с козлиной бородкой, в шортах и свитере, медно-рыжую женщину неопределимых лет, тучного мужичка в светлых трениках. Моя группа, моя стая, мой прайд. Главное чтобы россиян и украинцев не было, их на беседу КГБшники и поляки вызывают, а всему автобусу ждать. Прайд кусает себя за хвосты.

Страшное сочетание желто-блакитных и бело-сине-красных цветов на последней страничке, они стыдливо прячут паспорта в карманы и заранее готовят на польском сочинение на тему «цель приезда». Провожаем их недовольными взглядами и вздыхаем: а куда тут денешься.

Воздух польский от беларуского не отличается: патриотичные мои легкие отказываются плавиться и рваться от гейропейских поллютантов. Девочки-таможенницы и там, и там ровно выкрашены светлой тоналкой, едва перекрывающей черные круги под глазами, и безразлично хлопают наклееными гусеницами-ресницами в твой паспорт. Бугристые от акне мальчики-таможенники и там, и там скучающе разгуливают по залу, почесывая служебных собак за ушами.

21.02.26

Лиссабон похож на Краков так же, как Питер похож на Амстердам.

Каждый европейский город похож один на другой. Средних широт река с цветными каменными домами по обеим сторонам, теснящиеся на исторических бордюрчиках-тротуарах туристы, подскакивающие на столетней плитке иномарки, которые здесь зовут просто «марки», и всюду натыканные кебабные, где за десять евро вам предложат холодный толщиной в два пальца лаваш. Всем им одинаково не хватает уважения к светофорам и эмигрировавших четыре года назад киевлянок, которые могли бы открыть заслуженно дорогие кофейни.

Все европейские города похожи. Особенно ночью.

Желтый свет фонарей, обрамляющий милые трещинки в фундаменте исторических зданий. Кованные балконы таращатся на прохожих зубными промежутками, выбитыми не в драке, конечно, мы же воспитанные люди. Просто цинга. Гремят опоздавшие к вечернему трафику машины, рокочут по той же брусчатке, что и днем, только сейчас выходит загадочнее и романтичнее.

Если прищурится на центральной площади любого города, то не сможет вспомнить, где ты. Проплывают ли по каналам авторикши? Взбираются ли на холмы вапоретто?

Цюрих как Прага, Бергамо как Лейпциг.

И во всех этих одинаковых городах живут одинаковые люди. Одной человеческой расы, одной красной крови, они прячут пакеты в пакеты и накрывают головы журналами, когда под дождем бегут к метро. Женщины носят светлые плащи, распахивая грудные клетки навстречу ветру, или скрипящие кожаные куртки, едва достающие до тазовых косточек. Мужчины утирают нос тыльной стороной ладони и натягивают рукава свитеров пониже, стоически отказываясь надевать жилетку.

Люди, маленькие человеки, поскальзываются на одном и том же месте, на мокрой от лени садовника плиткой перед собором, где идет сбор крови для ВИЧ инфицированных. Напротив они покупают айс-матчу со сливками и наперстки эспрессо, которые едва можно удержать кончиками пальцев. Они на ходу едят булочки с фисташковым кремом, осыпая разноцветные шарфы градом крошек. Они не снимают на улице наушников, они громко ругаются с прорабом по телефону, они тянутся лопнуть пузыри, которые дует раздраженный уличный артист с козлиной бородкой.

Люди изменяют супругам и испуганно смываются с ночной трассы, где они сбили собаку; люди издеваются над мальчиком с родимым пятном на виске и пинают девочку под коленки на лестнице; люди ухаживают за проросшими луковицами и иногда убивают друг друга.

Идут куда-то с утра, огибая проросший сквозь асфальт одуванчик, чтобы не затоптать его: первый же этой весной, и как он только возле дороги пробился. Останавливаются сфоткать кота или задумчиво качаются перед витриной.

Мадрид как Берлин, а Париж как Рим.

