Люк Кемп «Проклятие Голиафа: история и будущее социального коллапса» (антитруд. перевод Goliath's Curse: The History and Future of Societal Collapse by Luke Kemp)
Введение: народная история социального коллапса
Раскрывая историю через коллапс - Проклятие Голиафа - Наше хрупкое будущее - Благо под маской - Взгляд на историю с позиции 1 процента - Имеет ли история значение для будущего? - Историческая аутопсия
РАСКРЫВАЯ ИСТОРИЮ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС
История человечества – это история борьбы за власть. Власть проявляется в четырёх основных формах: контроль над принятием решений, в том числе через создание централизованного государства; контроль над ресурсами, от которых зависят другие, такими как пшеница и рис, составляющими основу повседневного питания большинства людей; контроль посредством угроз и насилия; и, наконец, контроль над информацией – способностью понимать и направлять поведение других, будь то посредством бюрократии, духовенства или крупной технологической корпорации. Есть и великий усилитель: власть зависит от того, кем именно вы управляете, – какова численность популяции, каковы её навыки и здоровье [1].
Каждая из этих структур власти способна разрушиться. Когда распадается государство – будь то древний Рим или современное Сомали, – мы говорим о государственном коллапсе или «несостоявшемся государстве» (state failure). Когда рушится экономика, как это произошло во время Великой депрессии 1930-х годов, речь идёт об экономическом коллапсе. Когда гибнет большое количество людей, мы называем это «обвалом/крахом» (bust) или демографическим коллапсом. Когда же все эти системы власти разрушаются одновременно, сравнительно быстро и на продолжительный срок, мы говорим о социальном (общественном) коллапсе [2].
Социальные коллапсы формировали наше прошлое и будут определять наше будущее. Примерно в 500 километрах к юго-западу от современного Чикаго возвышается город плоскоголовых земляных пирамид, поднимающихся над Миссисипи. В определённый момент здесь насчитывалось почти 200 курганов, занимавших около тринадцати квадратных километров. Крупнейшая пирамида – Монкс-Маунд – достигает почти тридцати метров в высоту, что делает её выше Белого дома. Эти плоские пирамиды создавались вручную. Жители выкапывали плодородную почву, переносили её в корзинах и аккуратно наслаивали, формируя миниатюрные горы. Они сделали грандиозную площадь длиной 490 метров и шириной 265 метров. Планировка поразительно напоминала города с пирамидами, находившиеся более чем в 2 000 километрах к юго-западу – в Мезоамерике [3].
Это Кахокия – первый настоящий город на территории США (рисунок 1) [4]. Около тысячи лет назад (1050-1100 гг. н. э.) поселение выросло в город с населением 10-15 тысяч человек [5]. Всего столетием ранее, около 900 года н. э., в регион была завезена кукуруза. Бурный рост сельского хозяйства, строительства и численности населения сопровождался и более мрачными практиками. В заброшенных пирамидах покоятся останки сотен мужчин и женщин. Один из курганов (Курган 72) содержит 272 захоронения, многие из которых были результатом ритуальных жертвоприношений. Людей убивали и сбрасывали в могилы как часть погребального обряда для представителей элиты.
В одном месте найдены скелеты пятидесяти трёх женщин детородного возраста: пятьдесят две из них были в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, одна – около тридцати пяти. Возможно, они были девственницами или гаремом рабынь. В другой яме лежат четыре мужчины с отсечёнными головами и кистями рук. Некоторые жертвы сохранили руки, но умирали медленнее: их фаланги пальцев вонзены в песок – они пытались выбраться наружу. На вершине погребения покоятся двое мужчин, захороненных с особой роскошью; один из них был укрыт пятимиллиметровым слоем из 20 000 раковинных бусин. Кахокия была обществом с выраженным неравенством и централизацией власти, где жреческая правящая элита использовала человеческие жертвоприношения для легитимации своего господства. Она двигалась к созданию первого государства Северной Америки – за столетия до прибытия европейцев [6].
Спустя несколько десятилетий появились первые признаки нестабильности. Сельскохозяйственный комплекс, снабжавший город зерном, был заброшен; вокруг центрального поселения возвели частокол; жители начали покидать город. В течение пятидесяти лет население сократилось вдвое. Чуть более века спустя вся территория – и область, простиравшаяся на сотни километров к юго-востоку от Кахокии, некогда усеянная подобными городами с пирамидами в центре, – была оставлена. Этот регион получил название «Пустой квартал» (The Vacant Quarter) – обширная заболоченная местность, которую коренные народы избегали. Примечательно, что у местных индейских народов не сохранилось ни легенд, ни устных преданий о Кахокии. Казалось, будто память о ней была намеренно стёрта. Этот ранний проект строительства цивилизации завершился – и больше никогда не был запущен вновь [7].
Более чем в 8 000 километрах отсюда, по другую сторону Атлантики, лежит город Рим. Когда-то он был бьющимся сердцем крупнейшей и самой долговечной империи Европы. Если о руинах Кахокии знают немногие, то миллионы людей ежегодно стремятся увидеть останки Рима – каменные и мраморные «скелеты» Форума и Колизея. Рим пал, западная часть империи распалась, а население города сократилось с примерно одного миллиона до 30 000 человек. Однако, в отличие от Кахокии, Рим не был полностью покинут. Сегодня это процветающий мегаполис с населением около 2,8 миллиона человек. И в отличие от Кахокии, наследие Рима продолжили десятки последующих королевств и империй, включая Британскую. Крах Кахокии оказался окончательным, тогда как город Рим, его культура и институты, а также восточная часть империи со столицей в Константинополе (ныне Стамбул), продолжили существование.
И Рим, и Кахокия пережили коллапс. Но характер их падения и их наследие разительно различаются. Рим был возвеличен и почитаем, тогда как Кахокия осталась дурным воспоминанием, обречённым гнить в болотах Миссисипи.
Чтобы понять сходства и различия между Римом и Кахокией, необходимо распутать важнейшие вопросы истории. Почему люди создавали государства и цивилизации? Почему одни из первых попыток построить мощные структуры власти проваливались? Почему Рим породил десятки подражателей, тогда как коллапс Кахокии оказался, по-видимому, необратимым? Что означали эти системы власти для здоровья и благосостояния людей, живших в них? И что означают прошлые коллапсы для нас – людей современного мира? Стоит потянуть за нить коллапса – и всё полотно истории начинает распускаться.
Государство – это совокупность централизованных институтов, устанавливающих правила и извлекающих ресурсы из населения определённой территории, будь то древнего Египта или современных Соединённых Штатов [8]. Все государства в истории в конечном счёте прекращали своё существование. Средняя продолжительность жизни государства составляет 326 лет. Крупнейшие из них – мегаимперии площадью свыше миллиона квадратных километров – оказываются более хрупкими и в среднем существуют всего 155 лет. Однако за этими усреднёнными цифрами скрывается поразительный разброс: от мимолётного четырёхлетнего правления Поздней династии Хань в Китае до Византийской империи Средиземноморья, просуществовавшей более тысячи лет. И всё же, хотя все государства исчезали, далеко не каждое исчезновение означало социальный коллапс. Социальный коллапс – явление более редкое. Он поражает не только государства, но и более широкие структуры власти – те, которые многие называют «цивилизацией» [9].
Когда большинство людей говорит о цивилизации, они имеют в виду несколько базовых компонентов: иерархию (государство, бюрократию), концентрацию и использование значительных объёмов энергии (сельское хозяйство и монументальное строительство), а также плотное проживание больших масс людей (города и урбанизм). Коллапс означает быструю и устойчивую утрату каждого из этих элементов.
Однако само слово «цивилизация» кажется не вполне уместным применительно к тому, что мы наблюдаем в Кахокии и Риме. Оно происходит от латинского civilitas, подразумевающего сдержанность, умеренность и достойное политическое поведение. Рабство, войны, патриархат, принесение в жертву девочек-подростков – как это делали жрецы Кахокии, распятие рабов – как в Риме, или сбрасывание атомных бомб на города – как это сделали США менее века назад, едва ли соответствуют представлениям о «цивилизованном» поведении. Организация массовых жертвоприношений или создание бомб, испаряющих города, не требуют альтруизма, цивилизованности или демократии. Они требуют подчинения сверху вниз, обеспеченного угрозой насилия.
Хотя термин «цивилизация» по-прежнему широко используется, учёные всегда испытывали трудности с его чётким определением. В качестве критериев предлагались «развитая культура» (понятие столь же расплывчатое, сколь и предвзятое по отношению к коренным народам) или произвольный перечень признаков – таких как письменность (которой не было ни у Кахокии, ни у Империи инков) и дальняя торговля (которой в той или иной форме занимались практически все общества охотников-собирателей). Проблема в том, что большинству из нас трудно признать наиболее распространённый элемент так называемой цивилизации: господство через подчинение.
Более точным обозначением этих систем насилия является «Голиаф». Голиаф – это совокупность иерархий, в рамках которых одни люди доминируют над другими с целью контроля энергии и труда. Название отсылает к фигуре из Ветхого Завета (Первая книга Царств, 17), к могучему воину бронзового века, который терроризировал израильтян. Несмотря на свою силу, он был повержен Давидом – будущим царём Израиля, метнувшим гладкий камень прямо ему между глаз. Подобно библейскому Голиафу, такие общества зародились в бронзовом веке, поражают своими размерами, опираются на насилие и при этом зачастую оказываются удивительно хрупкими.
Именно Голиаф, а не «цивилизация», возникал тысячелетия назад в Египте, Китае и Кахокии. Термин «Голиаф» точнее, поскольку он указывает, что именно изменилось в долинах Нила, Хуанхэ и Миссисипи: это был переход к устройству общества по модели иерархии доминирования – подобно тому, как организованы многие наши родственники-шимпанзе. Иначе говоря, это система социального ранжирования, при которой одна группа или индивид ставится выше других благодаря способности применять санкции, включая насилие. Это было рождение Голиафа.
Голиаф – не просто государство. Хотя Римская империя была политическим ядром римского Голиафа, существовали и другие иерархии, предшествовавшие ей: богатые и бедные, господин и раб, мужчина и женщина. Голиаф – это совокупность иерархий доминирования, организованных прежде всего через авторитет и насилие.
Термин «Голиаф» можно использовать так же, как и «цивилизацию». Мы говорим и о «возникновении цивилизации» как общем типе социальной организации, и о конкретных цивилизациях – например, китайской или египетской. Подобным образом «Голиаф» может обозначать как общую модель устройства общества в виде иерархий доминирования, контролирующих людей и энергию, так и конкретные исторические комплексы таких иерархий, часто совпадающие с империями – такими как Рим или Китай.
Голиафы несут в себе семена собственной гибели: на них лежит проклятие. Именно поэтому они неоднократно рушились на протяжении истории.
Иногда падает не один Голиаф, а целая их группа. Около трёх тысяч лет назад Средиземноморье и Ближний Восток находились под властью сети империй и государств бронзового века. Этот мир-система позднего бронзового века (примерно 1700-1200 гг. до н. э.) включал египтян, микенцев в древней Греции, минойцев на Крите, а также ассирийцев и вавилонян Месопотамии. Около 1200 года до н. э. вся эта система начала распадаться.
Примерно через тысячелетие Европа и Азия оказались под властью двух империй: Римской в Западной Европе и династии Хань в Китае. На пике своего могущества каждая из них управляла территорией в 5-6 миллионов квадратных километров и населением в 60-70 миллионов человек [10].
Коллапсы могут быть внезапными и непредсказуемыми. Династия Хань столкнулась с относительно небольшим народным восстанием, которое стремительно разрослось и в течение пяти лет привело к захвату столицы и падению династии. Риму понадобилось менее века, чтобы перейти от правления единого императора к раздробленной шахматной доске соперничающих королевств. Крушение системы бронзового века также заняло менее ста лет. Даже самые укоренившиеся структуры власти могут быть разрушены быстро и неожиданно.
Насколько можно судить, никто из живших тогда не предвидел гибели этих империй. За исключением отдельных бедствий, голода и разграбленных городов, люди, вероятно, не осознавали, что переживают коллапс. Для историка коллапс может выглядеть как график сокращающегося населения или территории. Но непосредственный опыт совсем иной. Люди ощущали вкус страха, убегая из города; испытывали пьянящий прилив ярости, грабя зернохранилище; слышали крики приближающегося конфликта. Лишь оглядываясь назад, мы начинаем ясно видеть происходившее. Коллапс может оставаться невидимым до тех пор, пока уже не завершится. Не исключено, что и сегодня мы живём в эпоху коллапса – пока медленного и почти незаметного.
Созерцание поблекших мраморных колонн Рима или покинутых гранитных «костей» Мачу-Пикчу часто вызывает ощущение трагической неизбежности. Напоминание о том, что смерть приходит не только к каждому человеку, но и к каждой великой структуре власти. Это чувство выразил Перси Биши Шелли в своём сонете «Озимандия»*.
И сохранил слова обломок изваянья: –
«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
* Шелли, П.-Б. Сочинения. Вып. I / Пер. с англ. К. Д. Бальмонта – СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1893. С. 29 – См. Библиография К. Д. Бальмонта / Под общ. ред. С. Н. Тяпкова. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2006. – Т. 1. – С. 23 №36.
И Озимандия, и реальные исторические примеры, такие как Древний Рим, вызывают тревожное ощущение неопределённости. Не ждёт ли нас та же участь? Коллапс – это призрак, преследующий победителей истории.
Исторические коллапсы позволяют глубже понять, как и почему распадаются различные структуры власти и существуют ли паттерны, прослеживающиеся на протяжении тысячелетий. История – это обширная база данных, из которой можно извлекать уроки, однако делать это следует трезво и без иллюзий. Следует помнить, что шеловская Озимандия была создана по образцу египетского фараона Рамсеса II (Озимандия – греческая форма его имени), и поэма не была плачем по фараонам или по утраченной цивилизации. Перси Биши Шелли был убеждённым сторонником республиканского правления, и его сонет служил напоминанием о бренности тиранической власти, подобной власти Рамсеса II.
Исторические коллапсы не являются ни однородными, ни непременно апокалиптическими. Многие историки и археологи сегодня предпочитают говорить скорее о «трансформации», чем о коллапсе. Одни процессы происходили стремительно, другие растягивались на столетия. Кахокия потеряла половину населения всего за полвека, тогда как падение Западной Римской империи заняло несколько поколений. Последствия также зависели от того, кем и где вы были. Женщина, родившаяся в римской Британии около 360 года н. э., могла вырасти в процветающем рыночном городе, пользоваться монетной системой, говорить на латыни, видеть колонны римских солдат и посещать бани, предназначенные для знати. Дожив до шестидесяти лет, она оказалась бы в Британии без крупных городов, без денежного обращения, без римских солдат и администраторов, среди заброшенных бань и монументов, окружённая языческими переселенцами, не говорившими ни слова по-латыни. В то же время аристократ на юге Франции в тот же период мог почти не ощутить перемен – разве что изменился получатель налогов. Для историка падение Рима выглядит очевидным поворотным событием мировой истории. Для крестьянина в Испании оно могло пройти почти незаметно. Коллапс во многом в глазах смотрящего [11].
Население и культура распавшихся государств нередко продолжают существовать после их падения. Язык, обычаи и культурное наследие Рима сохранялись при новых германских правителях, а сама империя продолжала существовать ещё тысячу лет в форме Восточной Римской империи. Сенат Соединённых Штатов был вдохновлён римским образцом, а латинский язык по-прежнему используется в различных институтах. Язык инков – кечуа – сегодня продолжают использовать около 10 миллионов человек в Перу и соседних регионах. Многие элементы миссисипской культуры, у истоков которой стояла Кахокия, сохранялись в сообществах коренных народов Северной Америки ещё на протяжении столетий, даже если сам эксперимент с городами и централизованной властью был забыт [12]. Коллапс демонстрирует хрупкость империй, но одновременно и устойчивость культур и человеческих сообществ.
Коллапс изменяется не только в пространстве, но и во времени. И будущее коллапса выглядит куда более мрачным, чем его прошлое.
Мы живём в уникально опасную эпоху. Наш мир изранен пандемией, охвачен беспрецедентным глобальным потеплением, расколот неравенством, ошеломлён стремительными технологическими изменениями и существует под тенью примерно 10 000 накопленных ядерных боеголовок. С момента изобретения атомной бомбы человечество по меньшей мере дюжину раз опасно приближалось к ядерной войне. Климатические изменения, с которыми мы сталкиваемся сегодня, происходят на порядок (то есть в десять раз) быстрее, чем потепление, спровоцировавшее крупнейшее массовое вымирание в истории планеты – Великое пермское вымирание, уничтожившее 80-90 процентов жизни на Земле 252 миллиона лет назад. Вирусы теперь распространяются со скоростью реактивного самолёта, а компьютерные вирусы – со скоростью интернет-соединения [13].
К более известным и глубоко изученным угрозам – ядерной войне и изменению климата – добавляются новые, пока ещё более гипотетические технологические опасности. В 2023 году сотни специалистов по искусственному интеллекту и других влиятельных фигур (примечательно, что среди них были и руководители компаний, создающих такие системы: Сэм Альтман из OpenAI и Демис Хассабис из Google DeepMind) выступили с заявлением, предупреждающим о риске вымирания человечества из-за ИИ. Их опасение заключается в том, что неконтролируемая сверхинтеллектуальная машина, чьи интересы не совпадают с интересами человечества (или по крайней мере большинства людей), может либо уничтожить нас, либо поработить. Другие учёные, в том числе биологи, предупреждают о прогрессе в области биоинженерии, способном породить «болезни Судного дня» – более заразные и смертоносные, чем всё, что существовало прежде. И это лишь сегодняшние угрозы. Кто знает, какие новые риски принесут стремительные технологические изменения в ближайшие десятилетия? Совпадение и наложение этих угроз побудили некоторых назвать нынешнее положение человечества «метакризисом», «пропастью» (the precipice) или «глобальным поликризисом» [14].
Подобные апокалиптические тревоги не новы. У каждой эпохи были свои пророки гибели и паника перед вымиранием. В 1920-е годы Уинстон Черчилль предупреждал, что человечество оказалось в беспрецедентной ситуации, когда оно способно «безошибочно осуществить собственное уничтожение» – так называлось его эссе с мрачно звучащим заголовком «Должны ли мы все покончить с собой?» (‘Shall We All Commit Suicide?’). Чешская пьеса «R.U.R.» (в которой был введён термин «робот», происходящий от славянского robota – «подневольный труд») рассказывала о восстании разумных машин, уничтоживших своих человеческих хозяев. Всё это происходило в 1920-е годы – время, ещё не оправившееся от мировой пандемии, Первой мировой войны и стремительной индустриализации. Это не означает, что нынешние опасения или страхи столетней давности были необоснованны. Это означает лишь то, что нам необходим надёжный способ трезво соотнести сегодняшние угрозы с историческим опытом [15].
История коллапсов – один из самых релевантных исторических феноменов, у которого мы можем учиться. Настоящее является продолжением прошлого. Прошлое показывает, как разворачивались катастрофы, как люди проявляли смелость перед их лицом и почему мы оказались в нынешнем столь опасном положении. Обращение к теме коллапса заставляет нас признать, что общества способны не только уничтожать друг друга, но и создавать угрозы, подрывающие их собственное существование. Коллапс – это не только история гибели великих структур власти, но и история того, как они убивают [16].
История также помогает понять истоки рисков, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исследования глобальных угроз часто превращаются в перечень опасностей: ядерное оружие, изменение климата, пандемии, искусственный интеллект. Рассматривать каждую из них изолированно и искать технические решения – например, создавать «доброжелательные» и управляемые системы ИИ – полезно, но недальновидно. В 1950 году был известен лишь один глобальный риск – ядерное оружие. Дипломатические усилия 1980-х годов, приведшие к сокращению ядерных арсеналов примерно на 80 процентов, были важны, однако они не остановили мир от скатывания к новым гонкам вооружений – теперь уже с алгоритмами, автономными ударными дронами или вновь растущими ядерными запасами. Если не устранить глубинные причины гонки вооружений, в долгосрочной перспективе мы обречены. Необходимо воздействовать на коренные источники глобального риска, а не просто изобретать новые технологии для смягчения симптомов.
Соперничающие компании и государства не возникли в одночасье; у них есть история, уходящая корнями в человеческую психологию. Фундаментальные психологические факторы и изменения окружающей среды, позволившие им формировать мир, лежат в основе современных угроз [17]. Раскрытие этих глубинных причин поможет определить, как безопасно пройти через грядущие десятилетия и столетия. И это исследование уводит нас на 300 000 лет назад – к моменту становления нашего вида.
И всё же, каким бы мрачным ни казалось будущее, затянутое тенью ядерного оружия, климатических изменений и неконтролируемых технологий, коллапс не всегда был злом. На протяжении истории он нередко становился благом для многих.
Сомали часто приводят как пример современного коллапса. В 1991 году эта небольшая страна к югу от Сахары погрузилась в гражданскую войну. С 1969 года, после бескровного переворота, ею правил жестокий диктатор Мохамед Сиад Барре. В 1980-е годы начали появляться вооружённые повстанческие группировки, которые в конечном итоге свергли режим Барре. Централизованное правительство исчезло, образовался вакуум власти, и Сомали превратилась в то, что многие называют «несостоявшимся государством» (failed state) или даже полностью распавшимся, коллапсировавшим.
Однако исчезновение сомалийского государства оказалось благом для его граждан. Уже через десятилетие почти все показатели благосостояния и развития превысили уровень времён режима Барре. Материнская смертность снизилась на 30 процентов, младенческая – на 24 процента, а крайняя бедность сократилась почти на 20 процентов.
Процветали и многие трудно поддающиеся измерению стороны жизни. При режиме Барре средства массовой информации подвергались цензуре, зарубежные поездки ограничивались, а за различные формы свободы слова (включая даже «сплетни») и свободного объединения можно было быть приговорённым к смерти. После распада государства люди стали говорить более открыто и свободно пересекать границы, а многочисленные медиаорганизации начали активно развиваться.
И всё же эти улучшения нельзя объяснить исключительно крахом жестокого режима Барре. По большинству показателей развития положение сомалийцев улучшилось даже по сравнению с более стабильными соседними странами – Кенией, Джибути и Эфиопией. Единственными сферами, где наблюдалось ухудшение, стали охват школьным образованием и уровень грамотности среди взрослых – главным образом потому, что западные доноры прекратили финансирование образовательных программ. Местные ополчения и региональные администрации оказались более отзывчивыми и менее эксплуататорскими, чем признанное ООН (и поддерживаемое США) правительство Барре. В определённом смысле Сомали оказалась в лучшем положении, будучи без государства [18].
Опыт Сомали не уникален [19]. Во многих исторических случаях коллапс мог в суммарном итоге принести значительной части населения больше пользы, чем вреда. Это не должно удивлять: большинство государств прошлого были хищническими структурами, мало отличавшимися по сути от режима Барре.
Несмотря на величественные руины, необходимо помнить о мрачной реальности прошлых империй. Рим представлял собой автократическую машину по превращению зерна в мечи. В период между 410 и 101 годами до н. э. Римская республика находилась в состоянии войны более 90 процентов времени [20]. Римская империя была крупнейшей рабовладельческой системой в истории, поработив за время своего существования примерно 100-200 миллионов человек [21]. Империя инков представляла собой этническую пирамиду, в которой правящий Сапа Инка регулярно и насильственно переселял сотни тысяч людей (возможно, до трети всего населения империи) [22]. Египетские царства во многом были национальными экономиками, организованными вокруг погребального культа правителя. Значительная часть рабочей силы мобилизовывалась для строительства грандиозных погребальных монументов, таких как пирамиды, призванных обеспечить нескольким лидерам благополучный переход в загробную жизнь. Сегодня Великая Китайская стена нередко воспринимается как впечатляющее достижение, одно из чудес света. Легко забыть, что она возводилась руками заключённых и рабов и предназначалась не только для защиты от кочевых набегов, но и для удержания собственных подданных внутри [23].