***

07.01.26

Лечу Вильнюс-Будапешт-Мадрид.

Привет, мой старый знакомый, снова ты путаешь меня в пропахших резиной и холодными сэндвичами коридорах. Привет, я соскучился. По тебе целиком, по твоим краникам с родниковой водой напротив отстойника, по высоким потолкам, на которых, как на поверхности луны, оседает дорожная пыль, по пестрой мешанине языков, она сводит меня с ума, и, в очередном приступе лингвистической горячки, я лезу к семейной паре в кафе с нескромным вопросом «еxcuse me, what language do you speak?».

Я говорю на языке перелетов, восьми часов в автобусе, двух повербанков, спрятанных в ботинок денег. Я изъясняюсь жестами, как первобытный человек или как русский мужик средних лет в двухзвездном отеле в Анталии. Мы все тут homo erectus, только-только освоившие наскальную живопись. Ее в первую очередь, ведь искусство — наш первый язык, так сказал qwerty67 под видео с цитатами Черчилля, и я верю ему.

Лечу Минск-Киев-Москва.

Любимая дорожная игра: подсмотри в телефоне соседа язык настройки, чтобы заговорить о политике. Погода сегодня замечательная, да? Извините, пропустите, мне в туалет. Передайте, пожалуйста, стаканчик. У вас не найдется зарядки type-c? Ну ладно, спасибо. Как вы считаете, Лукашенко легитимен? Трамп хорошо справляется? Когда следующие выборы в Украине? Вы ходили на митинги против Путина? Ах, вы из Австрии, прошу прощения, не разобрал ваш акцент.

Тонкий слой грязи на моих ладонях, я не ел три дня и спал часов пять за эти же три дня, и меня рубит, рубит, рубит, конечно, рубит, меня укачивает и тянет блевать, и спать, и немного есть. Что там опять говорит капитан? Никак не разберу, какой это язык? На английском уже было?

Привет-привет, Аэробус, я скучал по твоим скользким кожаным сидениям и свербящим коленки болтам кресла впереди. Трехслойные окна, тонкие пледы в намозоленных руках бортпроводниц, их яркая тушь мелькает у пожарного выхода, приглашая, зазывая. Ты знаешь, зачем они так красят глаза? Чтобы внимание привлекать, это работа их. В древнем Египте глаза так красили, чтобы солнце не выжгло роговицу; здесь роговицу жгут сальные взгляды мужчин, которые должны доплачивать за перевес на пивных пузах. Стюардессы, небесные гепарды, цокающие по многотонной жести на трехсантиметровых каблуках.

Лечу Пхукет-Вашингтон-Токио

Привет тебе, привет снова. Передавай его всем сидящим на полу, всем спящим на лавочках, всем играющим на пианино. Безумству бодрствующих поем мы славу, безумство ATL, и так далее. Место, где нет дня и нет ночи, берега Стикса, опоясывающие экватор, пристани для ладей Харона.

Я правда люблю тебя, милый мой. Но мне хочется домой, так хочется домой, ты не поверишь. В твоих стенах много таких, как я, потерянных речных крабов, пытающихся прогрызть хитиновыми челюстями гнилую деревяшку.

Отпусти меня. Даже если идти мне некуда.

***

23.10.25

Ездить в метро от конечной и обратно. Не так интересно, как в Москве: всего три ветки. Наушники натирают кожу. Сумка оттягивает плечо. В окне мелькают то провода, мертвыми змеями оплетающие влажные стены, то залитые солнцем и водой размокшие поля. В Валенсии снова наводнения. В Валенсии снова пусто, тепло, жарко, обидно, в Валенсии снова заперты голуби в клетках на центральном рынке, винил по тридцать евро, пахнет свежим мясом.

Я ловлю взгляды. Хреновый из меня коллекционер, признаться честно. То ли я собираю их, взгляды, неправильно и формалин для них не подходит, а значит, нужно переходить на эпоксидку; то ли на чужие глаза нельзя охотиться с сачком до бабочек. Но я упрямо продолжаю смущать прохожих своей навязчивостью. Кто-то подмигивает, кто-то смотрит в пол, кто-то хмурится. Они все думают обо мне что-то.

Я думаю о том, что хочу увидеть маки.

***

17.04.25

Город жует мироздание, как пространственно-временная аномалия. Чавкает, хлюпает, с аппетитом причмокивает губами-реками. Кишки водопровода блестят на асфальте, освежованный труп улицы лупоглазо пялится на меня неработающим светофором. Я неуютно ежусь. Без своего Харона, я, Орфей, чувствую себя в этом царстве так неправильно, что не поможет никакая Эвридика. Тонкая путеводная нить музыки в моих наушниках и быстрые ноги – вот и все, что у меня есть. Испуганно цепляюсь за это онемевшими пальцами. Жгучие лучи Казанского кафедрального, веером рассыпающиеся с крыши, падают мне на плечи, стучат игривый бит. В мыслях обрывки стихов, шепчет Бродский, Ахматова, Блок, Федорович – с ним я согласен. Город дышит и он, кажется, живой. Подтверждает: подмигивает мне вытекшим глазом горящего золота на деревянном лице, покрытым толстым слоем сажи Спаса. Город подыгрывает, мучает меня, путая, сияет тонкими крестами, рссекающими затянутое облаками небо, мерцает мутной водой широкой реки. Водой живой, волнующейся, как разлитая ртуть. Манит. Уговаривает. Подкупает зелёными ровными куполами и трехцветными стягами.

Город давит на меня тысячевековой историей, страшным, старым, прибивающим к земле в подобострастном поклоне, только бы не обрушил гнев свой.

***

06.03.25

сравнить себя с дорожной аптечкой – банально.

сравниваю.

задрипанная косметичка, собранная впопыхах перед выходом: нимесил, афобазол, парацетамол, зубная щётка и маленькая паста, стащенная из отеля. десяток пластырей. в робкой надежде, что не воспользуешься, ты прячешь её в глубины рюкзака, успокаивая себя: «я взрослый ответственный человек, я взял, всё, что нужно».

дорожная аптечка – твой моральный компас. у хороших людей есть антисептик и валерианка, мировые злодеи в черных плащах с лиловым подбоем не носят даже спиртовых салфеток.

вспоминаю о салфетках. спешно вытираю руки. если бы мог, вытер бы ими каждый сантиметр тела. липкий пот холодным маслом застывает на загривке и в ложбинке спины. мерзость.

но в салоне хорошо. прохладно. вот красивые стюардессы синхронно щебечут на своем безопасном языке жестов, они похожи на кукол, расставленных по периметру на одинаковое расстояние. их руки одновременно рассекают воздух, показывая на дорожки через салон, показывают простые жесты, ложатся на бока. демонстрируя выход в середине салона они поворачиваются друг на друга, и я ловлю лёгкую улыбку стюардессы первой части самолёта. свою, хвостовую, не вижу: стоит спиной, демонстрируя сочную гульку чистых светлых волос, подпирающую фирменную фуражку.

взлетаем. колеса мягко отрываются от земли и атлас океана опутывает нас бесконечной широтой. на этой высоте ещё видны барашки волн царапины от яхт, поднимемся выше – все смажется в синий ковролин. облака пачкают фюзеляж самолёта взбитыми сливками. хочется слизать их с водной глади, чтобы сладость на языке и грязный подбородок.

летать я не боюсь. до того, как начал смотреть стендап, даже не знал, что такой страх существует. я был одним из тех мелких уебанов орущих, которых вы ненавидите. даже не знаю, когда первый раз поднялся в воздух. в детстве задумывал стать пилотом, но потом бросил: физ подготовку не сдам.