Большинство империй стремились к вечности. Поэт Вергилий писал, что бог Юпитер даровал Ромулу, основателю Рима, «империю без конца» (empire without end). Нацистский режим мечтал о тысячелетнем рейхе. Мы должны быть благодарны тому, что подобные стремления к имперскому бессмертию вновь и вновь терпели неудачу.
Крах Голиафа далеко не всегда столь благотворен, как это было в случае Сомали. Он может сопровождаться массовым перемещением населения, разрывом дальних торговых и коммуникационных связей, прекращением оказания государственных услуг, ростом насилия, утратой письменности и отдельных технологий, а также значительными человеческими потерями. Более традиционный взгляд на коллапс как на историческую трагедию не лишён оснований. Коллапс – это процесс с издержками и выгодами, с победителями и проигравшими.
Этот более сложный образ часто отсутствует в популярных представлениях о коллапсе. Опыт Сомали и возможные «благословения» коллапса кажутся неожиданными потому, что сама идея коллапса окружена мифами. Она укоренена в глубинных представлениях о человеческой природе и якобы неизбежной потребности в иерархии. Наиболее распространённый образ коллапса – это картина хаоса и беспорядка в отсутствие сильной власти, когда люди, будучи в панике, прибегают к насилию с целью борьбы за ресурсы. Отсюда – ошибочная стратегия апокалиптических «препперов», запасавшихся оружием, боеприпасами и консервами в удалённых бункерах. Подобные мифы формируют и наше понимание истории. Прошлое нередко представляется как череда восхождений к «золотому веку» в период расцвета империй и падений в «тёмные века» после их коллапса. Эти сюжеты характерны для фильмов-катастроф, постапокалиптической фантастики и популярных научно-популярных бестселлеров. Они сохраняются потому, что история, которой мы располагаем, разумеется, не является нейтральным отражением прошлого. Она была записана на пергаменте и высечена в камне победителями и рабовладельцами минувших эпох.
ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ С ПОЗИЦИИ 1 ПРОЦЕНТА
«Весь Верхний Египет умер от голода, и каждый человек дошёл до такого состояния, что ел собственных детей». Эта надпись из автобиографии Анхтифи – правителя южной провинции Египта в конце Древнего царства, около 2181-2055 гг. до н. э. Текст, высеченный в его гробнице, рисует картину почти космического распада закона и порядка.
Анхтифи был не единственным, кто описывал падение Древнего царства как трагедию. «Жалобы Ипувера» (также «Речения Ипусера», – прим.) – сборник поэм, записанных на папирусе спустя десятилетия, – также создают мрачный образ. Это типичный пример так называемой «литературы плача», которая с тоской оглядывается на павшую империю и перечисляет постигшие её бедствия – от гражданской войны до голода. «Жалобы Ипувера» описывают период, известный в египетской истории как Первый переходный период – то, что многие из нас назвали бы «тёмным веком» [24].
Однако рассказ о падении Древнего царства, изложенный в автобиографии Анхтифи, вводит в заблуждение. Судя по всему, действительно имела место засуха, но археологические данные дают мало оснований говорить о массовой гибели, голоде или каннибализме в тех масштабах, о которых он писал. Фараон утратил власть, и уровень конфликтов, по-видимому, вырос, но полного катастрофического распада не произошло. Напротив, гробницы неэлитных слоёв населения стали богаче и многочисленнее. Погребальные дары, монументы и амулетные символы, прежде доступные лишь узкому кругу знати, получили более широкое распространение. Египтологи называют это «демократизацией религии». Власть децентрализовалась и перешла на уровень провинций. Знать обеднела, тогда как простолюдины, судя по всему, стали богаче и получили большую социальную мобильность [25].
«Жалобы Ипувера» подтверждают это. Значительная часть текста представляет собой гневную тираду против усиления крестьян и переворота социального порядка:
«Зерно Египта стало общим достоянием…
Бедняк достиг состояния Девяти богов,
тот, кто не мог сделать себе саркофаг, ныне владеет гробницей…
Смотрите, знатные дамы теперь на плотах,
а вельможи – на принудительных работах,
тот, кто не мог спать даже на стенах, ныне владеет ложем.
Слуги говорили свободно. Знать скорбела. Бедные радовались» [26].
Ужас от того, что слуги обрели свободу слова, а произведённое коллективным трудом зерно стало общим достоянием, – не первое, что приходит на ум при мысли о коллапсе. Но именно это, судя по тексту «Жалоб Ипувера», вызывало наибольшую тревогу их авторов. Поэмы тратят куда больше энергии на оплакивание перевёрнутого социального порядка, чем на описание войн и голода.
Многие выиграли от падения фараона и Древнего царства. Сам Анхтифи, как номарх (правитель провинции) Верхнего Египта, вероятно, оказался среди бенефициаров. Когда власть фараона исчезла, номархи получили больше самостоятельности и влияния. Анхтифи был похоронен в роскошно украшенной гробнице, где он изображён как великий спаситель в эпоху нестабильности. Его автобиография во многом была актом самовозвеличивания.
Анхтифи и литература плача в целом символизируют ключевую проблему – «взгляд на историю с позиции одного процента». Большая часть археологических свидетельств – дворцы, пирамиды, письменные источники – принадлежит самому узкому и богатому слою общества.
Мы судим о коллапсе прошлого по тому, что обнаруживают археологи. Проще всего найти монументальные сооружения – дворцы, храмы, крепости, а также пышные захоронения с оружием и украшениями, принадлежащие немногим избранным. Иными словами, чем больше материальных следов вы оставили, тем заметнее ваше присутствие в археологической летописи. К сожалению, подавляющее большинство людей прошлого оставило лишь едва различимые, биологически разлагаемые следы. Более 99 процентов времени существования человечества люди жили не в городах, а как охотники-собиратели или крестьяне [27]. Даже в эпоху расцвета Римской империи около 90 процентов населения составляли сельские жители. И всё же мы гораздо больше знаем о судьбе нескольких дворцов и городских центров, чем о тысячах ферм и деревень [28].
Это создаёт серьёзные трудности при изучении древних коллапсов. Привело ли падение классической цивилизации майя или Западной Римской империи к массовой гибели людей или масштабным перемещениям населения? Люди, покидавшие города и возвращавшиеся к сельской жизни, оставляли меньше материальных следов. Они становились археологически «невидимыми». Такой переход от городской к сельской жизни затрудняет понимание: погибла ли значительная часть населения или просто расселилась по-другому. Это также искажает наше представление о том, как именно разворачивался коллапс [29].
Элитная предвзятость особенно заметна в письменных источниках. До изобретения печатного станка письмо и документирование оставались привилегией государственных чиновников и аристократии. Самые ранние формы развитой письменности, датируемые примерно 3000 годом до н. э. в Месопотамии, представляли собой не письма и не поэмы, а налоговые записи, административные документы и государственную пропаганду. Первым писателем, вероятно, был бухгалтер.
На протяжении большей части человеческой истории письмо не было массовой практикой. До XIX-XX веков большинство людей в мире не умели ни читать, ни писать. Средний человек сталкивался с многочисленными препятствиями: письменные материалы были дорогими и труднодоступными, само письмо требовало долгого обучения (и сегодня детям требуются годы, чтобы овладеть им), нередко существовали ограничения – особенно для женщин – на право обучаться грамоте, а для крестьянина или ремесленника в этом часто не было ощутимой практической выгоды. До появления печатного станка письменная культура находилась в руках узкой группы писцов, служивших правителям и богатейшим семьям [30].
Кроме того, источники, как правило, создавались победителями. Мы обладаем подробными сведениями о жизни римской элиты, но знаем крайне мало о негосударственных обществах, занимавших большую часть мира [31].
Большинство наших источников отражает коллапс глазами его главных жертв – привилегированных элит. Под «элитой» здесь понимаются не самые талантливые или продуктивные люди, а верхние 1-10 процентов обладателей власти и богатства в обществе. Чтобы получить более реалистичную картину истории и коллапса, необходимо выйти за пределы элитарного взгляда. Что означал распад для здоровья и благосостояния рабов, крестьян и земледельцев? [32] Нам нужна история коллапса, рассказанная с точки зрения народа.
ИМЕЕТ ЛИ ИСТОРИЯ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО?
Часто задают вопрос, может ли история кризисов и коллапсов аграрных империй дать уроки для современного глобализированного и индустриализированного мира. Хотя многие факторы отличают современность от древности, это не делает коллапс менее актуальным. По всем ключевым параметрам – захват энергии, плотность населения и иерархия – современный мир представляет собой лишь интенсифицированную версию прошлого. Изучение коллапса сегодня актуально как никогда.
Глобализированное общество зависит от невообразимых объёмов энергии. Всего за последние 200 лет её потребление выросло в десять раз [33]. Этот скачок виден и в количестве энергии, «захватываемой» на одного человека, то есть в объёме энергии (в калориях), изымаемой из окружающей среды и используемой людьми для пищи, отопления, электричества или строительства. Средний европейский охотник-собиратель ледникового периода «захватывал» около 4 000 калорий в день. Современный европеец использует примерно 230 000 калорий [34].
Хотя ископаемое топливо – новый источник энергии, мы по-прежнему зависим от тех же немногих видов злаков, чтобы прокормить почти весь мир. Около двух третей мирового потребления пищевой энергии обеспечивают три основные зерновые культуры: пшеница, рис и кукуруза. Одна лишь пшеница даёт примерно пятую часть всех калорий в мировом рационе. Наши пищевые привычки остаются аграрными, даже если производство теперь опирается на сжигание ископаемого топлива [35].
Коллапс, как правило, гораздо сильнее поражал города, чем сельскую местность. Сегодня мы живём в беспрецедентно урбанизированную эпоху. На протяжении большей части человеческой истории большинство людей жили в сельской среде. Лишь в 2007-2008 годах более половины населения мира стало жить в городах. К 2050 году ожидается, что около двух третей населения планеты (6 миллиардов человек) будут проживать в городах [36].
Общественный коллапс прежде всего связан с падением крупных властных структур. В мире сегодня доминируют не только города, но и иерархии: он почти полностью покрыт одной политической формой – государством. Если вы читаете эти строки, то почти наверняка являетесь гражданином одного из 205 государств, на которые разделён мир. Современные национальные государства уходят корнями в гораздо более древние институты. Первым государством считается Первая династия Египта (около 3100 г. до н. э.). Сейчас практически каждый пригодный для жизни клочок земли находится под суверенной властью. Раньше крупные государства определяли размещение людей и болезней по территориям; теперь они способны развязать ядерную войну на континентальном уровне и изменить глобальный климат.
И, возможно, самое важное – базовая человеческая психология, которая на протяжении истории приводила к войнам и коллапсам, не изменилась.
Современные технологии могут казаться спасением, но они также несут беспрецедентные угрозы – будь то ядерное оружие или изменение климата, вызванное сжиганием ископаемого топлива. Стоит помнить, что именно инновации в области пороха, стали и навигации создали основу для трансатлантической работорговли.
Мы рассмотрим десятки случаев коллапса – от первых городов до современных примеров распада государств – а также новую базу данных, включающую более 300 государств за последние 5 000 лет. Это набор данных Mortality of States (MOROS), названный в честь греческого бога рока. В анализ также включены ведущие исследования других учёных, в частности данные проекта Seshat Global History Databank (названного в честь египетской богини знания) – крупнейшей в мире базы данных по глобальной истории, поддерживаемой группой археологов, историков и других специалистов.
Такой широкий подход отличается от того, как коллапс анализировали другие авторы. Большинство популярных книг посвящены нескольким избранным примерам. Известная работа Jared Diamond – Collapse: How Societies Choose to Fail or Survive (Джаред Даймонд «Коллапс») – рассматривает пять исторических случаев: острова Питкэрн и Хендерсон, рапа-нуи, гренландских норманнов, анасази и равнинных майя. Четыре из них – небольшие изолированные сообщества, три – островные. Равнинные майя представляли собой совокупность соперничающих городов-государств с общей культурой, существовавших в уникальной среде с тропическим климатом и уязвимыми почвами. Хотя эти примеры полезны, они не обязательно наиболее показательны для глобализированного и взаимосвязанного мира XXI века.
Книга Eric Cline 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed (Эрик Х. Клайн «1177 год до н.э.: Год, когда пала цивилизация») рассматривает более релевантный случай – Поздний бронзовый век (около 1200-1150 гг. до н. э.). Этот период во многом представлял собой средиземноморский микрокосм нашего современного мира: сеть разнообразных империй, царств и городов с тесными политическими и торговыми связями. Распад мира бронзового века поучителен, однако существуют ещё тысячи лет истории и сотни других случаев, которые необходимо учитывать. Невозможно выявить общие закономерности и извлечь уроки, не взглянув шире – во времени и пространстве, вплоть до самых истоков человеческого вида.
Первая часть книги рассматривает коллапс от зари человечества до появления первых государств. Вторая анализирует подъём и падение империй за последние пять тысячелетий. Третья завершает исследование размышлением о будущем и о возможности современного глобального общественного коллапса.
Часть I. Рассветы и закаты
I. Заблуждение Гоббса
Возвращение к человеческой природе через коллапс - Текучие цивилизации - Не тупа и не беспросветна - Миф о массовой панике - Эгалитарные истоки - Убивая во имя равенства - Конкуренция за статус
ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС
Наши представления о человеческой природе и коллапсе в значительной степени сформированы одним философом XVII века – Томасом Гоббсом. По преданию, мать родила его в 1588 году, услышав о приближении испанской армады к берегам Англии. Позднее Гоббс заметил: «Моя мать родила близнецов – меня и страх», и вся его жизнь действительно была отмечена тревогой и неуверенностью. Он пережил череду политических потрясений, включая Английскую гражданскую войну, во время которой провёл одиннадцать лет в изгнании во Франции. Его пессимистическая философия человеческой природы во многом отражает хаос эпохи, в которой ему довелось жить.
Наиболее влиятельной идеей Гоббса стал «общественный договор» – политическое соглашение, в рамках которого граждане отказываются от части своей свободы в пользу верховного правителя, способного обеспечить им безопасность. Монарх защищает людей друг от друга. Гоббс рассматривал «естественное состояние» – существование без центральной политической власти – как бесконечную войну всех против всех. В широко цитируемом фрагменте он описывает, что в таком состоянии «нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока (solitary), бедна (poor), беспросветна (nasty), тупа (brutish) и кратковременна (short)». Без государства, утверждал он, воцарился бы хаос [1].
Гоббс не располагал ни археологическими данными, ни результатами психологических экспериментов и антропологических исследований, которые могли бы подтвердить его гипотезы. Поэтому он выстроил перечень допущений о человеческой психологии и, опираясь на них, нарисовал мрачную картину жизни без правителей. Люди якобы обитали в смертельно опасном и обездоленном «естественном состоянии», пока не сумели договориться и назначить суверена, способного удерживать их от взаимного истребления.
Его взгляды во многом объясняют, почему столь многие опасаются коллапса: стоит разрушиться общественному договору – и «естественное состояние» вернется вновь, принеся с собой катастрофические последствия. Эта мрачная перспектива известна как «теория тонкого слоя» (veneer theory): тонкий слой цивилизации скрывает по сути эгоистичную и жестокую природу человека. Стоит содрать этот покров – и хаос вспыхнет, как степной пожар. В постапокалиптической фантастике, фильмах-катастрофах и популярных исторических книгах коллапс часто изображается как гоббсовский кошмар [2].
Однако подобные представления возникли задолго до Гоббса. История о царях, восстающих, чтобы усмирить первозданный хаос, насчитывает тысячи лет. В одном из основополагающих текстов индуизма – Махабхарата – воин размышляет: «Мы знаем, что народы без царей исчезали в прошлом, пожирая друг друга, как рыбы в воде поедают меньших». В буддийских писаниях, известных как Дигха-никая, рассказывается, как в мифические времена раздоров и грабежей люди обратились к тому, «кто был самым красивым и привлекательным, самым харизматичным и обладавшим наибольшим авторитетом», и наделили его полномочиями правителя – правом обвинять и изгонять других. В обмен они предложили новому лидеру часть риса – раннюю, съедобную форму налога. Подобные притчи о взаимной зависимости толпы и необходимого ей властителя пересказываются на протяжении веков – от рассуждений Аристотеля об «избираемом диктаторе» до песен эпохи Чжоу в Китае. Гоббс лишь придал наиболее известную философскую форму повествованию, существовавшему тысячелетиями [3].
Более того, идеи Гоббса не были новаторскими даже для его времени. Они отражали пуританское христианское убеждение, согласно которому естественное состояние человечества – это непрерывная война друг с другом, с Богом и со всем творением. Только по Божьей милости люди могли жить в мире и надеяться достичь спасения. Современник Гоббса, Джон Мильтон, утверждал, что государства были образованы «дабы избежать раздора и насилия, возникших вследствие грехопадения Адама». Ещё более ранние отцы Церкви использовали представление о греховности человека после изгнания Адама и Евы из Эдема как оправдание необходимости власти. Церковь и государство становились продолжением небесной иерархии на земле. Гоббс заимствовал богословскую идею и придал ей политико-философское выражение [4].
Гоббсовская картина мира тесно связана и с другим устойчивым стереотипом, касающимся коллапса, – массовой паникой. Считается, что стоит разразиться кризису – будь то война, пандемия, землетрясение, извержение вулкана, падение астероида или даже нашествие зомби, – как люди начнут действовать эгоистично и иррационально в погоне за ресурсами. Это связывают с тем, что называют «гражданскими беспорядками»: якобы катастрофы выявляют худшее в человеке – приводят к бунтам, грабежам и насилию [5]. Сцены массовой паники присутствуют почти в каждом фильме-катастрофе, включая День независимости, Армагеддон и Заражение. Один из опросов 448 граждан Великобритании и специалистов служб реагирования на чрезвычайные ситуации показывает, что подобные ожидания массового беспорядка весьма распространены [6]. Гоббсовский кошмар паники, хаоса и кровопролития окрашивает наши представления о поведении людей во время кризисов.
Этот гоббсовский образ насилия и паники – теория не только о жизни вне государства, но и о самой человеческой природе. Гоббс выстроил своё представление о человеке на основе мифического «естественного состояния» – доисторического времени до появления власти. Это воображаемая первозданная ситуация, в которой, по замыслу, проявляется «подлинная» человеческая сущность. Разумеется, существует и исторический аналог – период примерно 300 000 лет назад, когда люди эволюционировали в мире без государств и крупных структур власти. Этот период принято называть «палеолитом» (см. табл. 1; далее в книге используются термины «палеолит» или «ледниковый период») – эпохой, предшествовавшей необычайно тёплому и стабильному климатическому периоду, известному как голоцен, начавшемуся около 12 000 лет назад. Когда исследователи утверждают, что человек по природе своей склонен к насилию или антисоциальному поведению, они опираются на представления о том, как он эволюционировал в эту безгосударственную эпоху. Палеолит действительно помогает увидеть наши эволюционные предрасположенности – то, что обычно называют человеческой природой: врождённые поведенческие склонности, к которым мы обращаемся, если культура не принуждает нас действовать иначе [7].
Таблица 1 – Эпохи развития человечества (л. н. = лет назад)
У каждого из нас есть собственные представления о наших эволюционных склонностях – гоббсовские или иные. Когда в исторической мозаике слишком много пустот, мы невольно заполняем их, опираясь на своё понимание врождённых человеческих побуждений. Даже самый осторожный историк в конечном счёте сшивает разрозненные нити, руководствуясь молчаливыми предпосылками о природе человека.
Вместо того чтобы полагаться на неявные допущения или на авторитеты прошлого, разумнее обратиться к данным эволюционной биологии, исследованиям современных собирателей и охотников, а также к тысячам археологических памятников и артефактов палеолита, чтобы реконструировать, как человеческие общества были устроены в ледниковую эпоху [8]. Это позволяет приблизиться к пониманию наших эволюционных предрасположенностей – тех моделей поведения, которые формируют причины коллапсов и нашу реакцию на катастрофы. И картина, которая вырисовывается, оказывается куда более сложной и обнадёживающей, чем гоббсовский образ всеобщего хаоса.
Палеолит был временем суровых испытаний. Планета переживала череду ледниковых циклов. В самые холодные периоды средняя глобальная температура была примерно на 5 °C ниже нынешней, а ледники покрывали до 30 процентов поверхности Земли. В таких условиях продолжительное и интенсивное земледелие было бы невозможным [9]. Африка была значительно суше, чем сегодня, и насчитывала около восьмидесяти шести действующих вулканов [10].
В эту эпоху наши предки покинули Африку и расселились по миру, объединяясь в общительные, взаимосвязанные, эгалитарные и кочевые группы. Такая социальная организация не была случайностью: это была выигрышная стратегия выживания в условиях ледникового периода [11].
Эти эгалитарные сообщества отличались космополитичностью и варьировались по численности. В среднем они насчитывали, вероятно, от двадцати до сорока человек, хотя могли достигать и 150-200. Их состав не ограничивался кровными родственниками. Современные генетические исследования показывают, что во многих группах охотников-собирателей менее 10 процентов участников были близкими родственниками [12]. Каждое сообщество опиралось на более широкий круг людей, не связанных тесным родством, зачастую происходивших из отдалённых территорий и даже говоривших на разных языках [13]. Такие неродственные друзья играли жизненно важную роль. Исследования агта (Agta) на Филиппинах и баяка (Bayaka) в Центральной Африке показывают, что определённые типы знаний – например, сведения о растениях – чаще передаются между близкими друзьями, чем между родственниками. Когда речь идёт о сплочённости группы и развитии культуры, дружба оказывается не менее значимой, чем кровное родство [14].
Почти наверняка это было справедливо и для наших предков ледниковой эпохи. Без густой сети дружеских связей мы бы не наблюдали ни появления новых каменных орудий, ни распространения ритуалов. Без межгрупповых браков, способствовавших генетическому разнообразию, человечество столкнулось бы с инбридингом и сопутствующими генетическими проблемами.
Наши палеолитические предки были глубоко социальными существами – не только внутри своих групп, но и в рамках гораздо более обширных сетей. Долгое время считалось, что число устойчивых социальных связей человека ограничено примерно 150 людьми – так называемое «число Данбара» [15]. Оно выводилось на основе соотношения размера неокортекса у приматов (части мозга, отвечающей за высшие когнитивные функции) и численности их групп, с последующей экстраполяцией на человека. Однако применимость этой гипотезы к людям вызывает сомнения: многочисленные исследования с использованием обновлённых данных и различных методик предлагают куда более широкий диапазон – от 2 до 520. Чёткой и универсальной «потолочной» границы наших социальных связей не существует [16].
Более того, сама постановка вопроса может вводить в заблуждение. Даже если в каждый конкретный момент времени мы способны поддерживать близкие отношения с ограниченным числом людей, это не мешает нам постоянно обновлять и расширять круг общения, формируя гораздо более обширную сеть. Современные охотники-собиратели обладают гибкими и подвижными социальными структурами, насчитывающими тысячи связей. Люди постоянно перемещаются между группами, заводят новых друзей, родственников, а порой и партнёров. По своей социальной динамике они скорее напоминают жителя крупного города, чем изолированную семью в сельской местности. Жёстко очерченного численного предела для человеческих сообществ не существует [17].
Наши палеолитические предшественники вовсе не были замкнутыми индивидуалистами, сосредоточенными исключительно на семье и подозрительными к чужакам. Напротив, это были много путешествовавшие, тесно связанные между собой люди, обычно жившие в обширных социальных системах. Мы унаследовали их врождённую общительность. Не случайно одиночное заключение считается одной из самых тяжёлых форм наказания даже в тюрьмах. Стремление к общению породило обширные сети общей культуры и обмена.