закрываю глаза. солнце жарит коленку в черной плотной джинсе, плавит кожу. но я ногу почему-то в сторону не отвожу. пускай плавит. будет ожог, а потом неровный красный шрам, который я буду представлять окружающим боевой медалью.

нет, засыпаю. в месте, где я проснусь, будет темно, холодно и скорее всего мокро. наконец-то.

город на меня давит.

приезжаю – только нелепо развожу руками. так случается, это совпадения. совпадения никогда не бывают хорошими.

стоим на границе, на границе цветет алыча. это мне сказали, что это алыча, так бы я сам не понял. прилип лбом к холодному окну автобуса и сонно шурюсь на нее, пытаясь разглядеть крохотные, как снегом посыпанные, цветочки на тонких ветках, нарисованных в пространстве японской тушью.

холодно. поджимаю пальцы в кедах и коротко трясусь, когда зеваю. холод тянет по ногам, поднимается к груди, вьется у горла. шарфа у меня нет. простыну.

сонно. пытаюсь заснуть, пытаюсь не спать, смотрю на дорогу. бесконечные зелёные апрельские поля, ватные куски облаков пролетают над нами. красиво. Золотухин что-то сбивчиво вещает про апрель, и я краем сознания чувствую, что что-то плохое, что-то напрягающее, но спать хочется сильно и мелодия приятная, так что я смиряюсь и застывшими в стекле глазами пялюсь на дорогу.

цветущую алычу и радостные зелёные поля сменяет грозовая туча, плюясь нам в лицо снегом. приближаемся к Минску. мордор какой-то. город не любит меня.

совпадения не бывают хорошими. шепчу это себе, подняв голову к высокому стеклянному потолку. через белые балки рвется в тесный зал таможни яркий весенний свет. мы дышим друг другу в затылки и толкаемся огромными рюкзаками, патологическими наростами на спинах эмигрантов. рыскают собаки.

думаю, что если бы у кого-то здесь оказалась бомба, теракт бы получился что надо. нас в помещении около сотни, стоим тесно прижавшись друг к другу. взрыв выбьет стекла, обрушит ненадежную картонную конструкцию здания. полетят наружу и два пушистых немца и смольной черноглазый спаниель, обнюхивающий ботинки сидящей у интроскопа девушки.

закрываю глаза. только бы у кого-нибудь здесь оказалась бомба.

***

06.12.24

Пол под ногами подрагивает. Низко урчит, как большой металлический кот. Холодный и тонкий, сквозь фюзеляж я стопами чувствую небо, ветер и километры черной смерти.

Что он там говорил? Иллюзия безопасности.

Если кабина пилота оторвется, как отрезанная голова червя, первые ряды умрут достаточно быстро: скорее всего консервная банка самолёта сожмется и они умрут с железным листом в шее или что-то такое. В крайнем случае, умрут от камерного взрыва, хотя это, скорее, первые два места.

Пять сидений вырвет с корнем. Они умирать будут медленно: лететь, намертво привязанными к пластмассовому креслу с проперженной кожаной обивкой, стёртой под жопой. Они разобьются о ледяные воды тихого океана. В любом случае, первые десять мест не выживут определенно. Я сижу на девятом.

Если астигматик долго смотрит на значок «не курить», значок пропадает. Я пока не определился, кто я: астигматик или долбоеб с грязными очками.

Протираю очки и слежу за тем, как стюардесса спешно цокает на каблуках в хвост самолёта. Если оторвется хвост произойдет то же самое, но в обратном направлении. Я все равно не выживу, потому что самолёт уйдет в пике и пилот (судя по голосу женщина лет 25) не сможет выравнять курс. Да и в любом случае. Прижиматься к скользкому от водорослей и крови буйку, проклиная господа? Точка Немо. Точка недоступности. Невозврата.

«Что же ты, что же ты делаешь, парень, ты же совсем не умеешь плавать...»