По сути, наши предки создали региональный микрокосм современного глобализированного мира. Это были подвижные сообщества, ежегодно обменивавшиеся сырьём и раковинными бусами на расстояния порядка двухсот километров – как это делают и современные эгалитарные охотники-собиратели. Многие из этих сетей имеют чрезвычайно древнее происхождение. Обсидиан – чёрное вулканическое стекло, использовавшееся как материал для орудий, украшений или лезвий, – распространялся на расстояние более 160 километров уже около 200 000 лет назад, а страусиные яйца обменивались между регионами Восточной и Южной Африки по меньшей мере 50 000 лет назад. Значительная часть этих связей строилась на практике дарения и взаимности – стремлении ответить тем же на полученный дар, помощь или услугу [18].
Эти торговые сети переплетались, образуя обширные узоры общей культуры и технологий. По всему миру мы видим, что палеолитические собиратели формировали огромные, охватывающие целые континенты зоны, где использовались одни и те же орудия и практиковались одинаковые ритуалы. Сегодня существует Африканский союз, однако уже 120 000 лет назад охотники-собиратели обменивались генами, инструментами и музыкальными предметами по всей Африке: от одного конца до другого [19].
Около 43 000-28 000 лет назад на пространстве от Сибири до Франции люди оставляли сходным образом изготовленные орудия, оружие, статуэтки и даже произведения искусства – то, что археологи назвали «ориньякской» культурной традицией. Эта зона общей культуры превосходила по размерам современный Европейский союз. Аналогичным образом в Северной Америке 13050-12750 лет назад повсеместно использовались характерные наконечники «кловис» (Clovis), каменные лезвия, костяные стержни и другие инструменты. Подвижность служила соединительной тканью этих гигантских культурных образований [20]. Как заметила кембриджская антропологиня Сесилия Падилья-Иглесиас (Cecilia Padilla-Iglesias), «движение было не просто способом найти пищу, но и способом находить друг друга на пространствах целых континентов» [21]. Это можно назвать текучими цивилизациями – сетями сотрудничества, созданными пешком, благодаря постоянному перемещению и смешению людей (рисунок 2) [22].
Жизнь внутри таких текучих цивилизаций не была ни бедной, ни нездоровой, ни обречённой быть «кратковременной и беспросветной». Собиратели ледниковой эпохи отличались более высоким ростом и лучшим здоровьем, чем земледельцы, позднее покорившие мир. И сегодня охотники-собиратели реже сталкиваются с голодом, чем неиндустриальные фермеры [23]. Современные собиратели-садоводы (forager-horticulturalist) цимане (Tsimane) в боливийской Амазонии демонстрируют самый низкий среди когда-либо изученных групп уровень атеросклероза – утолщения и уплотнения артерий, предшествующего инсультам и сердечным заболеваниям. У цимане также наблюдается значительно меньшая атрофия мозга по сравнению с жителями индустриальных обществ: с возрастом они теряют на 70 процентов меньше объёма мозга, чем их ровесники в Европе и США [24]. Цимане – не исключение. Обзоры по популяциям охотников-собирателей показывают исключительно хорошие показатели здоровья: низкую распространённость ожирения, диабета, рака, инсульта, сердечно-сосудистых и метаболических заболеваний [25]. И это особенно примечательно, учитывая, что современные собиратели зачастую являются маргинализированными группами[26].
Рисунок 2 – Текучие цивилизации в Европе и Северной Америке
Верхняя часть – ориньякская культура (41000-26000 лет назад), нижняя – культура Кловис (примерно 11000-10800 лет назад). Более тёмная штриховка обозначает ключевые зоны плотного и интенсивного заселения, более светлая – общий охват культурной зоны.
Рабочее время собирателей также выгодно отличается как от земледельцев, так и от современных работников. В одном исследовании сравнивались агта на Филиппинах, сохранявшие образ жизни охотников-собирателей, и группа агта, которую власти переселили и побудили заняться выращиванием риса. Собиратели имели примерно на десять часов больше свободного времени в неделю, чем их земледельческие соседи. Хотя оценки различаются, большинство исследований показывает, что охотники-собиратели трудятся около сорока часов в неделю (в диапазоне примерно от двадцати до пятидесяти). В это «рабочее» время включаются охота, рыболовство, садоводство, сбор пищи, приготовление еды и передвижение по природным ландшафтам. Многие не назвали бы подобные занятия работой и с удовольствием отправились бы в поход или на охоту во время отпуска. Более того, во многих исследованиях к труду причисляются ходьба, уход за детьми и домашние обязанности. Если применить такое же определение к среднему американцу, получится, что он работает от пятидесяти пяти до семидесяти семи часов в неделю [27].
Существует огромная разница между тем, чтобы проводить дни, исполняя распоряжения в офисе или на фабрике, и тем, чтобы ловить рыбу вместе с друзьями. И принципиально важно помнить: среднестатистический житель планеты сегодня – это не представитель среднего класса Австралии или Норвегии с оплачиваемым отпуском, а скорее бедный фермер или работник потогонной фабрики в Индии или Китае.
Разумеется, жизнь наших доисторических предков и современных безгосударственных сообществ была далека от идеала. Около четверти детей умирали, не дожив до года, и лишь половина достигала половой зрелости. Письменности не существовало, многие занятия требовали тяжёлого физического труда. Есть основания предпочесть статус гражданина современной Дании положению палеолитического собирателя.
Тем не менее те охотники-собиратели, кто переживал детство, в целом вели здоровую, сравнительно долгую и насыщенную социальными связями жизнь. Централизованная власть не была необходимым условием для координации действий или предотвращения лишений. Напротив, именно мобильность и социальность позволили людям создавать обширные сети общей культуры и технологий. Всё это было бы трудно представить, если бы человечество действительно пребывало в состоянии непрерывной войны всех против всех.
Ключевым элементом гоббсовского повествования о человеческой природе и коллапсе является насилие. Предполагается, что без надзирающей власти люди неизбежно обращаются друг против друга. Взрыв беспорядка и кровопролития якобы разрушает саму возможность торговли, строительства и любой иной формы сотрудничества.
Здесь важно уточнить, что именно понимается под насилием. В данном контексте речь идёт прежде всего о прямых актах смертельной агрессии – как межличностной (между отдельными людьми), так и военной (между группами). Насколько же насильственными были безгосударственные общества охотников-собирателей? [28]
Современные сообщества, не имеющие централизованной власти, демонстрируют поразительный разброс показателей насилия. В одном исследовании пятнадцати групп охотников-собирателей уровень убийств на 100 000 человеко-лет колебался от 1 (у батеков (Batek) Малайзии) до 1018 (у хиви (Hiwi) Венесуэлы и Колумбии). Иными словами, в популяции из 100 000 человек ежегодно фиксировалось бы одно убийство у батеков и 1018 – у хиви. Другое исследование выявило спектр от миролюбивых бакаири, Бразилия (Bakairi), где 0 процентов смертей приходилось на насильственные причины, до ачe, Парагвай (Ache), где эта доля достигала пугающих 55,5 процента. Перед нами диапазон от одних из самых безопасных обществ на Земле до сообществ, где повседневная жизнь опаснее, чем в большинстве зон военных действий. При этом уровни насилия могут существенно меняться с течением времени [29].
Однако прямое сопоставление современных безгосударственных групп не всегда надёжно, поскольку на них повлияли контакты с земледельцами и колонизаторами – включая вторжения и вооружённые конфликты. В статистику смертельного насилия среди «негосударственных» обществ зачастую включаются массовые убийства, совершённые фермерами, горняками и иными пришельцами. Это искажает картину. Так, случаи массовой гибели ачe (часто ошибочно интерпретируемые как жертвы межплеменных войн) были следствием действий работорговцев и парагвайских поселенцев. Аналогично, многие эпизоды смертельного насилия среди хиви – включая все зарегистрированные «военные» смерти – были вызваны вторжениями скотоводов [30]. Кроме того, в подсчёты входят убийства, связанные с употреблением алкоголя и наркотиков, которые зачастую были принесены колонизаторами. Значительная часть смертей объясняется скорее колонизацией, чем некими неизменными древними инстинктами [31].
Поэтому наряду с наблюдением за современными обществами следует обратиться к археологическим данным. В 2013 году антропологи Джонатан Хаас и Мэттью Писцителли из Чикагского Филдовского музея естественной истории провели наиболее масштабный на сегодняшний день анализ насилия в доисторический период. Они изучили почти 3 000 скелетов с более чем 400 памятников, датируемых временем до 10 000 года до н. э. Их вывод: межличностное насилие в палеолите было редким, а войны отсутствовали. Лишь шесть памятников содержали какие-либо признаки насилия. Один из них – тройное захоронение в Чехии, однако ни на одном скелете не обнаружено однозначных следов жестокой смерти. Ещё на четырёх памятниках были найдены скелеты с застрявшими в костях наконечниками метательных орудий, но это могли быть несчастные случаи, например во время охоты. Единственный объект, который бесспорно свидетельствует о межличностном насилии, – это Джебель-Сахаба в Судане, столь же известный среди археологов, сколь и исключительный. Там было найдено 58 скелетов, из которых 24 имели следы повреждений. Однако травмы носили повторяющийся характер и частично зажили, что скорее указывает на эпизодические стычки или засады, а не на одну масштабную войну. К тому же памятник датируется 12000-10000 гг. до н. э. – самым концом палеолита, временем серьёзных экологических потрясений, когда планета выходила из ледникового периода [32].
Другое систематическое исследование пришло к сходным результатам: по археологическим данным доля насильственных смертей составляла около 1,3 процента. Иначе говоря, примерно один человек из ста умирал в результате физического насилия – будь то несчастный случай на охоте или межличностный конфликт. Это делает палеолит сопоставимым по уровню насилия с современным миром. Сегодня около 0,9 процента всех смертей в мире приходится на убийства и войны, а ещё 1,3 процента – на самоубийства; в сумме насильственные смерти составляют примерно 2,2 процента [33].
Эти цифры могут показаться неожиданными. Многие известные работы рисуют палеолит как зону постоянной войны с уровнем насильственной смертности в 15-25 процентов. Наиболее знаменитым примером является книга Лучшее в нас, в которой Стивен Пинкер оценивает уровень насилия в палеолите в 15 процентов. Антрополог Брайан Фергюсон камня на камне не оставил от списка из двадцати одного археологического памятника, на которые опирается Пинкер: три из них оказались дубликатами, три содержали лишь по одному случаю насильственной смерти (что не свидетельствует о войне), а ещё один вообще не включал жертв военных действий. Из оставшихся двух третей лишь один относится к каменному веку. Систематические исследования Хааса, Писцителли и других учёных, выявившие значительно более низкие показатели, дают куда более надёжное представление о насилии до наступления голоцена [34].
Низкий уровень насилия в палеолите подтверждается и историей наскального искусства. До 8000 года до н. э. известны тысячи изображений сцен охоты и разделки животных. Лишь в трёх французских пещерах – Коске, Куньяк и Пеш-Мерль – обнаружены изображения, которые можно трактовать как сцены убийства человека человеком. Всего речь идёт о четырёх фигурах, пронзённых копьями. Однако и такая интерпретация сомнительна: у двух фигур имеются хвосты (рисунок 3), а две другие больше напоминают антилопу, часто изображавшуюся в других пещерах [35].
Свет на вопрос о склонности к войне или миру проливают и данные филогенетики – исследования эволюционных связей между видами на основе генетики. В одном исследовании были сопоставлены уровни внутривидового насилия у 1024 видов млекопитающих, чтобы оценить ожидаемый уровень насилия у человека. Логично предположить, что генетически близкие нам виды, такие как шимпанзе, являются более надёжным ориентиром, чем млекопитающие в целом. Расчёты показывают, что у доисторических охотников-собирателей уровень межличностных убийств составлял около 2 процентов – сопоставимо с другими человекообразными обезьянами. Иными словами, из ста древних собирателей двое могли погибнуть от рук другого человека. Это едва ли свидетельствует о врождённой воинственности или о палеолитической «эпохе войн» – и примерно в десять раз ниже оценок в 15-25 процентов, которые приводят более пессимистично настроенные исследователи. Существуют и данные, указывающие, что по уровню насилия человек уступает некоторым своим родственникам-приматам [36].
Фигура слева – из пещеры Коске, справа – из пещеры Пеш-Мерль, обе во Франции. Некоторые исследователи интерпретировали их как изображения людей, пронзённых копьями и стрелами. Однако стоит задаться вопросом: действительно ли перед нами жертвы войны – или это успешно добытая лошадь, бизон или козерог с отчётливо различимым хвостом?
Учёные нередко ссылаются на примеры воинственного поведения шимпанзе как на доказательство того, что человек генетически предрасположен к насилию. Однако различия между шимпанзе и людьми существенны. У шимпанзе обнаружены генетические изменения, позволяющие им переносить более сильную боль, быстрее восстанавливаться и сохранять спокойствие при высоком уровне стресса – адаптации к более частым формам межличностного насилия. При этом все эти изменения, по-видимому, возникли уже после того, как линии человека и шимпанзе разошлись от общего предка [37]. Это скорее свидетельство нашей относительной миролюбивости, нежели агрессивности. И те немногие случаи «войн» у шимпанзе? Большинство из них, по-видимому, связано с вмешательством человека – разрушением естественной среды обитания, провоцирующим территориальные конфликты, или практикой подкармливания животных антропологами [38]. Следует помнить, что шимпанзе – лишь один из наших приматных родственников, которого нередко выбирают избирательно, чтобы представить человека в кровавом свете. Между тем существуют и другие близкие виды, например бонобо, у которых межгрупповое насилие практически отсутствует.
Возможно, наиболее убедительным свидетельством нашей относительной склонности к миру является простое нежелание причинять вред друг другу. Интервью с солдатами, изучение оружия, анализ боевых фотографий и реконструкции сражений показывают, что в прошлых конфликтах оружие часто оставалось неиспользованным более чем у половины участников, а солдаты нередко сознательно стреляли мимо, чтобы не ранить противника [39].
Лишь во время войны во Вьетнаме США разработали более интенсивные и психологически продуманные методы подготовки, направленные на преодоление этого внутреннего барьера и формирование более «эффективных» бойцов [40]. Факт остаётся фактом: большинство людей не запрограммировано на убийство. Чтобы превратить человека в убийцу, его необходимо целенаправленно обучать и психологически перестраивать.
Такое положение вещей плохо согласуется с гоббсовской картиной. Если бы глубинное прошлое человечества было отмечено непрерывными битвами, разве не должны были бы мы эволюционировать в агрессивных убийц? Миролюбивые и склонные к компромиссу индивиды якобы были бы устранены до того, как успели бы оставить потомство. Современным солдатам не требовалась бы столь длительная подготовка и психологическая обработка – и уж тем более они не испытывали бы тяжёлых психических травм на поле боя.
Представление о доисторическом времени как о зоне постоянной войны также плохо сочетается с существованием текучих цивилизаций. При столь высоком уровне насилия – особенно межгруппового – дальняя торговля и постоянные перемещения между сообществами были бы чрезмерно рискованными. Немногие захотели бы пересекать пространство, подобное фронтовой линии. Между тем археологические данные свидетельствуют о широком обмене, смешении населения и распространении культурных и технологических достижений на огромных пространствах. Это не означает, что конкуренция или насилие в палеолите отсутствовали вовсе. Однако смертельные конфликты, по всей вероятности, были ограниченными – максимум около двух из ста человек погибали в результате межличностного насилия (если генетические оценки верны). Это делает палеолит несколько более безопасным, чем современный мир (если учитывать самоубийства), и значительно более безопасным, чем большинство других исторических эпох. Небольшие вооружённые столкновения могли иметь место, но убедительных доказательств их систематического характера нет [41].
Насилие палеолита, вероятно, носило преимущественно личный характер. В условиях низкого уровня имущественного неравенства материальных стимулов для убийства было немного. Исследование 148 случаев смерти среди современных кочевых охотников-собирателей показало, что 55 процентов приходились на межличностное насилие. Из них две трети были вызваны внутрисемейными конфликтами, несчастными случаями, казнями внутри группы (обычно направленными против потенциального тирана или агрессивного индивида) и сексуальной ревностью [42]. К данным по современным сообществам следует относиться осторожно, однако в этом случае речь идёт именно о кочевых группах, образ жизни и стратегия добычи пищи которых близки к палеолитическим. Кроме того, логично предположить, что в условиях отсутствия накопленного богатства конфликты носили личный характер. Преступления страсти столь же древни, как человеческие эмоции; война же – явление сравнительно позднее.
И всё же скептик может возразить: даже если люди способны к сотрудничеству, в условиях нехватки ресурсов и кризиса наружу выходит их подлинная, насильственная и хаотичная природа. Катастрофы, мол, обнажают истинную сущность человека. Пусть палеолитические собиратели опровергают гоббсовское представление о человеческой природе в целом, но что происходит во время коллапса?
Исследователи современных катастроф считают представление о «массовой панике» мифом. Образы толп, охваченных безумием и превращающихся в бессмысленную, неуправляемую массу, повсеместно встречаются в голливудских фильмах и в риторике политиков, однако в реальных кризисах подобное наблюдается крайне редко. Напротив, люди быстро самоорганизуются, чтобы обеспечить медицинскую помощь, поддержку и базовые услуги [43]. Пятьдесят лет социологических, психологических и документальных исследований сходятся в этом простом, но глубоком по смыслу выводе. Он подтверждался снова и снова – при землетрясениях, ураганах, террористических атаках, таких как 11 сентября, и массовых бомбардировках городов [44]. Когда привычный мир рушится, это часто раскрывает в нас лучшее – нашу способность к сотрудничеству и гражданской солидарности [45].
Люди не только быстро реагируют, создавая альтернативные способы обеспечения нарушенного сервиса, но и нередко впоследствии вспоминают такие моменты с теплотой. Они описывают их как пиковый опыт – момент, когда ткань реальности словно разрывается и открывает не хаос, а возможность более тесного и осмысленного сообщества. Ребекка Солнит в книге «Рай, построенный в аду» показывает, что и в случае 11 сентября, и во время землетрясения в Мехико 1985 года люди обычно отвечали эмпатией, щедростью и находчивостью [46].
С эволюционной точки зрения это выглядит закономерно. В палеолите стратегия выживания заключалась в мобильности, высокой социальной связанности и широких сетях контактов, которые можно было использовать во время бедствий. Если в одном регионе устанавливалась экстремальная погода, вместо паники можно было просто переместиться к друзьям или родственникам, формируя своего рода социальную страховочную сеть. Подобные практики сохраняются и сегодня у кочевых групп Дзу / 'хоанси в Южной Африке. Они поддерживают дальние отношения обмена дарами (партнёрства Hxaro) на расстоянии до двухсот километров как форму страховки. В случае бедствия они могут рассчитывать на удалённых друзей – на кров, пищу и поддержку. Аналогичные механизмы характерны и для других эгалитарных обществ охотников-собирателей. Логика проста: те, кто мог опереться на социальные связи в кризис, имели больше шансов выжить и передать свои гены – как и их союзники, которых они поддерживали.
Та же эволюционная логика применима и к группам. Если палеолитическая община сталкивалась с засухой, бурей или извержением вулкана, паническая реакция лишь усугубила бы положение. Группы, реагировавшие хаотично, хуже справлялись бы с экстренными мерами – распределением пищи или переселением, тогда как действующие сообща имели больше шансов выжить и сохранить свою культуру.
Распространённость культур гостеприимства по отношению к странникам может быть отголоском древних способов реагирования на бедствия. У древних греков и римлян существовало понятие hospitium – священный долг хозяина помогать, принимать и даже одаривать гостя. Его поддерживали предания о том, как Зевс, переодетый нищим, наказывал тех, кто плохо обращался с гостями, и награждал гостеприимных. В скандинавской традиции аналогичные сюжеты рассказывали об Одине, являющемся в образе странника; в индийских Упанишадах звучит формула Atithi Devo Bhava – «гость подобен богу». Доброта к нуждающимся странникам, возможно, отголосок памяти о том, как мы поддерживали друг друга в ледниковую эпоху.
Даже текучие цивилизации могли частично формироваться благодаря этому дружелюбному способу управления рисками. Щедрое обращение с гостями поощряло мобильность и взаимный обмен, особенно во времена бедствий. Если бы автоматической реакцией человека была массовая паника, подобные практики вряд ли получили бы развитие.
Было бы странно, если бы реакция людей на исторические коллапсы противоречила как современному поведению, так и эволюционной логике. Историки, напротив, отмечают проявления коллективной устойчивости и солидарности в самых разных случаях распада обществ – от древности до современности [47]. Коллапс не означает возврата к инстинктивному насилию и гражданскому беспорядку. Будь то разграбление Рима, голод в Египте или пандемия COVID-19, большинство людей не впадают в массовую истерию и повсеместный конфликт. Чаще наблюдается относительно эгалитарный альтруизм.
На протяжении подавляющей части человеческой истории не существовало ни вождей, ни военачальников, ни аристократов. Не было и привычных признаков неравенства власти – будь то жилища разного размера или отдельные люди и группы, погребённые с особенно роскошными дарами. Эти маркеры начинают проявляться более или менее однозначно лишь около 11 000 лет назад, уже после выхода из ледникового периода. Наши предки эпохи палеолита жили в условиях эгалитаризма.
Отчасти это объяснялось самой средой их существования. В мире нестабильного климата и скудных ресурсов постоянная мобильность была необходимостью. А мобильность означала и то, что запасы нельзя было накапливать и перевозить в значительных объёмах. Это препятствовало формированию экономического неравенства. Численность людей также была чрезвычайно низкой и распределена крайне разреженно. К позднему палеолиту совокупное население Европы, Африки, Азии и Австралии составляло примерно полмиллиона человек – столько же, сколько сегодня проживает в небольшом городе вроде Бристоля в Великобритании или Атланты в США. В подобных условиях всегда можно было уйти от того, кто попытался бы установить господство над группой.
Однако этот эгалитаризм не был пассивным состоянием – он являлся результатом осознанного социального выбора. Современные эгалитарные охотники-собиратели обладают целым набором обычаев и традиций, строго регулирующих распределение ресурсов. У народа Дзу / 'хоанси перед охотой принято обмениваться стрелами; и именно первоначальный владелец стрелы – а не охотник, выпустивший её, – распределяет добытое мясо. Таким образом ни один охотник не может накопить избыточный ресурс по сравнению с остальными членами группы. Подобная практика разделения пищи широко распространена среди эгалитарных сообществ собирателей; отказ делиться вызывает общественное осуждение (археологические находки свидетельствуют о совместном распределении мяса уже в палеолите) [48]. С эволюционной точки зрения это вполне рационально: ни один человек не мог рассчитывать на то, что ежедневно будет самым успешным добытчиком. Разделение служило одновременно страховочным механизмом и способом укрепления социальных связей. Склонность к совместному использованию ресурсов глубоко укоренена в человеческой природе. Для большинства людей наивысшую ценность имеют именно совместные практики – будь то трапеза, шутки, постель или сама жизнь [49].
Разделение распространялось и на политическую власть. Само слово «демократия» происходит от греческих demos («народ») и kratos («власть»). Демократия – это власть народа: то, насколько равномерно распределена способность управлять и принимать решения. Это спектр более или менее равноправных и инклюзивных политических практик. Любая деятельность, требующая коллективного принятия решений, может быть демократической – будь то рабочие коллективы, семьи или организации. В целом сообщества охотников-собирателей отличались совещательностью и включённостью участников – нередко в большей степени, чем многие современные демократии [50].
Во многих современных обществах собирателей решения принимаются либо отдельными лицами, либо на основе консенсуса. От народов гуронов (Huron) Северной Америки до групп в центральной, южной и восточной Африке широко практикуются маломасштабные консенсусные обсуждения. Постоянных вождей или командиров не существует. Когда же появляются лидеры – более красноречивые, убедительные или пользующиеся уважением люди, – их положение ограничено строгими ожиданиями. От них требуется скромность, щедрость и приверженность равенству; их власть лишена принудительной силы. Антрополог Роберт Х. Лоуи, исследуя многочисленные группы охотников-собирателей Америки – такие как оджибве (Ojibwa), дакота (Dakota) и намбиквара (Nambikuara), – пришёл к выводу, что их вожди не обладали полномочиями навязывать решения. Они скорее выступали неоплачиваемыми посредниками. Разумеется, прямая экстраполяция от современных групп к древним невозможна, однако совокупность данных указывает на сходную модель в палеолите. Мы не обнаруживаем признаков устойчивого неравенства или иерархии; напротив, современные кочевые эгалитарные сообщества, образ жизни которых наиболее близок к нашему далёкому прошлому, отличаются особенно высокой степенью демократичности.
Сегодня распространена ошибка считать демократию исключительно западным изобретением и сводить её к представительному правлению через избираемых должностных лиц. Это лишь одна – сравнительно поздняя и во многом элитарная – модель. Её ранние формы можно усмотреть в собраниях епископов, военной аристократии и знати, созванных Альфонсо IX в Леоне (Испания) около 1188 года н. э. для получения согласия на повышение налогов. Впоследствии аналогичную парламентскую систему развила Великобритания и распространила её по миру в эпоху колонизации.
Однако демократические практики гораздо глубже и разнообразнее. Это может быть прямая демократия – собрание граждан, совместно решающих, идти ли на войну или что строить. Следы подобных форм обнаруживаются в древней Африке, Китае и Месопотамии. Это может быть и жребий (sortition) – случайный отбор граждан для представления интересов сограждан. Афинская демократия (примерно с 508 до 322 года до н. э.) сочетала собрания свободных мужчин с магистратами, назначаемыми по жребию. Демократия охотников-собирателей, где ключевые решения принимались группой равных, была ещё более радикальной формой народовластия, чем греческая модель, ограниченная кругом свободных взрослых мужчин. Все имеющиеся данные свидетельствуют о том, что в палеолите политическая власть распределялась широко, а коллективные решения принимались демократически. Демократия – политическая система человечества по умолчанию [51].
Если рассматривать это через призму власти, то её формы – политическая, экономическая, силовая и информационная – были распределены относительно равномерно. Возможно, особенно искусный шаман или воин временно получал преимущество, однако нет признаков того, что подобные различия закреплялись в устойчивую иерархию. Существовало разделение труда, но оно не перерастало в долговременное и масштабное разделение власти. У наших демократически-эгалитарных истоков есть и веская эволюционная причина. Причина, написанная кровью [52].
Те, кто отказывался делиться или пытался запугивать других, сталкивались с суровыми санкциями. Эти стратегии «контрдоминирования» были подробно описаны антропологом Кристофером Бёмом на материале самых разных обществ охотников-собирателей. К мерам по сдерживанию потенциальных узурпаторов относились насмешки, сплетни, публичное пристыжение, высмеивание и даже изгнание из группы. В наиболее тяжёлых случаях дело доходило до убийства. Среди современных Дзу / 'хоанси жил искусный охотник по имени /Тва, который создавал серьёзные проблемы. Он отличался импульсивностью и жестокостью и убил троих соплеменников. В ответ Дзу / 'хоанси взяли ситуацию в свои руки: «Все мужчины стреляли в него отравленными стрелами», пока, как вспоминал один из информантов, «он не стал похож на дикобраза». После его смерти мужчины и женщины пронзили тело копьями. Это был символический акт коллективной ответственности за его казнь. Попытка /Твы установить господство над равными стоила ему жизни. Его судьба, возможно, проливает свет на немногочисленные палеолитические скелеты со следами смертельного насилия.
Этот жёсткий аспект эгалитаризма начинает прослеживаться около двух миллионов лет назад. Именно тогда анатомические изменения в плечевом суставе человека сделали возможным точный бросок – будь то камень или копьё. (Другие приматы, разумеется, тоже способны бросать предметы, но человек делает это с несравненной силой и точностью.)
Эти физические преобразования имели далеко идущие политические последствия. Метательное оружие уравнивало шансы, позволяя одному человеку или небольшой коалиции легко устранить претендента на роль «альфы» – подобно тому, как Давид победил Голиафа. Даже самый крупный и физически внушительный воин мог быть убит копьём или отравленной стрелой во время засады или во сне. Примерно в тот же период произошло значительное увеличение объёма мозга: у Homo erectus объём черепной коробки был примерно вдвое больше, чем у шимпанзе. Рост мозга, по-видимому, был связан прежде всего с необходимостью ориентироваться в более сложной социальной среде, формировать коалиции и предотвращать попытки единоличного господства. Вместе эти изменения стали эволюционными краеугольными камнями контрдоминирования и привели к «первому великому выравниванию в истории человечества» (‘first great levelling in human history’) [53].
Насилие сопровождалось и более мягкими механизмами, стимулирующими сотрудничество. Естественный отбор благоприятствовал сообществам, способным к коллективному воспитанию детей. Ранние люди столкнулись с дилеммой: прямохождение требовало более узкого таза, что плохо сочеталось с рождением детей с крупным мозгом. Те, кто рожал в более молодом возрасте, имели больше шансов выжить – как и их потомство. В отличие от большинства млекопитающих, человеческие детёныши беспомощны в течение первых лет жизни. Индивиды, способные рассчитывать на поддержку общины, с большей вероятностью вырастили выживших и благополучных детей (и впоследствии сами помогали другим). Дети требуют постоянного ухода, внимания и – если культура должна развиваться – обучения. Группа, зависящая от единственного мужчины-охотника, быстро уступила бы более динамичному сообществу, где молодёжь получает знания и заботу от лучших охотников, рыболовов, поваров и рассказчиков [54].
Следы этого эгалитарного прошлого сохраняются и в нашем теле. В группах приматов, где доминирует один альфа-самец, например у горилл, самцы значительно крупнее и обладают более крупными клыками. Это объясняется тем, что физически сильнейший самец мог защищать гарем и передавать свои гены. У человека подобной картины не наблюдается. Наши клыки сравнительно малы, а разница в росте между мужчинами и женщинами составляет всего около 15 процентов. По мере исторического развития острые зубы и могучая мускулатура мало что значили против нескольких противников, метающих копья и выпускающих отравленные стрелы.
Даже наши глаза выдают более равноправное прошлое. В отличие от горилл и шимпанзе, у человека так называемые «кооперативные глаза»: белки глаз (склеры) хорошо различимы, и по ним легко понять, куда направлен взгляд. Это способствует сотрудничеству, но не слишком удобно для доминирования. Трудно осуществить внезапную атаку, если намерения читаются во взгляде. Лгать, обманывать и манипулировать также сложнее, когда глаза «говорящие». Не случайно у человекообразных обезьян глаза тёмные и однородные, а диктаторы, мафиози и игроки в покер предпочитают тёмные очки. В одном исследовании, основанном на мнениях пятидесяти пяти приматологов, было показано, что виды, терпимее относящиеся к прямому взгляду, отличаются большей степенью эгалитарности. У приматов с выраженной иерархией доминирования прямой зрительный контакт вызывает напряжение и ассоциируется со статусом и возможной агрессией. Наша высокая толерантность к нему свидетельствует о формировании в условиях более равноправных социальных структур [55].
Эгалитаризм распространялся и на баланс между полами. С эволюционной точки зрения может показаться странным, что группы охотников-собирателей обычно формируются не исключительно по родственным связям. Казалось бы, логично помогать прежде всего тем, кто генетически ближе. Однако высокая смешанность и разнообразие групп объясняются тем, что мужчины и женщины обладали равным правом выбора места проживания. Антропологическое моделирование показывает: если оба пола имеют равные полномочия в принятии решений и оба стремятся жить ближе к расширенной семье, в итоге формируются более смешанные коллективы. Иногда преимущество получают мужчины, иногда женщины. Результатом становятся подвижные, разнообразные сообщества, а не жёсткая привязка к родственным линиям на протяжении поколений. Гендерный эгалитаризм способствовал формированию мобильной и гибкой социальной структуры [56].
Наши предки, насколько можно судить, действительно придерживались определённого разделения труда: мужчины чаще охотились, женщины занимались собирательством (хотя женщины также иногда участвовали в охоте). Однако разделение труда не означало разделения власти. Палеолитические общества, по всей вероятности, отличались относительным равенством полов – особенно в сравнении с аграрными царствами, которые возникнут позднее [57].
И это вовсе не утопическое представление о человечестве. Не возникло бы необходимости в стратегиях контрдоминирования, если бы по крайней мере часть людей не испытывала стремления к власти. Это стремление проистекает из конкуренции за статус. В той или иной степени каждый из нас жаждет признания: уважения, восхищения, значимости, готовности других считаться с нами.
История наглядно демонстрирует эту закономерность. Императоры и короли нередко содержали гаремы из сотен и тысяч жён и наложниц. Царь Тамба из Бенареса в VI веке, по сообщениям, имел гарем из 16 000 женщин (вероятно, это преувеличение). Завоеватель Чингисхан породил столь многочисленное потомство на покорённых территориях, что сегодня около 0,5 процента мужчин напрямую связаны с ним по мужской линии [58]. Более высокий статус, достигнутый через завоевание, означал большее число детей и более обширное генетическое наследие. Подобные примеры повторяются на протяжении истории – от викингов, вторгавшихся в восточную Англию, Ирландию и Исландию, до патриархальных кочевников ямной (Yamnaya) культуры, распространившихся по Европе [59]. Генетические данные также свидетельствуют о резком сокращении мужского генетического разнообразия 8000-4000 лет назад – в период интенсификации земледелия и становления более иерархичных социальных структур [60]. Наиболее распространённая гипотеза состоит в том, что новые олигархи, военачальники и цари начали монополизировать воспроизводство. Небольшая группа высокостатусных мужчин непропорционально широко передавала свои гены, имея больше детей (и больше выживших детей), чем мужчины более низкого статуса [61].
Глубоко укоренённая тяга к статусу остаётся центральной частью человеческого опыта. Потеря статуса или публичное унижение – одни из самых болезненных переживаний. Утрата статуса доминирующей этнической группой внутри страны сегодня является наиболее надёжным предиктором гражданской войны [62]. Среди массовых стрелков наиболее распространённой общей чертой оказывается не психическое заболевание, а ощущение фрустрированного статуса и история социального унижения. Именно поэтому многие призывают ограничивать освещение личности убийц, чтобы не даровать им печальную славу – то есть тот самый статус, которого они добиваются [63]. Падение по статусной лестнице также является одним из ключевых факторов суицидального поведения [64]. Ради статуса люди готовы убивать – как других, так и самих себя.
И в современном мире стремление стать генеральным директором, знаменитостью, миллиардером или мировым лидером нередко представляет собой ту же гонку за статусом. Техасский нефтяной магнат Харолдсон Л. Хант, один из богатейших людей начала XX века с состоянием, оцениваемым до 700 миллионов долларов, однажды заметил: «По сути, человек с доходом в 200 000 долларов в год живёт не хуже меня. Деньги – это просто способ вести счёт». Набрать более высокий «счёт» – значит выиграть в игре статусов (у Ханта было пятнадцать детей от трёх жён) [65]. Сильное стремление к наследию, желание, чтобы тебя помнили после смерти – или, в более современном варианте, попытка обмануть саму смерть, – во многом представляет собой продолжение борьбы за статус уже за пределами жизни. Конкуренция за статус буквально встроена в человеческую природу.
Статус проявляется в двух основных формах: престиж и доминирование. Эти формы связаны с различными моделями поведения и нейрохимическими механизмами и сформировались под воздействием разных эволюционных форм давления [66]. Престиж возникает тогда, когда другие добровольно признают ваше лидерство благодаря вашим навыкам или мудрости. Люди интуитивно различают эти формы: даже двухлетние дети способны отличить лидера от задиры [67]. В обществах охотников-собирателей выдающийся охотник действительно мог иметь большее влияние во время охоты и пользоваться уважением. Однако если он пытался возвыситься или отдавать приказы вне рамок конкретной задачи, это вызывало негативную реакцию. Престиж существовал, но был ограничен и не передавался по наследству. Поэтому антропологи говорят о врождённом признании «лидерства, основанного на задаче» [68]. Подобный механизм сохраняется и сегодня: мы восхищаемся выдающимися спортсменами, писателями, ораторами и нередко стремимся им подражать.
Доминирование – иная, более мрачная стратегия достижения статуса. Это способность приобретать статус через насилие, запугивание или контроль над ресурсами. Диктаторы разных эпох возводили своё социальное положение посредством угроз убийством или голодом для значительной части населения. Мы помним Сталина, Гитлера, Наполеона, Александра Македонского именно благодаря масштабам жестокости, которой они обладали и которую применяли. Это стало радикальным отходом от гиперэгалитарных сообществ наших предков, где допускались престиж и ситуативное лидерство, но попытки установить господство могли закончиться смертельным исходом для самого претендента. В течение большей части человеческой истории стремление к доминированию скорее приводило к преждевременной могиле, чем к месту в летописях [69].
Тем не менее небольшая часть людей продолжала предпринимать попытки установить власть. Хотя стремление к статусу универсально [70], оно распределено неравномерно. Потребность в статусной конкуренции различается у разных индивидов; мужчины в среднем чаще испытывают выраженную жажду статуса и чаще добиваются его через доминирование. В исследованиях Бёма почти все претенденты на господство в группах собирателей были мужчинами [71].
Стремление к статусу посредством подавления других характерно не только чаще для мужчин, но и для определённого психологического типа личности – тех, кто демонстрирует высокие показатели по так называемой «тёмной триаде»: психопатии (черствость, отсутствие эмпатии и раскаяния), нарциссизму (гипертрофированное чувство собственной значимости и права на особое положение) и макиавеллизму (манипулирование другими ради личной выгоды) [72]. Неудивительно, что сочетание этих черт повышает склонность к доминированию. Психопатия и макиавеллизм предполагают пренебрежение интересами других, тогда как нарциссизм выражает настойчивую потребность в признании завышенного образа собственного «я».
Стремление к доминированию – не просто более мрачный путь к статусу, но и более древний. Мы унаследовали его от наших приматных предков. Хотя у людей более высокий статус действительно связан с повышенным репродуктивным успехом, у приматов этот эффект примерно в четыре раза сильнее. И сама стратегия достижения статуса через доминирование у них выражена значительно ярче. Шимпанзе формируют запугивающие коалиции, чтобы занять позицию альфа-самца; у горилл один серебристоспинный самец удерживает гарем благодаря размеру и физической силе [73].
Эволюционная картина здесь достаточно ясна: конкуренция за статус – особенно через доминирование – была более интенсивной у наших гоминидных предков до появления Homo sapiens. Однако на протяжении последних двух миллионов лет стратегии контрдоминирования постепенно «отсеивали» потенциальных тиранов и чрезмерно амбициозных претендентов на статус. У современных людей конкуренция за статус – в особенности через подавление других – стала слабее, но полностью не исчезла [74].
Мы оказались в устойчивом напряжении между двумя эволюционно закреплёнными чертами: стремлением к статусу и неприятием доминирования. Стратегии контрдоминирования и ориентация на лидерство, основанное на престиже, стали разумным компромиссом: лишь небольшая доля людей добивается статуса через подавление других, тогда как подчиняться не желает никто. Некоторые стремятся властвовать, но если это невозможно, большинство предпочитает равенство. На протяжении 300000 лет баланс удерживался в пользу недопущения доминирования – не потому, что человек по природе «добр», а потому, что в суровых условиях палеолита эгалитаризм оказался выигрышной стратегией.
Мы можем быть уверены в достоверности этой реконструкции, поскольку она подтверждается множеством независимых источников: археологическими находками, данными эволюционной биологии и наблюдениями за современными эгалитарными обществами охотников-собирателей. К ним относятся хадза (Hadza) Восточной Африки, группы собирателей Центральной Африки (в частности ака (Aka), эфе (Efe) и мбути (Mbuti)), а также койсанские (Khoisan) народы пустыни Калахари – особенно подробно изученные Дзу / 'хоанси южной Африки. Эти сообщества не являются «живыми реликтами» палеолита, однако представляют наиболее близкие аналоги нашим древним предкам. Большинство из них живёт в Африке – колыбели человечества – и практикует формы охоты и собирательства, сходные с теми, что существовали в ледниковый период. Все известные археологические памятники палеолита свидетельствуют о существовании эгалитарных групп с базовыми стоянками, охотничьими позициями, каменными мастерскими и признаками коллективного распределения пищи. И древние охотники ледниковой эпохи, и современные эгалитарные собиратели, по-видимому, перемещались и обменивались ресурсами на сопоставимые расстояния.
Важно и то, что многие из этих групп демонстрируют культурную и генетическую непрерывность на протяжении более чем 100 000 лет. Генетические данные по койсанским народам указывают на их отделение от других человеческих популяций примерно 300 000-200 000 лет назад; сегодня они представляют наиболее генетически разнообразную и древнюю ветвь среди всех живущих народов мира. Аналогично, собиратели Центральной Африки обладают линиями происхождения, насчитывающими сотни тысяч лет, а хадза отделились от других групп по меньшей мере десятки тысяч лет назад. Это не означает полной неизменности их культур, однако нет свидетельств радикальных трансформаций их базового эгалитарного и демократического уклада [75]. Более того, поразительно, что все эти группы разделяют ряд общих черт: полифонический стиль пения, использование росписи тела, сходные космогонические мифы и равноправную организацию общества [76]. Вероятнее всего, подобное сходство объясняется общим происхождением, а не случайным совпадением. Полностью прозрачного «окна» в жизнь палеолитических предков у нас не будет никогда, но совокупность данных позволяет уверенно говорить об эгалитарных истоках человечества.
Эта картина радикально отличается от представлений Томаса Гоббса и имеет далеко идущие последствия. Современные сторонники подготовки к апокалипсису – как и большинство произведений постапокалиптической фантастики – воображают выживших как автономных индивидуалистов, готовых убивать ради собственного спасения. Подобная стратегия могла бы работать в гоббсовской модели «войны всех против всех», но она мало соответствует реальному историческому опыту. На протяжении большей части истории люди справлялись с катастрофами иначе: перемещались, делились ресурсами, оказывали взаимную помощь и сотрудничали на равных.
Человечество пережило ледниковый период благодаря интенсивной социальности, межгрупповому сотрудничеству и равноправию – даже в условиях нужды и опасности. Судя по данным, между группами нередко сохранялся мир, однако отдельные индивиды были готовы к насилию, особенно чтобы предотвратить угнетение. Те, кто агрессивно стремился к статусу и господству, нередко буквально и фигурально «срезались» с социальной сцены. Именно этот эгалитаризм во многом сформировал человеческую природу.
И всё же в глубине нашей эволюционной памяти сохраняется жажда статуса. Некоторые готовы ради него лгать, обманывать, угрожать и даже убивать. Мобильность, сотрудничество (особенно основанное на взаимности), конкуренция за статус, черты «тёмной триады» и неприятие доминирования – все эти качества определяли ход истории и динамику социальных коллапсов.
II. Коллапс на протяжении 99 процентов истории человечества
Homo Solus. – История человеческих вымираний. – Коллапс в палеолите. – Объединение и расставание. – Сезонные циклы.
Зафиксированная письменная история человечества – это меньше, чем верхушка айсберга. Лишь 10 процентов айсберга видны над водой, тогда как остальные 90 процентов его массы скрыты под поверхностью. Точно так же лишь самый последний примерно 1 процент человеческой истории доступен нам через призму письменных источников. Девяносто девять процентов истории человечества прошли до того, как первые символы были отпечатаны на глине; до возникновения государств и «Голиафов» – иерархий, в которых одни индивиды доминируют над другими, контролируя энергию и труд.
Первые государства возникли примерно 5100 лет назад – с Первой династией Египта. Это составляет около 1,7 процента от приблизительно 300 000 лет, в течение которых анатомически современные люди бродят по Земле. Возникновение сельского хозяйства и государств происходило неравномерно и скачкообразно. Мы не знаем точно, когда именно империи и государства начали охватывать большинство человеческого населения. Этот процесс оставался сложным и затяжным, и многие регионы, такие как Северная Америка, были свободны от устойчивых государств вплоть до XVIII века. В лучшем случае государства доминируют менее чем на 0,5 процента временной шкалы человечества. Как же выглядел коллапс для негосударственных обществ, то есть для более чем 99 процентов человеческой истории? [1]
На протяжении большей части этого времени мы не были единственным видом людей, населявшим планету. Когда-то мы делили Землю как минимум с восемью другими человеческими видами, включая Homo neanderthalensis (неандертальцев). Мы делили с ними территории, скрещивались с ними и, вероятно, даже играли и путешествовали вместе. Наши вымершие гомининные предки оставили след в большинстве из нас: современные неафриканские люди унаследовали от 1 до 3 процентов своего генома от неандертальцев (поскольку именно группы, переселившиеся в Европу и Азию, вступали с ними в контакт и смешанные браки) [2].
Существование наших предков было опасным. Все наши гомининные «родственники» вымерли к моменту примерно 40 000–30 000 лет назад. Исчезновение человеческих видов происходило многократно – просто не с нами. Мы, выжившие, – это Homo sapiens: sapiens на латыни означает «знающий», а Homo sapiens – «человек разумный». Возможно, более точным названием было бы Homo solus: человек-одиночка; человек, оставшийся один.
ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВЫМИРАНИЙ
Почему мы в итоге остались одни? Вымирание – это крайняя форма коллапса: захват энергии, численность населения и иерархии навсегда достигают своего дна [3]. Подобные полные исчезновения социальных порядков и их носителей в истории происходили крайне редко. Тем не менее понимание того, почему вымерли наши гомининные родственники, помогает осмыслить, почему выжили мы и с каким давлением сталкивались древние сапиенсы. К сожалению, помимо генетического наследия, большинство наших гомининных «родственников» оставили крайне мало археологических свидетельств. Это даёт лишь ограниченные подсказки относительно причин их исчезновения. Одним из исключений являются неандертальцы: они оставили достаточно данных, чтобы строить обоснованные гипотезы об их вымирании.
Легко представить, что мы пережили неандертальцев и в итоге стали доминировать в мире благодаря интеллектуальному превосходству. Это лишь часть истории: мы действительно обладаем выдающимся интеллектом, однако склонны переоценивать собственную уникальность и умственные способности. Например, шимпанзе обладают более развитой кратковременной рабочей памятью, чем человек. Куда важнее, чем индивидуальный интеллект, – наша способность к сотрудничеству.
Мы способны гибко взаимодействовать в больших группах отчасти потому, что умеем разделять идеи и создавать воображаемые сообщества. Это фундаментальное наблюдение, восходящее как минимум к социологу Эмилю Дюркгейму в XIX веке, затем обобщённое историком Бенедиктом Андерсоном и позднее популяризированное Ювалем Ноем Харари. Обезьяна не может осознать себя частью мифической конструкции вроде нации или компании, тогда как человек способен на это. Повествование – ключ к нашему существованию. Среди современных охотников-собирателей, таких как агта, умение рассказывать истории остаётся наиболее ценным навыком, а лучшие рассказчики имеют больше детей. Истории, поощряющие сотрудничество и общее чувство идентичности, формируют более сплочённые группы, которые с большей вероятностью выживают. Хорошее повествование даёт эволюционные преимущества как самим рассказчикам, так и их сообществу [4].
Истории важны не только потому, что создают воображаемые сообщества, но и потому, что передают идеи. Наша ключевая способность – это «социальное обучение», то есть умение подражать и учиться друг у друга. Шимпанзе и другие приматы также могут создавать и использовать инструменты, например палки для добычи термитов, и они тоже подражают друг другу. Однако человек довёл это до совершенства: мы способны передавать идеи друг другу и сохранять их через поколения. Эксперименты с шимпанзе и маленькими детьми показывают, что, хотя шимпанзе сопоставимы (а иногда и превосходят) по когнитивным способностям, дети значительно опережают их в подражании и социальном обучении. Если бы вы и шимпанзе оказались в дикой природе, полагаясь лишь на собственные навыки, шимпанзе, вероятно, пережил бы вас. Но если бы у вас были наставники-охотники-собиратели с накопленным поколениями знанием о выживании в данной среде, вы превзошли бы шимпанзе. Это накопление отобранных знаний называется «кумулятивной культурной эволюцией» (для краткости – «культурной эволюцией»). Культура развивается гораздо быстрее, чем наше тело, что позволяет нам адаптироваться к самым разнообразным условиям – от пустынь Сахары до арктической тундры. Культурная эволюция – будь то язык, инструменты, технологии или традиции – является нашей сверхспособностью [5].