Парт Иисуса в треке какого-то русского андеграундного нн. Крутишь себе на языке, пока стюардессу в брусничной юбке неприятного фасона затаскивает в черную дыру, где секунду назад была крупинка перлового иллюминатора.

Крутишь на языке и думаешь, как бы спрятать телефон между ребер, чтобы испуганный и позеленевший МЧСник, молодой парень, пару дней назад выпущенный в мир, дочитал нц сцену в фанфике за тебя, потому что жалко умирать на девяносто шести процентах текста. Дожить до конца фанфика и тогда все норм будет.

Уродливый парень справа крестится. Ребенок начинать истошно вопить, разрезая криком густое пространство темноты. Вот бы успеть дочитать.

Она щелкнула зажигалкой. Раз-другой-третий. Пластиковое огниво, лик современного рабочего — выплевывало жалкие рыжие искры в холодный утренний воздух. Трескучий свет лампы накаливания у них над головами стекал по черному, как мусорный пакет, пуховику и гас в кровавых складках полиэстеровых штанов. Штанов деда мороза, почему-то с растянутыми коленками, хотя амплуа ползание не предполагало.

— Я попросился зайцем быть.

Она подняла глаза и прищурилась. Он, в полинявшем ростовом костюме зайца, мешком висевшем на нем, неловко переминался с ноги на ногу. Заячью голову он прижимал к правому боку, изо всех сил стараясь сохранить достойный вид, но ни о каком достойном виде не могло быть речи, когда тебе в подмышку упираются поролоновые уши.

— Почему? — пробубнела она и тут же вскрикнула. Он всполошено сделал к ней шаг, но нет, никто не умирал: зажигалка стрельнула хлипким огоньком. Она подпалила сигарету и, зажав ее двумя цветными карандашами, жадно затянулась, прикрыв полупрозрачные веки, через которые просвечивали зрачки. Дым царапнул содранное горло и ухнул тяжелым грузом поглубже, в легкие.

Он зябко поежился. Заячья шкура прилипла к вспотевшей спине и теперь леденела на морозе. Синтетический подшубок, коловший кожу даже через майку, совершенно не спасал: на холоде он обратился свиной щетиной и теперь расчесывал кожу на пояснице почти до крови.

— Так почему?

— Люблю зайцев. Чувствую с ними глубокую ментальную связь.

Она насмешливо хмыкнула.

— Мг. — Еще одна сложная комбинация движений, только бы поднести сигарету к губам, и сизый дым расцвел в подкозырной черноте. Он проследил за тем, как облако растворяется в ночном воздухе. — Попробуй на бедро поставить, удобнее будет.

Он нахмурился и повернулся к ней.

— Чего?

Она кивнула на заячью голову, все соскальзывающую с бока. Несложно было представить, что это голова побежденного им библейского монстра, которую он несет на вытянутых руках в Иерусалим в доказательство веры своей — что угодно можно было представить, все было бы интереснее правды.

— Давай-давай, как девчонки делают, оп! — Она залихватски оттопырила бедро, к которому прижимала нейлоновую бороду, такую белую, что та резала глаз, как виниры у актера исторической драмы. Он осторожно перепал с ноги на ногу и, хрустнув коленкой, повторил позу. Голова послушно сползла на подвздошную косточку и там успокоилась.

Он радостно полез в сквозной правый карман — не хотелось знать, для каких целей его предшественник его там проковырял, — и выудил пачку сигарет.

— Э-э-э, куда руками лезешь, — кудахтнула она и угрожающе нахмурила светлые куцые брови. — Провоняешься. Давай, раздевайся.

— Что?!

Она цокнула и развела руками, опасно взмахивая сигаретой. Пуховик, накинутый на плечи, заворочался на ее груди, как сонный зверь, и обнажил лиловую футболку, потемневшую от пота у ворота. Он успел заметить только, что лифчика на ней нет и что у нее пупок проколот, прежде чем додумался отвести глаза.