Культурная эволюция становится возможной благодаря нашему эгалитаризму и широким социальным сетям. У шимпанзе особи, находящиеся ниже в иерархии, реже становятся объектом подражания или демонстрируют усвоенные модели поведения в присутствии доминирующих особей. Мир разделён на такие иерархические «силосы», и при меньшем числе тесных взаимодействий молодые шимпанзе имеют меньше возможностей освоить новые инструменты и технологии. В противоположность этому, в эгалитарных обществах охотников-собирателей дети регулярно наблюдают и учатся у десятков людей – у тех, кто преодолевает сотни километров, чтобы достичь новых групп, где, в свою очередь, происходит обмен знаниями. Ослабление жёстких социальных иерархий сделало возможной нашу сверхспособность – культурную эволюцию [6].
Когда-то считалось, что многие из этих качеств уникальны для человека. Старая гипотеза утверждала, что около 70 000 лет назад произошла быстрая «когнитивная революция», в ходе которой мы обрели магические способности – язык, воображение и культурное обучение. Так якобы сформировался современный человеческий мозг. Сегодня эта идея больше не выдерживает критики. Известно, что уже около 600 000 лет назад произошло резкое усложнение каменных орудий. Иными словами, предшествующие нам гоминины уже умели учиться друг у друга. Наши предки использовали красный пигмент – охру – ещё 500 000 лет назад; она широко применялась в ритуальных практиках для украшения. Существуют свидетельства абстрактного наскального искусства возрастом до 158 000 лет. Всё это указывает на то, что гоминины обладали воображением, а также разделяемыми идеями и ритуалами, передававшимися из поколения в поколение, задолго до так называемой «когнитивной революции» [7].
Мы также склонны переоценивать уникальность собственного мозга. Многие из наших гомининных «родственников», особенно неандертальцы, были поразительно похожи на нас. Объём их мозга (черепная ёмкость) даже превышал наш. Они обладали сложными погребальными практиками: в их могилах находят орудия, оружие, цветы и принесённых в жертву животных; они заботились о больных и раненых; судя по всему, украшали себя украшениями и перьевыми декорациями. Всё это свидетельствует о наличии у них способности к воображению, возможно даже о вере в загробную жизнь, а также об умении разделять подобные представления [8].
Более того, неандертальцы опередили нас в создании наскальной живописи. В трёх пещерах Испании обнаружены самые ранние образцы такого искусства, датируемые возрастом около 64 000 лет, то есть на 20 000 лет раньше нашего появления в Европе. Эти изображения животных, отпечатки рук и геометрические фигуры были созданы неандертальскими художниками. Самое раннее известное наскальное искусство, принадлежащее современным людям – изображение человекоподобной фигуры и свиньи в Индонезии – имеет возраст около 51 200 лет [9].
Неандертальцы были схожи с нами не только ментально, но и физически. Если бы вы прошли мимо неандертальца на улице, одетого в современную одежду, вы, возможно, даже не обратили бы на него внимания (см. рис. 4) [10]. В целом, различия в когнитивных способностях между современными людьми и неандертальцами, по всей видимости, незначительны. Это радикально отличается от представлений XIX-XX веков, когда неандертальцев изображали грубыми существами с дубинами – настолько, что немецкий дарвинист Эрнст Геккель предлагал переименовать их в Homo stupidus. Оказалось, что они примерно столь же умны (или столь же глупы), как и мы, и их исчезновение преподносит нам важные уроки.
Рисунок 4 – «Бизнесмен-неандерталец»
Модель неандертальца, одетого как современный бизнесмен, размышляющего о том, что может означать заморозка на огромном рынке для его инвестиционного портфеля
Обычно выдвигаются три возможных объяснения вымирания неандертальцев: конкуренция, изменения окружающей среды или демографическая уязвимость (небольшие, разобщённые популяции, склонные к коллапсу). Согласно гипотезе конкуренции, неандертальцы были либо истреблены нами, либо уступили нам как охотники и в итоге вымерли от голода. Экологические факторы включают резкое похолодание, которое около 40 000 лет назад превратило Европу в субарктическую зону. Демографический аргумент утверждает, что неандертальцы были обречены в долгосрочной перспективе из-за малочисленности и слабой связности популяций, что могло приводить к проблемам с фертильностью и инбридингом [11].
Недавний опрос 216 палеоантропологов, публиковавшихся по теме исчезновения неандертальцев, выявил удивительный консенсус: основной причиной была демография [12]. Неандертальцы жили небольшими, фрагментированными сообществами, что снижало генетическое разнообразие, повышало риск инбридинга и делало их уязвимыми к коллапсу даже при небольшом росте смертности (или снижении рождаемости). Анализ останков тринадцати неандертальцев из Алтайских гор в южной Сибири показал, что шесть из них состояли в родстве, а у всех наблюдался низкий уровень генетического разнообразия – сопоставимый с показателями у находящихся под угрозой исчезновения горных горилл, живущих в крошечных группах по 4–20 особей [13]. В противоположность этому, палеолитические люди отличались значительно более высоким генетическим разнообразием и часто хоронились рядом с дальними, неродственными людьми.
Сравнительно низкое разнообразие и слабая связность популяций неандертальцев, наряду с высокой смертностью, означали, что для распада целых групп могло быть достаточно нескольких неудачных зим или столкновения с новой болезнью. При столь малой численности восстановление без инбридинга и генетических проблем было крайне затруднено. Более того, по одной из оценок, снижение доли неандертальских детей, доживавших до взрослого возраста, всего на 1,5 процента могло привести к их полному исчезновению всего за 2000 лет [14].
Эти объяснения не исключают друг друга. Климатические изменения, новые болезни и конкуренция с Homo sapiens могли взаимодействовать и совместно приводить к сокращению численности. Демографическая уязвимость неандертальцев лишь усиливала эти потери и затрудняла восстановление. Конкретный вклад демографических, экологических и конкурентных факторов, вероятно, различался в зависимости от времени и региона. Моделирование, проведённое антропологами и физиками, подтверждает идею о том, что неандертальцы исчезли вследствие совокупности локальных причин, а не одного-единственного фактора. На протяжении веков их сообщества дробились и сокращались, пока последний неандерталец не сделал свой последний вдох на холоде [16].
В области анализа рисков катастроф выделяют четыре ключевых детерминанты: угроза, уязвимость, экспозиция и ответ (см. рис. 5) [16]. Рассмотрим, например, цунами. Само по себе цунами (угроза) становится опасным лишь тогда, когда вы находитесь на его пути (экспозиция), не имеете надёжного укрытия, способного выдержать удар волны (уязвимость), или возможности спастись (ответ). Для неандертальцев климатические изменения и конкуренция с нами выступали угрозами, тогда как их малочисленные и изолированные популяции являлись ключевой уязвимостью. О том, как именно они реагировали, нам известно крайне мало. Поэтому следует рассматривать совокупный риск и вклад каждого из этих факторов в исчезновение наших неандертальских «родственников», а не спорить о том, был ли решающим какой-то один из них.
Угроза x Уязвимость x Экспозиция x Ответ = Риск
Рисунок 5 – Детерминанты риска
Подобно тому как не существовало единственной причины исчезновения неандертальцев, не было и одного-единственного момента, когда они вымерли. Речь, скорее, шла о серии демографических коллапсов, которые шаг за шагом, «надрез за надрезом», в конечном счёте привели вид к исчезновению. Каждая из этих локальных катастроф имела свою причину: одна могла быть вызвана болезнью, другая – особенно суровой зимой.
Конкуренция с нами, возможно, сыграла свою роль, однако признаков массовых расправ или вооружённых конфликтов не обнаружено. Наиболее убедительные свидетельства насилия – это два скелета неандертальцев: один с проколотым (и зажившим) ребром, другой с переломом черепа. Но мы не знаем, были ли эти травмы случайными, умышленными или вообще нанесёнными человеком [17]. Какова бы ни была конкретная угроза, ключевая уязвимость оставалась неизменной: разобщённость неандертальских сообществ.
Слабость неандертальцев заключалась не в недостатке интеллекта. Они также были разумны и способны создавать и передавать идеи и истории. Их уязвимостью были фрагментированные, изолированные группы. В противоположность этому, у людей существовали разветвлённые сети, формировавшие постоянный культурный и генетический «плавильный котёл». Наша подвижная, взаимосвязанная «цивилизация» обеспечивала своего рода страховочную сеть в трудные времена – то, чего не хватало неандертальцам. Мы выжили и стали Homo solus не (только) благодаря интеллекту, но благодаря взаимосвязанности. Однако, как и в случае с неандертальцами, когда эти связи разрушались, бедствие оказывалось совсем рядом.
Долгое время считалось, что люди впервые покинули Африку в ходе «Великого исхода» 70 000–55 000 лет назад. Однако пещера Апидима на юге Греции даёт иную картину. Археологи обнаружили там череп возрастом около 210 000 лет, принадлежавший анатомически современному человеку. В той же пещере найден череп неандертальца возрастом около 170 000 лет [18]. Это означает, что люди покинули Африку значительно раньше «Великого исхода», распространившись в Средиземноморье и Левант (хотя, вероятно, все современные неафриканские популяции происходят именно от той более поздней волны).
Очевидно, что с этими ранними «разведывательными» группами, покинувшими Африку, что-то произошло. Их судьба остаётся неясной. Некоторые, возможно, вымерли. Оказавшись отрезанными от широкой, динамичной «цивилизации» человечества, они могли не обладать ни достаточным генетическим разнообразием, ни культурными навыками для выживания в новой, чуждой среде. Как показал опыт неандертальцев, малочисленные и изолированные популяции крайне уязвимы. Возможно, они распались под воздействием пепла и холода, вызванных вулканическими извержениями ледникового периода. А возможно, уступили в конкуренции своим неандертальским «родственникам». Нам свойственно считать себя более успешной человеческой ветвью, неизменно побеждавшей, однако, вероятно, было немало случаев, когда именно мы оказывались проигравшими [19].
Не исключено, что некоторые группы Homo sapiens всё же выжили в виде небольших анклавов за пределами Африки, но почти не оставили археологических следов. Позднее они могли быть поглощены более крупной волной миграции во время Великого исхода. После десятков тысяч лет изоляции такая встреча, должно быть, оказалась поразительной.
Колебания климата, особенно вызванные вулканической активностью, можно считать причиной многих неудачных миграций и исчезновения региональных популяций. Изменения климата и динамика численности охотников-собирателей были тесно взаимосвязаны. Исследования показывают, что, например, для Британии и Ирландии в период Последнего ледникового максимума (27 000–19 000 лет назад) климат был одним из ключевых факторов демографических изменений, причём иногда весьма резких [20].
Одно событие около 73 000 лет назад могло поставить человечество на грань вымирания – гигантское извержение вулкана Тоба на территории современной Индонезии. Это было крупнейшее извержение за последние 2 миллиона лет. Оно вызвало «вулканическую зиму», резко понизив температуру во многих регионах мира и покрыв Индию слоем пепла толщиной до двух с половиной метров [21]. Судя по всему, извержение привело к сокращению генетического разнообразия у Homo sapiens – значительному сокращению генетического разнообразия, что указывает на серьёзное уменьшение численности населения. Однако такие явления не всегда означают массовую гибель людей: многие поселения в северной Индии и южной Африке пережили это событие относительно спокойно [22]. Северная Америка, Европа и Центральная Азия пострадали значительно сильнее, чем южное полушарие [23]. Глобальный климат был нарушен, но локальные «убежища» продолжали существовать. Нам повезло. Вероятно, извержение Тоба уничтожило более изолированные группы, например в Леванте, тогда как другие – в Индии и иных регионах – избежали серьёзных последствий.
Снижение численности, расселение и культурные изменения также фиксируются археологами в связи с тремя крупными вулканическими событиями в северном полушарии: извержением Аниакчака (около 1645 г. до н. э.) на Аляске, извержением Мазамы (около 5630 г. до н. э.) в западной части Северной Америки и извержением Лахер-Зе (около 11 000 г. до н. э.) в центральной Германии, оставившим после себя двухкилометровое озеро. Извержение Аниакчака, например, разделило алеутов и инуитов на Аляскинском полуострове и, возможно, стало причиной этнического и языкового разграничения, сохраняющегося до сих пор [24].
На протяжении палеолита наиболее близким аналогом «социального коллапса» было исчезновение отдельных сообществ, в основном вследствие экологических потрясений, прежде всего вулканических извержений. Тогда не существовало «голиафов» – сложных государственных структур, подобных империям, которые могли бы рушиться. Охотники-собиратели ледникового периода извлекали лишь минимальное количество энергии – ровно столько, сколько требовалось для выживания: пищи, укрытия, одежды и простейших технологий. Любое значительное сокращение этого энергетического «потока» означало голод и смерть. Снижение плотности населения было практически единственным возможным исходом – и, судя по всему, происходило оно с поразительной регулярностью.
Наши предки жили в состоянии постоянного движения и изменчивости. Днём они расходились – охотиться и собирать пищу, а вечером вновь сходились, чтобы делить еду, истории и постель. У современных охотников-собирателей мы наблюдаем, как группы могут отделяться, присоединяться к другим или даже образовывать собственные общины – по самым разным причинам, от ссор до зарождения и угасания любви. Иногда они возвращаются в исходное сообщество, а иногда остаются в отчуждении. (В некоторых случаях это могло служить и стратегией «контр-доминирования» – способом уйти от власти маниакального лидера.)
Подобные процессы «расщепления и слияния» предполагают, что несколько небольших групп на короткое время объединяются в более крупное сообщество, а затем вновь распадаются. Такие модели характерны для многих высокоразвитых видов – например, дельфинов и слонов, но особенно для человека [25]. Хотя покидание городов и поселений часто воспринимается как признак упадка, для наших предков снижение плотности расселения было обычным и зачастую полезным явлением. Перемещения, странствия, объединения и последующие расхождения всегда были частью человеческого наследия. Именно они во многом и сделали нас людьми.
Постоянное движение по обширным сетям и циклы «расщепления-слияния» занимали центральное место в нашей палеолитической истории [26]. Вероятно, это позволяло обмениваться орудиями, дарами и знаниями, устанавливать новые связи, искать сезонные ресурсы и через ритуалы подтверждать узы, связывавшие разрозненные сообщества. Эти же процессы способствовали формированию своеобразных социальных «страховочных сетей» и гибких форм цивилизации, которые помогли человечеству пережить ледниковый период.
Постоянно происходило перемещение отдельных людей, пар и целых групп: одни покидали свои места, чтобы присоединиться к друзьям и родственникам в других регионах. В течение года, вероятно, регулярно проводились церемонии (а также особые события вроде свадеб и похорон), которые вновь собирали группы вместе – так же, как это происходит у современных собирателей. Так, например, самые дальние путешествия народа мбенджеле баяка (Mbendjele Bayaka) в Центральной Африке совершаются ради церемоний Эбока, во время которых они поют и проводят ритуалы, устанавливая связь с духами леса. В других случаях группы, спасаясь от катастроф – например, засухи, – присоединялись к удалённым соседям в поисках безопасности.
Наша мобильность и готовность регулярно менять группы, возможно, даже породили уникальную человеческую способность – сплетничать, то есть говорить о тех, кто в данный момент отсутствует. Сплетня отчасти возникла как способ удерживать в сознании людей, временно покинувших сообщество. Сегодня сплетни составляют примерно две трети человеческого общения [27].
Генетические данные, а также археологические находки показывают, что человечество проходило через циклы изоляции и последующего воссоединения. Неудачные ранние миграции из Африки – лишь один из примеров, но есть и другие. Исследователи обнаружили в Демократической Республике Конго окаменелости, напоминающие гоминидов возрастом около 300 тысяч лет, хотя сами находки датируются лишь 22 тысячами лет [28]. Похоже, это была группа, оказавшаяся изолированной от более широкой, подвижной человеческой цивилизации. Позднее, с изменением климата, она могла либо исчезнуть, либо вновь влиться в общий поток человечества.
Это лишь одно свидетельство того, как изолированные сообщества, оказавшиеся в неблагоприятных условиях, продолжали существовать и развивали собственную уникальную культуру. Когда такие «отклоняющиеся» группы вновь возвращались на общий путь человеческой культуры и генетического обмена, это могло вызывать своего рода ренессанс. То, что обычно принимают за «когнитивные революции» в инструментах и мышлении, скорее всего, было результатом объединения ранее разделённых групп – союзов, способных запускать масштабные изменения, подобно тому как сегодня это происходит при слиянии культур или технологий [29].
Разумеется, такие изменения нельзя назвать коллапсом. Тем не менее они показывают, что человек всегда был существом подвижным и склонным покидать формы организации, которые становились опасными или нежелательными. Уход из города, который с каждым годом беднеет, или из империи, переживающей упадок, вовсе не обязательно является трагедией. Во многих отношениях это вполне естественная и разумная адаптация.
Подобное поведение можно рассматривать как предвестник коллапса: глубоко укоренённую стратегию выживания, которая помогает нам лучше понять более поздние кризисы и распады. И существует ещё один такой предвестник – наша способность стремительно создавать и столь же быстро демонтировать целые социальные структуры.
Некоторые современные общества охотников-собирателей изменяют не только численность своих сообществ. В определённые периоды они трансформируют и сами социальные структуры.
Это видно из этнографических описаний последних столетий – от Северной Америки до Австралии. На Великих равнинах – обширных пространствах, охватывающих центральные районы США и запад Канады, – народы лакота (Lakota) и шайенны (Cheyenne) перестраивали свою социальную организацию в соответствии с ритмом сезонов. Обычно они жили небольшими группами, напоминающими кочевую эгалитарную модель. Однако всё менялось во время масштабных охот на бизонов и летних ритуалов «солнечного танца»: тогда они собирались вместе и формировали гораздо более авторитарное общество. Возникала своего рода квазиполицейская структура – на основе родовой принадлежности, участия в военных союзах или даже ситуативных назначений. Эти «воины» могли конфисковывать добычу, наказывать провинившихся плетью, разрушать их имущество и даже убивать тех, кто не подчинялся приказам [30].
Это далеко не единичный случай. Шошоны (The Shoshone) тех же Великих равнин большую часть года жили в эгалитарных, неиерархичных семейных группах. Однако периодически некоторые из них выбирали «вождей кроличьей охоты» и «шаманов антилоп», которые координировали коллективные загонные охоты. В Австралии, на севере полуострова Кейп-Йорк, народ вик-мункан (Wik-Mungkan) в сухой сезон вёл кочевой образ жизни, а в сезон дождей, когда равнины затапливались, переходил к оседлости, образуя деревни [31]. Ещё севернее, у инуитов, летом охота велась малыми семейными группами под руководством патриарха, тогда как зимой они объединялись в более коллективные и эгалитарные сообщества, где практиковался обмен партнёрами [32].
По всему миру люди сходились и расходились, объединялись и распадались, меняя при этом свои обычаи, политические формы и даже сексуальные нормы.
Именно такие сезонные собрания часто становились поводом для создания впечатляющих ритуальных сооружений и храмов. Стоунхендж в Великобритании был возведён между 3000 и 2600 годами до н. э., вероятно, пастушескими сообществами, проводившими сезонные обряды. Для кочевых скотоводов такие встречи у великих монументов могли служить временем для скрещивания животных (чтобы поддерживать генетическое разнообразие и здоровье стада), поиска партнёров, проведения пиров и заключения брачных союзов.
Аналогичным образом, Гёбекли-Тепе (Gobleki Tepe) на востоке Турции, по-видимому, был построен около 9 тысяч лет назад охотниками-собирателями как сезонное поселение в районе, через который проходили миграции газелей. Это огромный комплекс из двадцати мегалитических сооружений, включая Т-образные столбы высотой до 5,5 метра и весом до восьми тонн, украшенные изображениями хищников, добычи, обезглавленных людей и, примечательно, большого числа фаллических символов [33].
Эти сезонные циклы, как и модели «расщепления–слияния», представляют собой ещё один предвестник коллапса – свидетельство того, что группы способны легко менять свои структуры власти и численность. Это заставляет иначе взглянуть на саму идею коллапса: возможно, он вовсе не является отклонением от нормы. Напротив, регулярные социальные трансформации показывают, что разрушение иерархий не выглядит ни пугающим, ни исключительным, если сама иерархия изначально не предполагалась как постоянная.
Этот предвестник, по-видимому, сформировался на основе практик «расщепления–слияния» и является более поздним явлением. У нас мало свидетельств того, что подобные сезонные циклы существовали на протяжении всей человеческой истории.
Самые ранние их признаки относятся к Европе эпохи верхнего палеолита, примерно 36–30 тысяч лет назад. Основные свидетельства – это так называемые «богатые погребения». К ним относятся находки из Сунгиря на севере России: останки, украшенные тысячами просверленных клыков лисицы и бусинами из бивня мамонта. Только изготовление лисьих зубов, по оценкам, требовало около 10 тысяч часов труда. Наиболее роскошно оформлено погребение мальчика и девочки, по бокам от которых расположены бивни мамонта.
Ещё один пример – захоронение «Дамы из Сен-Жермен-ла-Ривьер» на юго-западе Франции: взрослая женщина была бережно уложена на украшения, раковины и зубы оленя, привезённые с расстояния около 300 километров. Великолепные погребения сопровождались и внушительными постройками: 18–12 тысяч лет назад охотники-собиратели Восточной Европы – от Кракова до Киева – возводили небольшие жилища из бивней и костей мамонтов. Именно в этот период, наряду с домами из костей и роскошными захоронениями, появляются и первые образцы европейского пещерного искусства [34].
Большинство этих впечатляющих и нетипичных находок связано с районами, богатыми сезонными ресурсами – например, поймами рек или узкими коридорами миграции стад оленей, бизонов и мамонтов. Подобно шошонам, лакота и шайеннам, охотники ледникового периода адаптировали свои социальные структуры к окружающей среде. Масштабные коллективные охоты собирали большие группы людей и становились толчком к художественным и архитектурным всплескам [35]. Затем, по завершении сезона или охоты, люди вновь рассредоточивались по обширным территориям.
Эти процессы вполне закономерны: мигрирующие животные играли центральную роль в жизни европейцев позднего ледникового периода – настолько важную, что первые зачатки письма возникли именно для их отслеживания. По меньшей мере 400 европейских пещер содержат выразительные изображения животных и человеческих фигур, сопровождаемые загадочными точками, линиями и Y-образными знаками (см. рисунок 6). Они встречаются во Франции и Испании – в Ласко, Шове и Альтамире.
Символы в виде точек и линий появились не менее 42 тысяч лет назад, а изображения животных, таких как лошади и туры, датируются примерно 37 тысячами лет. Анализ сотен изображений позволил исследователям предположить, что перед нами – своего рода календарь и протописьменная система. Y-образные знаки, вероятно, обозначали время рождения детёнышей, тогда как точки и линии соответствовали лунным месяцам после начала весны – периода, когда у животных начинался брачный сезон [36].
Иными словами, эти сообщества отслеживали циклы размножения своей добычи. Сезоны и лунные месяцы имели для палеолитических европейцев настолько фундаментальное значение, что они закрепили их в первой в мире зафиксированной календарной системе и зачатках письменности.
Рисунок 6 – Примеры палеолитической протописьменности
Изображения тура и оленя происходят из пещер Ласко (Франция), а лосося – из Абри-дю-Пуассон (также Франция).
Новые артефакты, которые появляются в контексте сезонных циклов верхнего палеолита Европы – изысканные украшения, крупные сооружения и богатые захоронения, – могли быть либо выражением празднования удачной охоты, либо, возможно, временными всплесками неравенства, когда небольшая группа или отдельный человек использовали излишки ресурсов для создания кратковременной «аристократии ледникового периода». Вторая гипотеза, однако, выглядит маловероятной. Большинство могил не принадлежат «альфа-лидерам» или их потомкам; напротив, что вызывает недоумение, в них часто обнаруживаются останки людей с физическими отклонениями или увечьями. К тому же такие находки крайне редки: люди жили в этих регионах десятки тысяч лет, но оставили лишь считанные подобные свидетельства [37].
С большой долей вероятности такие сезонные циклы не существовали ранее верхнего палеолита (примерно 50 000–10 000 лет до н. э.) в Европе. У нас нет данных о богатых захоронениях или монументальных сооружениях в Африке или других регионах в более ранние периоды. Это логично: Африка ледникового периода не переживала тех сезонных колебаний, которые характерны для Европы. Кроме того, холодный, засушливый и нестабильный климат палеолита делал сезонные различия менее выраженными [38].
Что же стало причиной появления этого «предвестника коллапса»? Понимание того, почему люди создавали и затем разрушали социальные структуры, может пролить свет на то, почему в более поздние эпохи жители развитых царств позволяли им приходить в упадок – или даже сами способствовали их разрушению. Наиболее очевидный ответ – адаптация к изменяющимся материальным условиям. Народ вик-мункан рассредоточивался, когда вода становилась дефицитной, и вновь собирался, когда она концентрировалась во время наводнений. Инуиты, сталкиваясь с суровой, холодной и тёмной арктической зимой, переходили к более тесным и оседлым формам жизни. Как отмечал известный антрополог Марсель Мосс, «инуиты управляются обстоятельствами окружающей среды» [39].
Для шошонов, лакота и шайеннов мигрирующие стада представляли собой колоссальный источник пищи. Чтобы воспользоваться этим ресурсом, требовались крупные, слаженно действующие группы охотников. Это была своего рода «гипертрофированная» система ситуативного лидерства: лучшие охотники и организаторы получали временные полномочия для эффективной координации действий. Когда необходимость исчезала, исчезала и их власть [40].
Некоторые исследователи высказывали предположение, что подобные сезонные циклы были скорее игрой политического воображения, чем прагматической адаптацией. Согласно этой точке зрения, охотники-собиратели обладали своеобразной «политической сверхспособностью» – экспериментировать с различными социальными структурами, создавая и разрушая их почти ради удовольствия [41].
Однако такие изменения не происходили хаотично: они подчинялись ритму сезонов. И маловероятно, что перед каждой охотой или сменой сезона племена собирались для обсуждения новой политической модели на текущий год. Эти формы организации складывались постепенно, как ответ на условия окружающей среды. Это не означает отсутствия выбора или свободы действий; скорее, как и мы, они были практичными людьми, чьи решения формировались обстоятельствами.
Динамика «расщепления–слияния» и сезонные циклы представляют собой более мягкую альтернативу полноценному коллапсу. Они позволяют рассматривать коллапс не как случайное или нежелательное падение, а как часть адаптивной стратегии. Будь то предотвращение доминирования отдельных индивидов, координация охоты, разрешение конфликтов, следование за водными ресурсами или установление брачных связей между группами – регулярные изменения численности и социальной организации не воспринимались как нечто пугающее. Это было неотъемлемой частью человеческого существования. И одновременно – предвестником коллапса.
Если учитывать нашу подвижность и социальную гибкость, возникает, пожалуй, более фундаментальный вопрос: не почему поздние империи и государства распадались, а как им вообще удавалось столь долго удерживать столь большое количество людей в рамках устойчивых структур.
Для палеолита коллапс чаще всего означал локальные вымирания. У неандертальцев их разобщённость оказалась слабостью, а климатические изменения – угрозой. Аналогично и для нас: сообщества становились уязвимыми, когда оказывались изолированными от более широкой, подвижной человеческой сети и сталкивались с катастрофами – например, извержениями вулканов.
Однако если исчезновение отдельных групп неандертальцев в итоге привело к вымиранию всего вида, то локальные неудачи Homo sapiens не имели столь фатальных последствий. Причина – в нашей гибкости: мы могли регулярно распадаться и вновь объединяться, чтобы находить пищу, исследовать новые территории, обмениваться ресурсами и поддерживать связи. Именно эта связанность позволила нам стать Homo solus – единственным видом людей, пережившим ледниковый период и вышедшим из него в новый, более тёплый и иной мир.
III. От охотников-собирателей к тем, на кого охотятся и кого собирают
Когда люди стали свирепыми – Топливо Голиафа – Истоки войны – Эволюционный откат, или отказ от нарратива прогресса – Нестабильность господства
В 1549 году Эрнандо де Эскаланте Фонтанеда потерпел кораблекрушение у побережья Флориды. Эрнандо был тринадцатилетним студентом, родившимся в Колумбии в богатой испанской семье; он направлялся в Саламанку, чтобы учиться. До университета он так и не добрался. Вместо этого он оказался в плену у коренных охотников Флориды. Местные собиратели, с которыми он там столкнулся, были больше похожи на испанское общество, чем на хадза или койсанов.
Фонтанеду захватили калуса – название, которое на их собственном языке означало «свирепые люди». Его брат и большинство других выживших после кораблекрушения были принесены в жертву. Для калуса это была обычная практика; пленных они также использовали как слуг. Общество калуса действовало как маленькое королевство. Это была своего рода наследственная монархия с правителем, элитой и примерно 300 профессиональными воинами. У них был флот боевых каноэ, на которых они совершали набеги на соседние земли. Правитель калуса был верховным вождём, утверждавшим, что ему принадлежат эти земли и что он возобновляет их плодородие, регулярно совершая тайные ритуалы. Его власть была настолько велика, что после его смерти детей нередко приносили в жертву [1].
Калуса не были земледельцами; они были рыбаками. Они строили большие дома, вмещавшие до 2000 человек, и создавали водные «дворы» площадью 6000 квадратных километров для хранения рыбы. Они контролировали около пятидесяти деревень, в которых в общей сложности жили примерно 20 000 человек, включая земледельцев, выращивавших кукурузу и тыквы. От окружающих народов они требовали «дани» – нерегулярных выплат, призванных демонстрировать подчинение, уважение или верность. Калуса взимали эту дань в виде пищи, золота и европейских или африканских пленных. Социальная стратификация у калуса напоминала ту, с которой Фонтанеда первоначально должен был столкнуться в Испании: общество было разделено на знать и простолюдинов, на правящих и управляемых. Калуса не были исключением [2].
Если бы Фонтанеда потерпел кораблекрушение на другой стороне континента, севернее, он встретил бы коренных жителей северо-западного побережья. Некоторые из них были эгалитарными и питались главным образом желудями и орехами. Другие, такие как кваквака’вакв (Kwakwaka’wakw) и тсимшиан, были куда больше похожи на калуса. Эти северо-западные народы строили длинные дома, имели наследственных вождей, которые вели войны и брали пленных, и даже держали рабов. В зимние месяцы они жили в больших прибрежных поселениях.
Большинство этих иерархических собирателей зависело от обильных ходов лосося, проходивших по рекам; рыбу они ловили, коптили и запасали. Элиты при этом устраивали и пышные пиршества. Во время таких церемоний один вождь принимал другого, а также множество зрителей, и либо раздавал, либо демонстративно уничтожал значительные богатства в виде пищи, каноэ и рабов. Эти церемонии преследовали сразу несколько целей: повышали престиж, закрепляли союзы и подрывали позиции соперников. Принимающий вождь, в свою очередь, был обязан устроить столь же роскошный пир в ответ. Если он не справлялся, это могло привести к потере статуса и последователей. Соперничающий вождь мог даже влезть в долги, лишь бы организовать достаточно пышное угощение. У некоторых групп любой, кто во время празднества кашлял или смеялся, мог быть принуждён устроить собственный пир. Вожди, руководившие этими пирами и церемониями, заявляли об исключительном праве на ритуальное знание и порой даже на связь с небесными существами. Некоторые этнографы называли их «террористическими организациями», правившими посредством насилия и чёрной магии (что, впрочем, не вывело бы их за рамки империй, если вспомнить, что Римскую республику однажды описывали как мафиозный картель). Праздный класс наследственной знати с рабами, соревнующейся через пиры и ослепительные эстетические церемонии, гораздо больше похож на придворные сословия средневековой Европы, чем на гиперэгалитарных собирателей [3].
Хотя такие неравные, иерархические собиратели встречались куда реже, чем мобильные эгалитарные группы, они существовали (и некоторые существуют до сих пор) по всему миру. Это были чинчорро (7000–1500 гг. до н.э.) – воинственные рыбаки современного Чили, мумифицировавшие часть своих покойников, – и аборигены джарилдекалд в Австралии, ловившие рыбу вдоль реки Муррей. Оба народа были оседлыми, с более крупными и неравными популяциями, чем у эгалитарных собирателей. Один обзор прошлых и современных собирателей выявил семнадцать примеров неравных, стратифицированных охотников-собирателей, все из которых были либо полуоседлыми, либо полностью оседлыми [4]. Антропологи представляют собирателей как спектр – от кочевых до оседлых, от мирных до воинственных, от равных до неравных. На одном конце – кочевые эгалитарные собиратели, на другом – иерархические оседлые охотники-собиратели [5].
Иерархические охотники-собиратели – древние. Первые неопровержимые свидетельства их существования относятся к 12 500–10 800 гг. до н.э. – периоду, когда Земля начала теплеть и выходить из ледникового периода. Речь идёт об ранних натуфийцах, которые охотились и собирали пищу на территории современной Сирии, Палестины и Израиля. Их потомки со временем стали первыми земледельцами и строителями государств в мире.
С изменением климата менялись и натуфийцы. Они начали создавать более постоянные поселения, включая большие каменные хижины. Носили личные украшения из раковин, костей и камней, систематически хоронили мёртвых, производили большое количество отшлифованных каменных орудий и приручили собаку. Возможно, они первыми занялись садоводством и животноводством. Собирали дикие злаки, бобовые и орехи, охотились на оленей, туров и газелей.
Натуфийцы были неравными. Некоторые погребения были роскошными: 8 процентов сопровождались подвесками и бусами, завезёнными издалека – аж за 400 километров. Некоторые дома были крупнее других и оснащены большими каменными ступками, которые обычно используют для пиршеств. Исходные «1 процент» были собирателями, а не фермерами.
Однако натуфийцы не были чистыми собирателями или земледельцами. Они шли путём земледелия, собирая дикие злаки. Хотя для простоты мы часто говорим «фермеры» или «охотники-собиратели», на деле большинство людей после голоцена сочетали охоту, собирательство, пастушество, рыболовство, садоводство и земледелие. Калуса, к примеру, были рыбаками и собирателями, требовавшими дань от земледельцев-любителей. Первые «фермеры» мира в Месопотамии, сменившие натуфийцев, тысячи лет дополняли свой рацион рыбой, пасли скот и охотились на газелей. Даже английские крестьяне XIII века полагались на собирательство и охоту в общих лесах наряду с земледелием. Тем не менее ключевые ресурсы, от которых зависела группа, обычно определяли её организацию. А если климат или доступность ресурсов менялись, менялось и общество.
Так произошло с натуфийцами. Первые признаки богатого класса – пиры и неравные погребения – исчезли, когда мир около 10 900–9700 гг. до н.э. временно вновь вошёл в ледниковый период (известный как «младший дриас») и натуфийцы вернулись к более мобильному образу жизни. Для некоторых археологов это был первый в истории коллапс. Ведь они видят в натуфийцах первые ростки Голиафа [6]. Натуфийцы были лишь предтечей того, что последовало.
Вход в голоцен (около 9700 г. до н.э.) означал шаг в новый мир (см. рис. 7) [7]. Люди начали оседать в более крупных деревнях. Земледелие распространилось и усилилось, так же как и разведение домашних животных. Неравенство в богатстве между людьми резко возросло. Голиафы – будь то иерархические охотники-собиратели или аграрные государства – возникли повсеместно. Этот период после ледникового времени, но до первых государств, называют «неолит» [8].
Обычный нарратив гласит, что группы, создавшие «избыток» ресурсов благодаря земледелию, смогли содержать администраторов и правящий класс. В этом есть доля истины, но далеко не вся картина. Иерархические собиратели показывают: неравенство, рабство, войны и иерархия возможны и без земледелия. Многие из этих иерархических охотников-собирателей имели лишь скромные излишки, но превращались в мини-королевства. Решающим был тип используемых ресурсов.
Иерархические собиратели, воинственные пастухи и земледельческие царства обретали доступ к ресурсам, которые легко заметить, украсть и сохранить. Иными словами, к «ресурсам, которые можно разграбить». Большие запасы таких «грабимых» ресурсов стали доступны в голоцене: планета потеплела, открыв путь к интенсивному земледелию и животноводству [9].
Калуса питались моллюсками, ракушками и разными видами рыбы. Аналогично северо-западные коренные жители Тихоокеанского побережья зависели от лососёвых ходов. Натуфийцы имели доступ к зарослям диких злаков, которые жали и запасали. Конные царства и иерархические пастухи ценили лошадей и скот (а также зерно покорённых общин). Обильные лососёвые ходы, моллюсковые фермы, заросли диких злаков, домашние животные – и, идеально, вспаханные поля пшеницы, риса или кукурузы – всё это легко отслеживать и контролировать. Когда ресурсы созревали, сборщик дани сразу замечал это и мог без труда забрать долю, перевезти и сохранить. Обычный человек не смог бы спрятать стадо или урожай злаков, лосося или моллюсков. Один обзор восьмидесяти девяти обществ собирателей на тихоокеанском побережье Северной Америки показал: скопления легко защищаемых (грабимых) ресурсов, особенно водных вроде лосося, ассоциировались с рабством, социальным расслоением и неравным доступом к пище. Это тенденция, которую мы видим по всему миру: определённые ресурсы неизбежно ведут к доминирующим иерархиям [10].
Рисунок 7: Социальные траектории после голоцена в Евразии и Америке
Хотя сроки варьировались, большинство регионов мира следовали схожей траектории после голоцена: оседлость (и более интенсивное земледелие) через тысячи лет сменялись войной, а затем – созданием государств.
Грабимые ресурсы не обязательно были съедобными. Некоторые царства возникали исключительно на контроле торговли и стратегических благ. Набатейцы, изначально арабские кочевники, построили королевство, облагая налогом торговцев ладаном, проходивших через их земли на популярном маршруте. Другие ранние государства и иерархические охотники-собиратели появлялись там, где удавалось контролировать неизбежные торговые пути (как у набатейцев) или высоко ценимые, сконцентрированные ресурсы вроде обсидиана. Торговля, подобно лососю, часто проходила через «узкие места» – пустыню, шахту или горный перевал, что позволяло кому-то установить вооружённую монополию [11].
Такое монополизированное богатство передавалось по наследству. До этого момента родители почти не могли передать детям свой статус или преимущества. Исследование двадцати одного населения по всему миру показало: ни физические способности, ни социальные связи не передавались легко от родителей к детям, но материальное богатство вроде земли – передавалось [12].
Грабимые ресурсы позволяли индивидам и группам стать не просто богатыми, но и могущественными. Четыре фундаментальных пути к власти над другими: контроль ценной информации (информационная власть), угроза или сила (насильственная власть), принятие решений (политическая власть) или контроль за ключевыми ресурсами, нужными другим (экономическая власть). В эгалитарной группе собирателей с минимальными статусными различиями амбициозный претендент на статус мог преуспеть в чём-то одном, но захватить все сразу было трудно, если не невозможно. Можно было стать шаманом с эксклюзивным доступом к духам, запугивать других или харизмой собрать коалицию. Но сочетать харизму, силу и ум для роли верховного жреца, переговорщика и охотника – редкость; каждое требует времени, практики и таланта. Магический гений-пророк-воин част в кино и комиксах, но не в реальности. Даже если такой талантливый лидер появлялся, передать статус и навыки потомкам было непросто. Богатство же было почти невозможно – ключевые ресурсы растекались по ландшафту.
Что изменилось между эгалитарным ледниковым периодом и подъёмом неравенства в голоцене? Использование грабимых ресурсов. Получив ресурсы, от которых зависели другие, можно было конвертировать их в иные формы власти. Экономическая мощь от запасов рыбы или злаков обменивалась на пиры (как у северо-западных американцев), принуждение к труду в обмен на ресурсы или дары, создающие долги и обязательства. Король калуса совмещал роли религиозного лидера, военного командира, верховной власти и несоразмерно богатого человека.
Грабимые ресурсы, по словам экономистов, были «ликвидными»: экономическая власть перетекала в другие формы. Однако лосось, скот и зерно не создавали доминирующих иерархий автоматически. Тирану требовалась сила, чтобы захватывать грабимые ресурсы и оборонять запасы [13].
Захват и оборона требовали оружия – идеально, если новые виды оружия или тактики были сконцентрированы и давали преимущество над соперниками. Например, те, кто имел доступ к бронзовым мечам и доспехам, доминировали над бойцами с деревянными копьями. Всадники на конях могли обогнать или растоптать пехоту. Такие виды оружия легко монополизировать. Иногда даже мелкие инновации давали перевес. Чумаши центральной и южной Калифорнии не показывали неравенства или войн до 600 г. н.э., пока не изобрели океанские каноэ. Это позволило им охотиться не только на морских млекопитающих, но и на соседей вдоль побережья [14].
Похожая история с команчами – конфедерацией кочевых индейцев, не занимавшихся земледелием. Они полагались на лошадей для набегов на соседей. Лошади попали в Южную Америку с европейскими захватчиками, а к началу XVII века через сети коренных торговцев распространились в Северную [15]. Лошади хороши не только для транспорта; с метательным оружием и тактикой они превращаются в четвероногие машины войны. Команчи использовали их мастерски, став иерархическими налётчиками, захватившими южные равнины и доходившими до Мексики [16]. Монополизируемое оружие позволяло немногим завоёвывать ресурсы многих (а иногда и самих многих – как рабов). Такие виды оружия – тоже изобретение голоцена: лошадей одомашнили в Центральной Азии около 3500 г. до н.э., бронзовое оружие появилось на Ближнем Востоке около 3300 г. до н.э. [17] Однако ни грабимые ресурсы, ни военная мощь не привели бы к угнетению, если бы люди могли легко бежать.
География Голиафа – это «запертая земля»: территория с минимумом путей к бегству. Возможности бегства – это способность людей «голосовать ногами» и легко покинуть район. Хулиган или начинающий тиран не страшен, если подданные могут уйти ночью. Даже если диктатор претендует на грабимые ресурсы, ему придётся договариваться, если люди способны просто уйти, забрав свой труд. Это видно в животном мире: виды с большими возможностями рассредоточения обычно развивают слабые иерархии [18]. То же у людей. И калуса, и северо-западные жители Тихоокеанского побережья не могли легко уйти: лососёвые ходы и водные дворы были локализованы и нигде больше не встречались. Люди привязывались к рекам и побережью ради лёгкой пищи. Редкие заросли злаков в лесах натуфийцев тоже были дефицитом. Когда бегство невозможно и люди привязаны к землям или стадам, они чаще смиряются с подчинением [19].
Просто выращивание пшеницы не делало общество иерархическим автоматически, но изобилие грабимых ресурсов, монополизируемое оружие и минимум путей к бегству вместе толкали к иерархии (рис. 8) [20]. Культура и выбор играли роль, но в долгосрочной перспективе природные условия благоприятствовали определённым социальным структурам и облегчали их поддержание [21].
Грабимые ресурсы, монополизируемое оружие и запертая земля – всё это источники топлива Голиафа. Эти условия позволяли одной группе контролировать другую и собирать величайший ресурс: статус. На это ушли тысячи лет, но наши социальные уклады стали напоминать доминирующие иерархии горилл и шимпанзе. Однако был один любопытный поворот: власть стала наследственной. У других приматов статус не передаётся легко от родителей к потомкам. Сын могучего серебристоспинного самца не получает гарем после смерти отца. У нас же ресурсы и права на трон наследуются. В 2024 году все миллиардеры младше тридцати унаследовали состояния вместе со статусом и властью [22].
Рисунок 8: От топлива Голиафа к самим Голиафам
Топливо Голиафа позволяло накапливать огромные различия в богатстве и власти, передаваемые по поколениям.
Мы были демократичными, эгалитарными собирателями, пока в голоцене не появилось топливо Голиафа. Переход от эгалитаризма к доминирующим иерархиям после этого был не гладким и не прямолинейным. Это была кровавая история.
Война возникает по мере развития Голиафов. Насилие эволюционирует: от поединков один на один через набеги малых групп и стычки – к организованным армиям, ведущим массовые войны, когда общества становятся неравными и централизованными.
Это развитие войны видно по всему миру. В долине Оахака в Мексике группы мирно сосуществовали 6000 лет (8000–2000 гг. до н.э.), пока не появились первые деревни и поселения. Спустя всего тысячелетие (800–450 гг. до н.э.) следы насильственных набегов возникают параллельно первым иерархическим обществам. Война приходит с первым государством – госадурством сапотеков [23]. В Японии в ранней части периода Джомон (13 000–800 гг. до н.э.) нет укреплений или иных признаков войны. Затем оружие и оборонительные сооружения появляются вместе с первыми следами земледелия [24]. В восточной Северной Америке шесть тысячелетий (11 000–5000 гг. до н.э.) – лишь межличностные убийства. Это эра эгалитарных мобильных собирателей. Затем ещё четыре тысячелетия (5000–1000 гг. до н.э.) маломасштабных набегов, пока группы расслаивались и оседали в городах. Наконец война укореняется вместе с земледелием, крупными деревнями и обществами, основанными на доминировании и дани [25].
В Европе палеолит лишён следов войны. Около 9500 г. до н.э., с входом в голоцен, летальные случаи насилия учащаются. После 5500 г. до н.э., с распространением земледелия, оседлостью и ростом неравенства, явные признаки войн – укрепления, города с рвами, массовые убийства – неуклонно множатся [26].
Ближний Восток следует схожей траектории. Натуфийцы убивали друг друга редко, без войн. Тысячи лет – лишь единичные скелеты с переломами черепов и застрявшими снарядами. Затем в VII тысячелетии до н.э. возникает, возможно, первое в мире укрепление – Телль-Магзалия в северной Месопотамии, – у узла дальних торговых путей, сделанное из обсидиана. После этого торговля смещается с обсидиана на кремень – вероятно, реакция на чьё-то ограничение поставок. Около 5700–5600 гг. до н.э. халафийцы, культура из северной Месопотамии с интересом к обсидиановой торговле, оставляют массовые захоронения. Халафийцы продвигаются на юг, строят укреплённые поселения вдоль восточно-западного сухопутного пути (главным образом для обсидиана), сжигают предшествующие города и возводят свои поверх руин [27]. Война за грабимые ресурсы началась.
Общества в разных средах, даже на противоположных концах мира, следуют одному паттерну. Организованная война возникает, когда группы становятся неравными, оседлыми и иерархическими.
Это подтверждает искусство. После 8000 г. до н.э., с распространением поселений, иерархий и земледелия в Европе, Китае и на Ближнем Востоке, наскальная живопись заполняется изображениями групп со копьями и луками (рис. 9) [28].
Связь организованного конфликта и иерархии ясна у современных охотников-собирателей. Системный анализ тридцати современных групп собирателей (включая 21 мобильную эгалитарную и 9 оседлых неэгалитарных) выявил: межгрупповое насилие коррелирует с большими, плотными и оседлыми сообществами [29]. Это лишь одно исследование в обширной литературе о связи насилия и неравенства [30].