— Ну верх сними, придурь, чтобы запах в ткань не впитался. Ты ж там не голый под костюмом? Ну вот. — Она весело гоготнула. — Куртку с меня стяни, прикройся. Да не ссы ты, не кусаюсь.

Она наклонилась к нему полубоком, так что куртка начала медленно, но неумолимо сползать с ее миниатюрного тела. Он растерянно подхватил бесформенную груду нейлона. Онемевшими от холода пальцами он принялся расстегивать крупные деревянные пуговицы на костюме. Пуговицы поддавались слишком уж охотно, выскальзывая из петелек, будто этим извращенцам только и надо было, что раздеть его. Завязав руки зайца на поясе, он неловко влез в большой ему пуховик, с удивлением разглядывая ее спокойное, как у индийской коровы, лицо. Она вдохнула ледяной морозный воздух полной грудью, позволяя голубоватому больничному сиянию лампы заползти ей под кожу.

— Вот так. — Кивнула. От этого движения заколыхались брылями свисающие белые локоны, сожженные до состояние соломы. Еще раз тряхнув головой, она строго осмотрела его. — Палочки есть?

— Нету.

Зима пробиралась под пуховик, умело обходя свалявшиеся клочья гусиных перьев. Он поежился.

— Ладно, на первый раз прощаю. Щас докурю свои отдам, постой пока тут. — Она закатила глаза, отдавшиеся болью в похмельной голове, и выдохнула. Между ними повисло хрупкое молчание. Вдвоем они вдыхали морозный дым, вдвоем следили за тем, как в дальней части двора по сугробам бродит ржавый пес, прижимаясь впалым пузом к серому снегу. Пес то и дело поднимал на них старческую морду с мокрой рыжей бородой и моргал. Тряс головой. Но не приближался: словно козырек черного входа и грустный гаражный двор разделяла невидимая граница. Линия, петляющая между покрышечными лебедями и гниющими девятками со спиленными колесами. Там — он, здесь — они. Она тряхнула головой. — В первый раз?

— Ага. — Он криво улыбнулся. Край губы дернулся и сполз вниз, как при инсульте. — Не будешь говорить, что потом привыкну?

Она хмыкнула. Сигарета почти дотлела, скрючиваясь на конце хрупкой пепельной гусеницей. Отведя руку подальше от груди, она постучала карандашами по столбу, подпирающему козырек.

— Не привыкнешь. Тебя распределили или сам пошел?

— Сам.

— Ну и дурак.

Он надул щеки, глядя на нее сверху вниз темными блестящими глазами, почти как у пса.

— Потому что хочу приносить бедным детям радость?

Она подняла голову, позволяя голодному ветру облизать мокрую от пота шею. Раньше такой ветер представлялся ей безумным страстным любовником; было весело подхватывать очередные застуженные мышцы только от того, как в метро его невидимые холодные руки ползли вверх по бедру. Но сейчас из головы не шел пес. Голодный и бессильный, это он ластился к ним глазами, это его шершавый язык радостно стягивал кожу под челюстью. Как бы ему хотелось перейти границу, чтобы подставить блохастое пузо под их теплые руки.

— Лучше бы по лесу шастал, зайчик, — резко выдохнула она. Он поморщился.

— Почему?

Она вздохнула, перехватила сигарету пальцами и затушила ее о тот же столб. Поискав мусорку глазами, выкинула холодный мокрый окурок в смердящую пасть давно не менявшегося мусорного пакета.

— Пошли, перерыв кончается. На следующем покуришь.

Неловко и быстро, как случайные любовники, они натянули на себя пропотевшие костюмы. Она долго поправляла блестящую зажирнившуюся бороду, пропуская резинку то под ушами, то над; он путался в рукавах и впихивал голову в поролоновый шлем. Новогодний утренник в отделении детской онкологии больницы №15 подходил ко второму акту.