Дело не только в большем числе участников конфликтов. Это трансформация мотивов и форм убийств. У эгалитарных охотников-собирателей убийство – личное: ссора, сексуальная ревность или казнь зарождающегося тирана. Напротив, массовые расправы после ледникового периода часто бывают неизбирательным – целые общины, включая женщин и детей. Такие зверства нередко включают пытки и калечения. Это видно в ранних земледельческих общинах Европы [31]. Цель насилия смещается с индивида на группу. Индивидуальный преступник не важен – его заменит другой из группы. Жертва становится взаимозаменяемой [32].
Рисунок 9: Сцена битвы в наскальной живописи (5000–3500 гг. до н.э.), найденная в Сефаре, южный Алжир
Война преобразила саму природу насилия, поскольку изменились мотивы. Конфликты перестали быть личными ссорами – теперь они служили устранению угрозы, захвату ресурсов или, главное, расширению власти и статуса группы и её лидера(ов). Кого именно убивать, стало менее важно, насилие стало более неизбирательным. Как видно по ранним следам пыток, калечений и геноцида, оно стало куда более жестоким.
Война или любое массовое насилие требует трёх ключевых ингредиентов, все они усилились в неолите. Во-первых, крупная организация для сбора и координации войск. Во-вторых, идеология, вдохновляющая на бой – будь то коммунизм или национализм. В-третьих, тесные связи между бойцами (обычно молодыми мужчинами). Идеологии, оправдывающие кровопролитие, и сплочённые группы бойцов не возникают сами. Им нужна организация, тренировки, индоктринация. Первые иерархии и государства начали это предлагать. Современные армии делают это ещё успешнее. Насилие не уменьшалось в истории – ингредиенты войны неуклонно нарастали, начиная с более тёплого, кровавого мира неолита [33].
Легко понять, почему палеолит был без войн. Не хватало крупных организаций для координации массовых убийств, создания идеологий битвы и обучения малых групп молодых мужчин с целью создания эффективных отрядов убийц. Засада, набег или полномасштабная кампания требуют планирования, решимости и готовности рисковать жизнью. Это было невозможно – да и бессмысленно – нападать на группу без накопленных богатств, с которой вы, вероятно, торговали. Война теряла смысл без грабимых ресурсов для борьбы и преимуществ вроде лошадей или бронзовых мечей.
Некоторые предполагают, что в палеолите мы воевали за женщин. Одна группа нападала на другую, чтобы увести жён и партнёрш. Но межгрупповые браки и постоянная миграция устраняли нужду в кровавых набегах. Современные эгалитарные собиратели таких набегов не совершают [34]. Исследование двадцати одного общества кочевых собирателей показало: лишь 0,7% летальных случаев насилия происходит из-за кражи женщин соседними группами (а 1,4% – из-за споров о ресурсах или территориях) [35].
Конечно, палеолитические скелеты – лишь малая доля умерших. Но все свидетельства – кости, наскальные рисунки, зоны открытой торговли – ведут к одному выводу: организованная война пришла лишь после входа в голоцен [36].
ЭВОЛЮЦИОННЫЙ РЕГРЕСС, ИЛИ ОТКАЗ ОТ МИФА О ПРОГРЕССЕ
Война, неравенство, патриархат и рабство вряд ли ассоциируются у вас с «прогрессом». Точно так же переход от номадных эгалитарных охотников-собирателей, подобных коса (Khoisan), к обществам вроде калуза трудно назвать социальным продвижением вперед. Однако именно так исторически и трактовались эти процессы.
Представления о прогрессе сформировали мыслители XIX века, такие как Льюис Генри Морган. В 1877 году он предложил влиятельную трехступенчатую схему, где общества поднимаются по лестнице прогресса, а резкие перемены в технологиях и социальной структуре обозначают переходы между ступенями. «Дикарство» характеризовалось охотой, собирательством, рыболовством и простыми технологиями вроде лука со стрелами. «Варварство» включало садоводство, одомашненные растения и животных, а также новые практики, такие как керамика. «Цивилизация» наступала с интенсивным земледелием, городами и инновациями вроде письменности [37].
Сегодня мы понимаем: все куда сложнее. Иерархические охотники-собиратели обладали многими чертами, которые большинство сочтет признаками цивилизации – оседлостью, неравенством, правителями, войнами и монументами, но при этом полагались на собирательство [38]. Они были плотнее по населению, захватывали больше энергии и демонстрировали большую иерархию, при этом не занимались земледелием. Некоторые группы перепрыгивали прямо от мобильных собирателей или пастухов к государствам. Другие, вроде индейцев северо-западного побережья Америки, оставались иерархическими, так и не став полноценными государствами. Многие общества регулярно распадались в цикле «разделения-слияния» – собираясь под лидером, а затем рассыпаясь по сезонным или случайным причинам [39]. Никакой лестницы здесь нет [40].
Из-за этих изъянов ступенчатой модели многие историки и ученые избегают разговоров о прогрессе, дикарстве, варварстве или цивилизации. Вместо этого они говорят об «росте сложности». Для многих археологов калуза и индейцы северо-западного побережья – это «сложные охотники-собиратели», а коса – менее сложные или «простые». По шкале сложности современные индустриальные общества, разумеется, на вершине. Большинство известных книг о коллапсах – будь то «Коллапс» Джареда Даймонда или «Коллапс сложных обществ» Джозефа Тейнтера – определяют крах как внезапную и стойкую потерю социальной сложности. По сути, это падение с лестницы прогресса [41].
Хотя «сложность» кажется более нейтральным термином, чем прогресс или цивилизация, на деле они почти синонимы. Одна из самых признанных дефиниций ранней цивилизации – «самая ранняя и простая форма классового общества» [42]. Аналогично, многие археологические трактовки сложности акцентируют иерархию, неравенство и централизацию: небольшая группа контролирует труд и ресурсы остальных. Для археологов первыми признаками сложности часто служат правители, армия, бюрократия и неравенство [43].
Но характеризовать переход к иерархическим охотникам-собирателям и государствам как рост сложности нелепо. Многие демократические собиратели обладали куда более сложной политикой, чем калуза или даже Римская империя. Иерархия – например, приказы римского императора сверху вниз – упрощает принятие решений. Напротив, у демократических собирателей решения требуют долгих дебатов, переговоров и компромиссов между равными. Сложность – это разнообразие и взаимосвязи частей, а не контроль одной над другими через насилие.
Археологическое понятие сложности избирательно и игнорирует суть общества. Взять аборигенов Австралии: до европейского вторжения у них было не менее 250 языков, они мастерски управляли средой с помощью «огненного земледелия» (контролируемых пожаров в кустах), обладали богатой системой верований «времени сновидений», помогавших координации, навигации и пониманию ландшафта. Но если бы они отказались от языков в пользу английского, перешли на несколько сельскохозяйственных культур для ведения земледелия, возвели громоздкую бюрократию вместо тонких культурных практик и заменили космологию поклонением единому богу-королю, то якобы стали бы «сложнее». На деле они просто иерархизуются, захватывают больше энергии и плотнее заселяют пространство. Да, бюрократия и монументы растут, но повседневная жизнь – от диеты до культуры – упрощается. Использование термина «сложность» не только неточно, но и оскорбительно: называть общество «простым» – это обвинять его в отсталости [44].
То, что мы наблюдаем здесь в неолите, – это не прогресс и не усложнение, а мучительный рост Голиафа. Медленное, обратимое и хаотичное смещение к социальным отношениям, выстроенным на иерархиях господства. Иерархия – это когда одни стоят выше других по статусу и власти. Мы постоянно сталкиваемся с этим: генеральные директора стоят выше менеджеров, а менеджеры – выше работников [45]. Иерархия может быть более демократичной, если власть в принятии решений распределена между большим числом людей, или более основанной на господстве, если власть сосредоточена в руках немногих и поддерживается насилием. Иерархии господства навязываются сильными ради собственной выгоды, как правило, через насилие.
По сути, такие иерархии господства – полная противоположность текучим цивилизациям палеолита, основанным на недоминирующем, демократическом сотрудничестве. В палеолите наши предки-собиратели и охотники опирались на обмен, гостеприимство, взаимность и взаимопомощь, чтобы сотрудничать, сохранять мир и выжить в ледниковую эпоху. Они практиковали то, что мы обычно называем «цивилизованным поведением»: сдержанность, политическую мудрость и сотрудничество без принуждения. Насилие в цивилизациях, конечно, тоже использовалось – вспомним казни койсанов как средство противодействия доминированию, но оно считалось допустимым лишь тогда, когда применялось коллективно и в крайнем случае, а не регулярно и сверху вниз [46].
Этот переход от цивилизации к Голиафу – вовсе не лестница прогресса, а скорее эволюционный откат. Наши эгалитарность и способность противостоять доминированию сформировали наши тела и умы и резко ускорили культурную эволюцию. Именно они сделали нас уникальными и помогли нам выжить в палеолите. А движение к Голиафу – будь то через классовое устройство общества или патриархат – делало нас все более похожими на гаремы патриархальных горилл и на иерархии шимпанзе, построенные на насилии и политических интригах.
Голиаф и цивилизация – не жестко отграниченные категории, а скорее спектр. Речь идет о том, каким образом в обществе организовано сотрудничество в целом: через иерархию, насилие и власть немногих или через демократию и добровольное взаимодействие – независимо от того, объединяемся ли мы ради общего дела по доброй воле или под дулом пистолета.
Существуют и другие формы социального устройства, выходящие за рамки спектра «цивилизация – Голиаф». Временные иерархии, которые мы видим у эгалитарных охотников-собирателей, например во время охотничьих вылазок, – это демократические иерархии: члены группы сами выбирают временного, ограниченного в полномочиях руководителя для достижения общей цели. Лидеры служат общественному благу, редко обладают насильственной властью и всегда несут ответственность перед теми, кем руководят. Хороший способ отличить демократическую иерархию от иерархии господства – проверка на согласие: если вы говорите «стоп», а иерархия продолжается, несмотря ни на что, и любое сопротивление подавляется силой, значит, вы находитесь в иерархии господства [47]. Можно представить и такую систему, где все непрерывно и жестоко пытаются доминировать, но никому это не удается. Тогда иерархия господства так и не возникает – это можно назвать «хаосом». Именно такой «естественный» порядок вещей воображал Гоббс в своем знаменитом состоянии природы. Для наглядного обзора см. рисунок 10 [48].
Рисунок 10 – Формы человеческого общества
Некоторые страны, например либеральные демократии Скандинавии, больше напоминают демократические иерархии. Однако эти демократии опираются на шаткую идею: будто выбирать каждые четыре года между несколькими возможными правителями – это уже достаточная степень разделения власти. Как правило, побеждает партия с наибольшим финансированием, а правительства редко в полной мере отражают мнение большинства или проводят политику, пользующуюся самой широкой поддержкой. Древние афиняне, вероятно, увидели бы в наших нынешних системах не демократию, а олигархию [49]
В лучшем случае это широкая, но весьма слабая форма демократии, в которой правила по-прежнему применяются грубой силой. Все остальные сферы жизни по-прежнему организованы в иерархии господства. Большинство из нас работает с девяти до пяти в мини-диктатурах, где один человек или небольшая группа могут нанимать, увольнять и распоряжаться большинством остальных; молится в церквях с жесткой вертикалью власти; инвестирует на рынках, которые по сути контролируются несколькими крупными компаниями. Даже граждане Норвегии, США или Австралии по-прежнему живут внутри Голиафа. По сути, сегодня человечество живет в едином глобальном Голиафе.
Современный Голиаф – это продукт процесса, растянувшегося на 5000 лет. Этот процесс был отмечен неудачами, откатами и крушениями.
На севере Ирака возвышается холм, выступающий из пустыни, а внутри него скрыты десятки слоев поселений. Когда одно из них разрушалось или приходило в упадок, поверх него строили новое. Многослойные деревни Тепе Гавра дают нам представление о том, насколько опасным был ранний голоцен.
Первая деревня возникла 6500 лет назад и со временем становилась все более неравной. Примерно через тысячу лет после ее основания здесь возвели три больших глинобитных храма, расписанных красной и пурпурной краской. Затем их забросили. После этого поселение превратилось в укрепленную деревню с единственной узкой подъездной дорогой, за которой наблюдала сторожевая башня. Но укрепления не помогли. Деревню разграбили и сожгли, причем сильнее всего пострадал самый большой дом элиты. Внутри под 15 сантиметрами пепла были погребены младенец и ребенок примерно двенадцати–четырнадцати лет. Город оставался заброшенным целое столетие. Затем его снова заселили. А потом он снова сгорел дотла. В последующие века этот цикл повторялся.
Тепе Гавра символизирует судьбу, постигшую многие поселения в раннем голоцене. Неравенство подталкивало все больше людей к тому, чтобы грабить своих соседей. Деревни, поселки и города становились главными мишенями. В других случаях никаких следов захватчиков не обнаруживалось. Поселения строились, становились все более неравными и просто покидались. Почему люди могли массово уйти из места, с которым была связана вся их жизнь?
IV. Отвергнутые эксперименты I: Несостоявшиеся земледельцы
Медленная и встречавшая сопротивление революция – Почему вообще это было нужно? – Фетиш роста – Отказы от земледелия – Проклятые зерном
МЕДЛЕННАЯ И ВСТРЕЧАВШАЯ СОПРОТИВЛЕНИЕ РЕВОЛЮЦИЯ
Хотя «аграрная революция» и оказалась революционной по своим последствиям, по темпам своего развития она вовсе не была стремительной. Переход от охоты и собирательства к земледелию и оседлому образу жизни, а затем – через города, неравенство и государства – растянулся на долгие тысячелетия. Каждый его этап занимал тысячи лет, и на этом пути было немало откатов.
Месопотамия – самый ранний и наиболее хорошо изученный пример этого перехода. Двенадцать тысяч лет назад поздние натуфийцы начали экспериментировать с сезонными поселениями. Затем, по мере изменения климата, их общины распались и расселились. Примерно две тысячи лет спустя появляются первые признаки постоянной оседлости. Ещё спустя 1500 лет глиняная посуда становится обычным явлением. Примерно через следующие 1500 лет появляются первые бесспорные свидетельства войны [1]. Затем, ещё через две тысячи лет, возникает первое государство – Урук (3200 до н.э.) – и появляются первые клинописные документы. Так медленно и мучительно складывался этот гигантский Голиаф (рис. 11) [2].
Рисунок 11. Социальная траектория Месопотамии после голоцена
(справа налево: оседлость, керамика, война, ирригация, государство, письмо)
По всему миру эта последовательность повторялась снова и снова, хотя детали и сроки менялись. Например, Южная Америка была поздним участником этого процесса, но прошла его быстрее. Оседлый образ жизни там появился лишь около 4000 лет назад, а государства возникли ещё через 2600 лет. В среднем же разрыв между переходом к интенсивному земледелию и возникновением государств составлял примерно 3000 лет – срок, больший, чем отделяет нас сегодня от начала классической Греции [3].
Даже переход от частичного земледелия к полному был длительным процессом [4]. На большинстве полей юго-западной Азии потребовалось более 5000 лет, чтобы доля злаков – таких как пшеница, эммер и однозернянка – выросла примерно с 20-30% до 50-60% выращиваемых культур [5]. Это примерно тот же срок, который отделяет наше время от первых государств Египта и Месопотамии.
Хотя точная последовательность событий различалась, оседлость и земледелие часто шли рука об руку. По мере того как люди всё сильнее зависели от возделывания закреплённых за ними участков, им обычно становилось разумнее оставаться на месте: поля требовали постоянной работы – посева, прополки и защиты от вредителей. Земледельческая община с большей вероятностью могла разрастись и в итоге превратиться в город. В большинстве районов Месопотамии и Египта люди начинали оседать в постоянных поселениях ещё на раннем этапе медленного интенсифицирования растениеводства. И всё же оседлость вполне могла существовать и без земледелия, как это показывают многочисленные примеры иерархических собирателей [6].
Принятие земледелия далеко не всегда было неизбежным. Многие территории с подходящими экологическими условиями и сообществами собирателей, которые, по всей вероятности, хорошо знали о злаковом земледелии, так и не перешли к нему – например, коренные народы Калифорнии. Когда земледелие всё же распространялось, будь то из Турции в Европу или из Мезоамерики на юго-запад нынешних США, это нередко происходило рывками. Появление его в новом регионе часто сменялось паузой на несколько столетий, прежде чем распространение возобновлялось. И дело было не в неведении соседних охотников-собирателей. Земледельцев и их поля трудно было не заметить, а в некоторых случаях охотники-собиратели даже вступали с ними в браки. Картина скорее такова: собиратели не спешили принимать полное земледелие [7]. И, по сути, самый удивительный вопрос здесь: почему наши предки вообще решились на земледелие и оседлый образ жизни?
С нашей точки зрения легко предположить, что земледелие и города были шагом вперёд в ходе прогресса. Но поначалу, по крайней мере, они обернулись настоящей катастрофой для здоровья и благополучия.
Если жизнь в деревнях и городах означала наличие большего числа болезней, более шумных соседей и более высокий риск набегов, то зачем было вообще на это идти? Точного ответа мы не знаем, и, вероятно, здесь сошлось сразу несколько факторов. На протяжении веков и тысячелетий люди стали проводить больше времени в сезонных лагерях. Возможно, они использовали эти временные стоянки для торговли, ритуалов или ради лучшего доступа к сезонной пище и мигрирующим стадам. Затем, по мере роста населения и усиления зависимости от земледелия, люди всё прочнее привязывались к земле [8].
Гораздо труднее объяснить огромную интенсификацию земледелия в эпоху неолита. Рацион охотников-собирателей был заметно полезнее, а сам труд – куда приятнее, чем у земледельцев. Это ухудшение здоровья и питания отражается и в среднем росте людей по всему миру. Рост – вполне надёжный показатель общего физического состояния. Как правило, более высокая калорийность, больше белка и разнообразие пищи ведут к более высокому и здоровому населению. Но по останкам, относящихся к периоду перехода к земледелию, мы видим снижение роста. Хотя данные исследований разнятся, большинство из них отмечают уменьшение роста на несколько дюймов (пару сантиметров) у людей при переходе от образа жизни наших предков-охотников ледникового периода к земледелию. И уменьшение роста не единственный признак общего ухудшения здоровья [9].
Земледелие означало более узкий рацион с меньшим содержанием белка и худшим качеством питания. По мере того как люди становились всё более оседлыми, физические нагрузки и движение заменялись однообразным и тяжёлым трудом земледельца. Яркий признак ранних земледельцев – деформированные кости коленей и пальцев ног у женщин. Это следствие бесчисленных часов, проведённых в положении на коленях при помоле зерна, когда тело раскачивают вперёд и назад. Оседлые общины, всё сильнее зависевшие от зерна, также страдали от серьёзных дефектов эмали, кариеса и инфекций ротовой полости. Земледелие буквально било по человеческому здоровью и росту, а заодно означало и больше работы [10].
Охотники-собиратели, кроме того, славятся своей нелюбовью к труду. Они добывают гораздо меньше пищи, чем могли бы, и предпочитают не наращивать усилия ради излишков, а сохранять больше времени для досуга. Земледелие они обычно считают ненужной изнурительной работой. Как сказал одному антропологу представитель народа Дзу/’хоанси: «Зачем мне заниматься земледелием, если вокруг столько орехов монгонго?» Похожая установка характерна и для австралийских аборигенов: «Вы, люди, столько хлопочете, трудитесь, сеете семена, а нам этого делать не нужно. Всё это уже есть для нас» [11].
Во всём мире собиратели и охотники обычно ведут себя так, чтобы свести затраты энергии к минимуму. Например, при низкой плотности населения они сначала охотятся на крупную дичь, которая часто даёт наибольшую отдачу калорий, а уже потом переходят к сбору клубней, растений и добыче животных, которые при тех же затратах дают меньше пищи. Это видно и у земледельцев, которые нередко практикуют менее трудоёмкие формы хозяйствования, например подсечно-огневое земледелие, когда участок используют, потом выжигают, оставляют под паром и возвращаются к нему позже, – если только их не принуждает производить больше внешний фактор, например рынок или хозяин. Точно так же докапиталистические крестьяне часто брались за наёмный труд, чтобы достичь конкретной цели – скажем, накопить на свадьбу, – и прекращали работать, как только нужная сумма была собрана. Если им предлагали более высокую оплату, они просто работали меньше, потому что цель достигалась быстрее [12].
Это модель, которая полностью противоречит привычной экономической логике: по идее, при более высокой оплате человек должен хотеть работать больше. Фермеры и крестьяне нередко возвращались к менее тяжёлым способам производства пищи всякий раз, когда происходил коллапс или когда они пытались уклониться от власти государства. Это называют «принципом наименьшего усилия». Переход от такого уклада к интенсифицированному земледелию – радикальный поворот не только в способе производства пищи, но и в системе приоритетов. Вряд ли люди шли на него добровольно, если только их не подталкивали к этому серьёзные выгоды или, наоборот, суровые потери [13].
У земледелия, конечно, есть и преимущества. Оно позволяет поддерживать более плотное население и иногда даёт больше калорий в расчёте на час труда. Но трудно понять, почему средний охотник-собиратель предпочёл бы больше калорий и большие семьи лучшей работе, более качественной пище, крепкому здоровью и большему количеству свободного времени. Даже если бы он захотел, перейти было бы непросто. Земледелие требует узкоспециализированных знаний о сезонах, культурах, удобрениях и приёмах обработки – знаний, которые накапливаются медленно и требуют огромных усилий. Неудивительно, что мы редко видим, чтобы охотники-собиратели добровольно принимали земледелие. Обычно их либо вытесняли и убивали пришельцы-земледельцы, либо они смешивались с ними и вступали в браки [14].
И всё же, очевидно, оставались группы, которые приняли земледелие и расширяли его, пусть и медленно, и неохотно. Почему? Одна из гипотез состоит в том, что рост населения в некоторых регионах, например на Ближнем Востоке, привёл к чрезмерной охоте. В районе Месопотамии крупная дичь в раннем неолите сократилась и даже исчезла. Более многочисленным общинам, располагавшим менее богатой белком пищей, приходилось всё сильнее опираться на более предсказуемое и калорийное земледелие, а также на одомашненных животных. Вероятно, сначала они переходили к более простым формам земледелия, например к пойменному. Суть его в том, чтобы дождаться схода паводка, бросить семена в почву после разлива и собрать урожай почти без усилий. Это отчасти объясняет, почему самые ранние социальные «Голиафы» возникали у рек, подверженных наводнениям, таких как Нил в Египте, Хуанхэ в Китае, а также Тигр и Евфрат в Месопотамии. Затем что-то мягко подтолкнуло их к большей зависимости от земледелия. Это могло быть изменение климата или исчезновение других источников пищи, например крупной дичи [15]. После этого население и земледелие начали подпитывать друг друга: земледельцы в целом были более плодовиты, а земледелие лучше поддерживало большие и плотные сообщества [16].
Рост населения, возможно, был одним из факторов, подтолкнувших нас к земледелию, но этим всё не исчерпывается. Проблема в том, что большинство регионов, где возникло интенсивное земледелие, были не бедными, а, наоборот, изобильными. Например, первые «Голиафы» в Месопотамии, как и города Тиуанако и Теотиуакан, возникли в богатых заболоченных районах. Другая трудность состоит в том, что многие ранние культивируемые растения были не основными продуктами питания, а скорее деликатесами – например, авокадо и перец чили в Центральной Америке [17]. Очевидно, за интенсификацией земледелия стояло нечто большее, чем просто рост населения и нехватка крупной дичи.
Соревнование за статус может дать более полное объяснение тому, почему производство пищи так сильно интенсифицировалось. После голоцена по всему миру появляются следы пиршеств – от потлачей северо-западного побережья Америки до аналогичных обычаев у других народов. Ни авокадо, ни чили не входили в повседневный рацион, но они регулярно подавались на пиры у майя высокогорья и других народов. В этом-то и был их соблазн: авокадо и чили – редкие, престижные продукты, идеальные для торжественных застолий. Собак, возможно, тоже одомашнили не как четвероногих помощников, а как символы высокого статуса. Устраивать банкеты – это прежде всего способ завоевать власть и престиж: укрепить положение индивида или семьи, скрепить альянсы и даже создать долговую зависимость. Но вот загвоздка: пиры требуют от всех в общине больше еды и больше труда. Иерархические охотники-собиратели по всему миру изолируют тех, кто отказывается вкалывать сверх меры ради таких мероприятий. Нонконформистов преследуют, изгоняют, высмеивают как «лентяев-паразитов», «разгильдяев» или «отвратительных людей», а порой и физически атакуют [18].
Археолог Брайан Хейден, собрав многолетние исследования, показал: переход к земледелию был не (только) следствием роста населения и спроса на пищу, а результатом того, как несколько жаждущих статуса индивидов уговаривали, загоняли и принуждали остальных производить излишки. Как только доступными становились ресурсы, которые можно было разграбить, циклы пиршеств усиливали неравенство и требовали производства всё больших объёмов пищи. Номадические эгалитарные группы тоже устраивали коллективные банкеты, но чаще для сплочения общины, а не для возвышения одного человека или семьи. Для многих пиршество со временем превратилось в инструмент политики и борьбы за статус [19].
Соревнование за статус помогает понять не только принятие и интенсификацию земледелия, но и многие другие тенденции в первых земледельческих общинах и городах. Когда археологи ищут признаки неравенства, они смотрят на следы пиршеств, человеческие жертвоприношения, предметы, ввезённые издалека (иногда дальше, чем по сетям торговли охотников-собирателей), дома разного размера, грандиозные сооружения вроде дворцов и роскошные погребения, где усопшему оставляют несоразмерное количество предметов роскоши – ювелирные изделия, оружие и даже жертв.
Два признака объединяют все эти индикаторы неравенства: они сигнализируют о превосходстве и почти бесполезны на практике. Более того, они вредны для группы, которая пытается выжить в ландшафте с дефицитом пищи или избытком врагов. Сегодня мы называем это «демонстративным потреблением»: расточительным расходом ресурсов ради социального статуса. Это полная противоположность принципу наименьшего усилия. Если экономия энергии – естественный инстинкт, то расточительное использование ресурсов и чужого труда – вершина демонстрации власти. Заставлять других тратить время и силы на строительство дворца или грандиозной гробницы – ещё и способ укрепить социальное расслоение. Ничто не говорит «я важнее тебя» так красноречиво, как толпы людей, проводящие лучшие годы жизни в поте лица ради могилы умершего вождя [20].
Такое расточительное потребление ради статуса легко перерастает в одержимость ростом. Если пиршество повышает статус, то ещё более грандиозный банкет с большим разнообразием и изобилием блюд – ещё делает это больше. Если вы соревнуетесь с другим вождём, то тем сильнее желание вырастить больший урожай, чтобы его перещеголять. То же самое с ввозом экзотических украшений за тысячи километров, завоеваниями врагов или возведением огромных гробниц. Чем больше расточительство, тем ярче сигнал статуса, шире разрыв с остальными и выше шанс войти в историю. Даже сегодня мы непропорционально больше знаем и ценим самые монументальные творения прошлого: Колизей, Великую Китайскую стену, пирамиды Гизы. К сожалению, статус – неисчерпаемый ресурс, а конкуренция бесконечна. Поэтому расточительное потребление превращается в фетиш материального роста и накопления – фетиш роста.
Расточительное потребление и неравенство часто встречали отпор, как видно по первым земледельческим общинам по всему миру.
Неудивительно, что оседлость и зерновая диета далеко не везде принимались и уж тем более не были необратимыми. На раннем этапе голоцена фиксированное земледелие и оседлый образ жизни неоднократно принимались и отвергались. Люди бунтовали, уходили и воевали, по мере того как социальные структуры, сопровождавшие земледелие, становились всё более односторонними и эксплуататорскими. Нигде переход к земледелию не выглядит таким хаотичным и кровавым, как в Европе.
Земледелие в Европе не зародилось – его принесли извне. Оно пришло из современной Турции через Средиземноморье, а затем дальше на север, в Британию и Скандинавию. Образ жизни, основанный на возделывании зерновых культур, судя по всему, впервые зародился в Юго-Восточной Европе около 6500 года до н. э. Генетические данные показывают: местные европейцы редко перенимали земледельческие практики. Вместо этого мигранты из современной Турции и Греции принесли их с собой [21]. К 5200-5100 годам до н. э. земледелие достигло района современного Парижа, а ещё тысячелетие спустя – Ирландии, Британии и Скандинавии [22]. Время, за которое оно распространилось от Северной Турции до Ирландии, превышает период, отделяющий нас от времён Иисуса Назорея. Это была не триумфальная поступь зерна (см. рис. 12) [23].
Далее в Европе разыгрался цикл взлётов и падений: всплески населения сменялись обвалами. Численность резко росла, а затем падала до прежних уровней – или даже гораздо ниже [24]. Земледельцы прибывали, основывали общины, процветали несколько поколений, а потом внезапно вымирали или рассредоточивались. Одни поселения приходили в упадок, другие полностью забрасывались.
Сроки от пика до краха различались. В Ирландии и Британии (приход земледелия около 4000 года до н. э.) через 300–400 лет следовало резкое сокращение населения. Аналогично в Скандинавии пик наступал через 400 лет, после чего за следующие 300 лет численность падала на 70%. В центральной Германии упадок шёл медленнее и длился почти тысячелетие [25].
Несмотря на региональные различия, все территории пережили депопуляцию [26]. Её часто сопровождали перемены в питании и хозяйстве. В Британии и Ирландии первоначальный рост населения связан с распространением пшеницы, а упадок – с переходом на более выносливый ячмень и лесные орехи [27]. В конце концов, почти все зерновые культуры были вытеснены лесным орехом (фундуком).
Изменения в демографии и рационе сопровождались иной, более тревожной тенденцией. С установлением земледелия в Европе жизнь земледельцев менялась. До их прихода нет следов массового насилия или укреплений. Затем появляются признаки накопления богатства, неравенства и строительства оборонительных сооружений, таких как стен и частоколов. В южной Британии медленно нарастают укреплённые сооружения вроде огороженных дорог; они разрушаются или забрасываются, как только население сокращается.
Люди не просто взяли в руки плуг – они схватились за меч. До земледелия межличностное насилие в неолите Европы было редким, без признаков войн. С развитием земледелия всё изменилось. Около 11% из 2363 скелетов из неолитической Европы несут следы черепно-мозговых травм. По мере роста неравенства и расслоения насилие усиливалось. Появляются массовые захоронения. Демографические коллапсы в Германии и Австрии сопровождаются резнями с 26, 34 и 67 жертвами. В некоторых районах, например в Гессене, мы обнаруживаем признаки пыток и увечий [28]. Жертвами становились женщины и дети, что говорит о том, что главное – убить чужака, независимо от его пола и возраста. Если это была борьба за скудные плодородные земли, то массовые убийства помогали вытеснять существующие общины, облегчая колонизацию. На других массовых захоронениях по Германии и Европе бросается в глаза отсутствие останков подростков или женщин. Многие археологи трактуют это как доказательство того, что их уводили в рабство и на добычу. Резни бывали столь жестокими и систематическими, что уничтожали целые общины. Эта эпоха, возможно, стала «вершиной человеческой жестокости» [29]. Фермеры из Турции и Греции принесли в Европу не только зерно: они принесли войну и Голиафа.
Эти кровавые аграрные циклы разворачивались не только в Европе. По всему миру, в Северной Америке до европейской колонизации, мы наблюдаем тот же сценарий – в совершенно иной местности, с чуждой культурой. В засушливых пустынях юго-запада США лежат руины скоплений песчаниковых домов. Они кажутся невозможными: огромные строения, выпирающие из такой негостеприимной почвы. Это были «пуэбло» (по-испански «деревня») предков пуэблоанцев [30]. Долина Чако, один из грандиознейших центров, хранит здания, ориентированные на солнечные и лунные циклы. Это были самые крупные неземляные постройки в Северной Америке до XIX века. Народ этот основывался на триаде культур, прозванных «тремя сестрами»: бобах, тыкве и кукурузе. Все они были ввезены из южных земель Мезоамерики. Кукуруза играла ключевую роль, составляя до 90 процентов их калорийного рациона. Эти стойкие люди оседали в деревнях, переходили к ритуализированным, иерархическим устроям, впадали во внутренние распри, а затем часто покидали свои все более неравные поселения.
Поселения пуэблоанцев в ключевых районах Меса-Верде пережили четыре цикла взлетов и падений. Падения отмечались сокращением рубок леса, урожаев кукурузы и населения. Кризисы пришлись на 700, 890, 1145 и 1285 годы н.э. Каждый из них предварялся ростом неравенства, за которым следовали всплески насилия, депопуляция и спад неравенства. Все кризисы совпали с периодом климатической засухи. Финальное крушение 1285 года стало катастрофическим.
Рисунок 12. Распространение первых фермеров Европы
На распространение земледелия от Турции до Британских островов ушло более 4000 лет. Карта показывает примерные даты прибытия фермеров в разные регионы континента (все даты – до н.э.).
Первые эксперименты с земледелием в Северной Америке, Европе и других регионах переживали циклы краха по нескольким причинам. Все они сводятся к одному: зерно порождало огромные популяции – и не менее огромные проблемы.
Неудивительно, что изменение климата неоднократно становилось катализатором этих ранних обвалов. Более крупные, оседлые группы с ограниченным рационом делали первых фермеров уязвимыми и зависимыми от милости погоды. Когда погода подводила, следовала катастрофа. Периоды упадка предков пуэблоанцев совпали с засухами, а колебания населения среди первых европейских фермеров тоже коррелируют с климатом. Начало более влажного и прохладного периода в Британии и Ирландии подорвало производство пищи и привело к демографическим крахам [33].
Земледельческие общины стали первыми, где люди, животные и культуры сжились с синантропами – мышами, крысами, воронами – и микропаразитами вроде клещей, блох и комаров. Такое соседство породило рассадник зоонозов – болезней, передающихся от животных к человеку. Многие современные бедствия – грипп, корь, свинка, холера, оспа, ветрянка и, разумеется, Covid-19 – возникли за последние десять тысяч лет. Наши предки-охотники-собиратели не ведали хриплого кашля гриппа или мучительных, изуродовавших корост гнойной оспы и ветрянки, которые явились с урбанизацией и земледелием. Эти "плотностно-зависимые" (зависимые от плотности) напасти требуют тесного контакта людей и животных, чего первобытные города предоставляли с избытком [34].
Такие болезни также нуждаются в достаточно большой популяции, чтобы не исчезнуть, уничтожив всех своих хозяев. Если новая инфекция косит половину, выжившие обретают иммунитет. Для продолжения цикла нужны массы людей и высокий прирост – чтобы вирус мутировал и заражал дальше. Для оспы этот порог – около 300 тысяч человек. Ранние фермерские поселения обеспечивали нужную плотность, делая болезни самоподдерживающимися [35].
Болезни веками косили города. В Лондоне до 1800 года смертность превышала рождаемость. Городу требовался постоянный приток новых людей, чтобы выжить. Во многом это было связано с распространением тифа, сифилиса, холеры и чумы (вызываемой бактерией Yersinia pestis). То же самое верно и для большинства исторических мегаполисов [36].
Большие толпы повышали шансы вспышки и молниеносного распространения заразы. Тому есть доказательства. Анализ 108 неолитических скелетов из Скандинавии выявил чуму у 17 процентов. Около 5200 лет назад три волны чумы пронеслись по этим общинам: первые две – поменьше, третья же оказалась сокрушительной. Ни одна из них не содержала ген, обеспечивающий передачу чумы через блох, а это значит, что такая зараза была гораздо менее распространена, чем более поздняя «Черная смерть», опустошившая Европу. Впрочем, такая напасть могла подорвать первые фермерские общины Европы. Однако вспышки болезней не могут полностью объяснить цикл подъёма и спада, и, похоже, они не играли роли в тех циклах, которые переживали пуэблоанцы [37]. Болезни могли также способствовать оставлению множества других ранних поселений, хотя пока у нас нет доказательств [38].
Высокая плотность населения также может провоцировать конфликты. Археологи-урбанисты используют термин «скалярный стресс», чтобы описать, как концентрация большого количества людей на ограниченном пространстве ведет к росту числа проблем и споров. Даже сегодня уровень некоторых видов преступности растет несоразмерно численности населения. Например, при удвоении населения города количество краж увеличивается более чем в два раза. В данном случае преступность – лишь один из примеров лежащего в основе процесса нарастания конфликтов и разногласий. Теория скалярного стресса предполагает, что людям было необходимо справляться с этим возросшим социальным трением. Это включало как традиционные способы, такие как разделение для формирования новых сообществ (сегментация), так и использование новых или более масштабных ритуалов для восстановления чувства единства. Другие исследователи полагают, что в качестве новаторского подхода была выбрана иерархическая организация общества [39].
Скалярный стресс даёт одно из возможных объяснений циклам подъёма и спада, которые мы наблюдаем у ранних земледельцев. Действительно, одно исследование первых земледельцев Европы показало, что простая модель конфликтов, зависящая от плотности, хорошо соответствует записи подъёмов и спадов. Однако это неубедительное объяснение того, почему люди покидали ранние европейские фермы или поселения пуэблоанцев именно тогда, когда неравенство и иерархия начинали укореняться. Более того, происходя из текучих цивилизаций охотников-собирателей, мы уже эволюционировали, чтобы постоянно иметь дело с чужаками. Гораздо большим изменением, с которым мы теперь столкнулись, было то, что мы больше не были равными [40].
Мы видим тот же паттерн во многих из этих первых крупных поселений.
V. Отвергнутые эксперименты II: Голосование ногами и огнём
Абортированные Голиафы в Евразии – Отказ от первых Голиафов Америки – Забытые пирамидальные города Северной Америки – Забвение экспериментов – Уход от истории
АБОРТИРОВАННЫЕ ГОЛИАФЫ В ЕВРАЗИИ
Не только земледелие развивалось рваными, прерывистыми рывками. То же самое происходило с появлением городов и Голиафов по всему миру. Города – это постоянные поселения с густонаселёнными анклавами, где люди выполняют разные социальные и экономические роли: торговцев, пекарей, воинов. Первые крупные земледельческие общины и первые города формировались медленно, а потом часто рушились похожим образом. И это были не случайные катастрофы, отбрасывавшие волну прогресса назад. Нет, эти ранние крахи выглядят как осознанный срыв эксперимента, который пошёл не так [1].
Антропогенные холмы разбросаны по всему миру – бугры, вздымающиеся из пустынь и равнин. В них таятся настоящие исторические сокровища. В археологии их называют «теллями» (tells): холмы, построенные из обломков былых поселений. Слой за слоем – мусор, руины зданий, осадочные отложения – спрессованы в округлое наследие давно ушедших общин, как в Тепе-Гавра. Только на Ближнем Востоке таких теллей тысячи. Некоторые так и не были раскопаны. Другие застроены заново. Многие – руины поселений, общин, городов и деревень, возведённых до появления первых государств мира (рис. 13).
Рисунок 13 – Заброшенные эксперименты по всему миру
Один из самых известных – Чатал-Хююк в современной Южной Турции. Этот поселок слыл крупнейшим в мире на тот момент. Около 9000 лет назад там ютилось 7–8 тысяч человек на жалких 10 гектарах земли. Это было превосходным фракталом переполненных, почти идентичных домов из сырцового кирпича. Каждое жилище служило домом, храмом и склепом. Семьи спали на платформах с останками предков – часто с их сохранёнными черепами, моделированными под лица живых. Дома лепились так плотно, что вход часто был только через отверстия в крышах – по лестницам прямо в обитель. Жители сеяли пшеницу, ячмень, чечевицу, горох, разводили коз и овец, дополняя это собирательством. Нарушая стереотипы о земледелии, мужчины и женщины, по-видимому, обладали равным статусом, не было стен, укреплений или следов войн [2].
Самое поразительное в Чатал-Хююке – его равенство. Дома схожи по размеру, почти нет признаков классового разрыва, административных или правительственных построек. Иэн Ходдер, глава раскопок, назвал его «просто очень, очень большим селом», которое «довело идею эгалитарной деревни до предела» [3]. Это был не город, но поселение, и оно процветало тысячу лет – пока что-то не сломалось.
В середине VII тысячелетия до н.э. равенство между домами подошло к своему концу. Появились огромные комплексы, затмевавшие прежние и соседние. Различия в размерах домов драматически увеличились, неравенство удвоилось: коэффициент Джини (классический показатель диспропорций) подскочил с 0,206 в 6650 до н.э. до 0,499 к 6300 до н.э. Это скачок круче, чем при сопоставлении равенства Нидерландов и перекосов Бразилии. Общие пиршества и коллективные ритуалы сошли на нет. Животных, прежде, видимо, державшихся сообща, всё чаще прибирали к рукам частные владельцы [4].
Это, по-видимому, не было воспринято как желанное изменение. Около 6400–6300 гг. до н. э. северная часть Чатал-Хююка была внезапно оставлена. Южная сторона продолжала существовать ещё примерно 400 лет, хотя и её население постепенно сокращалось. В этот период также возрос уровень насилия. На всей территории поселения было найдено множество черепов со следами заживших переломов, а также глиняные шары, которые метали из пращи [5]. На оставление поселения могли повлиять и другие факторы: от климата, становящимся всё более сухим, до экологической деградации. Нет свидетельств ни единственного великого погрома, ни бунта, ни уничтожающего пожара. Вместо этого происходил постепенный отток жителей, пока поселение окончательно не было покинуто около 6000 г. до н. э. (рис. 14) [6].
Рисунок 14: Хронология Чатал-Хююка
Постепенное угасание (fade-out) примерно с 6250 г. до н. э. отражает длительный спад. Этот термин используется, когда существуют конкурирующие датировки момента коллапса общества и/или явные признаки значительного ухудшения ещё до него.
Похожая картина наблюдается и дальше – в Африке. Дженне-Джено – один из древнейших городских комплексов на континенте. Это был древний город, расположенный в плодородной пойме дельты Нигера на территории современного Мали. Впервые он был заселён около 250 г. до н. э. и на протяжении веков вырос в крупный африканский мегаполис. К 800 г. н. э. около 50 000 человек жили на расстоянии дневной прогулки друг от друга, сосредоточенные вокруг городского центра площадью 42 гектара. В этом комплексе не было ни дворца, ни площади, ни общественных зданий – вместо этого он представлял собой лабиринт переплетённых улиц и соединённых дворов. Как и в Чатал-Хююке, здесь нет признаков социальной стратификации или неравенства. И как в Чатал-Хююке, жители Дженне-Джено не были исключительно земледельцами, скотоводами или собирателями: их рацион включал рыбу, скот и африканский рис. Похоже, что изначально поселение использовалось сезонно, прежде чем группы начали оседать постоянно и специализироваться. Гончары, кузнецы, рыбаки, ремесленники и скотоводы жили бок о бок [7].
Более тысячи лет Дженне-Джено оставался равноправным. Затем, около 900 г. н. э., было возведено первое монументальное сооружение – стена вокруг городского центра, построенная в то время, когда транс-сахарские торговые пути начали открывать новые возможности для накопления богатства. Первые признаки роста богатства и власти одновременно указывают и на начало упадка Дженне-Джено [8].
Примерно через столетие начался процесс его запустения. Почти две трети поселения вокруг центрального холма были покинуты. Некоторые семьи переселились за городскую стену, но большинство разошлось по меньшим самодостаточным деревням. Вождь занял центральный холм и построил дворец. В 1180 г. н. э. он принял ислам и перенёс свою резиденцию в расположенный неподалёку Дженне. Это совпало с наводнениями в дельте, которые могли испортить урожаи риса. Однако это также дало вождю возможность порвать с эгалитарной традицией Дженне-Джено – или тем, что от неё осталось. Часть семей последовала за вождём, тогда как остальные растворились в сельской местности [9].
Похожая, но в то же время несколько иная динамика наблюдается примерно в 11 000 километров к востоку – в северном Китае. Там город Таоси является местом одного из самых ранних восстаний. Около 2300 г. до н. э., за столетия до появления первых китайских государств, укреплённое поселение площадью 60 гектаров переросло в город почти в пять раз больше. Жилые районы и погребения были чётко разделены: бедные были отделены от богатых. Богатые захоронения содержали сотни лакированных сосудов, нефритовые топоры и следы роскошных пиршеств. Город был окружён стенами, пересечён дорогами и украшен монументами [10].
Около 2000 г. до н. э. городская стена была разрушена до основания. Ритуальные площадки на юге были заброшены, элитные кварталы переоборудованы в мастерские по изготовлению каменных орудий, царские гробницы и памятники разрушены, а бывший дворец заняли простые жители, окружив его мусорными ямами. Это был очевидный акт восстания [11]. Лишённый стен, город увеличился в размерах и численности населения. Некоторые археологи отмечают, что «город явно утратил статус столицы и находился в состоянии анархии» (в других местах это описывается как «коллапс и хаос») [12]. Тем не менее он продолжал расти и процветать ещё два столетия в этом, казалось бы, нестабильном состоянии.
Таоси начинался как Голиаф, прежде чем был свергнут. Город возродился на руинах правящего класса и просуществовал ещё двести лет. Конечно, жизнь изменилась: монументы, дворцы и усадьбы больше не поддерживались. Но это не означало ухудшения жизни людей. Дворцы превратились в ветшающие тени прежнего величия, но в них жило больше людей, а бывшие усадьбы стали производить практичные каменные орудия вместо того, чтобы служить роскошным жилищем знати.
Каждый из этих случаев уникален. Дженне-Джено и Чатал-Хююк имели эгалитарное происхождение, тогда как Таоси изначально был Голиафом. Однако есть и сходства: во всех случаях наблюдаются признаки либо восстания, либо ухода жителей как реакции на неравенство и централизацию. В некотором смысле это напоминает стратегии «контрдоминирования», характерные для сообществ охотников-собирателей: изгнание претендента на власть превращается в уход от уже установленных правителей, а убийство доминирующего индивида масштабируется до массового восстания. В Дженне-Джено и Чатал-Хююке люди «голосовали ногами», тогда как жители Таоси «голосовали огнём».
Такие уходы не были редкостью. Мы наблюдаем их не только в Евразии, но и по другую сторону Атлантики – в Америке.
ОТКАЗ ОТ ПЕРВЫХ ГОЛИАФОВ В АМЕРИКЕ
Каменные головы с жуткими, безвековыми глазами отмечают землю древнейшего города Мезоамерики. Сегодня это кладбище базальтовых лиц. Самые крупные из них весят 40–50 тонн – поистине колоссальные сооружения.
Эти головы были созданы ольмеками – первым Голиафом Мезоамерики. Их столицей был Сан-Лоренсо (мы не знаем, как сами ольмеки его называли), расположенный на соляном холме, возвышавшемся почти на пятьдесят метров над равнинами восточно-центральной Мексики. Драгоценной вершиной этой «горы» был «Красный дворец» – обширный земляной храм, окрашенный в ржаво-красный цвет гематитом и поддерживаемый массивными базальтовыми колоннами. Отсюда правители ольмеков устраивали пиры с обильным количеством кукурузного пива, чтобы легитимировать и укреплять свою власть над простыми людьми, жившими на склонах и равнинах внизу [13].
Однако Сан-Лоренсо не начинался ни с дворца, ни с гигантских каменных голов, ни с пиров. За 800 лет до этого место было заселено полукочевыми охотниками-собирателями, которые строили искусственные насыпи в поймах, превращая их в «островные» жилища во время наводнений. Сам город, по-видимому, изначально был церемониальным центром. По мере роста населения ритуалы становились всё более значимыми как способ объединения крупных групп. Больше ритуалов означало больше выращиваемой кукурузы. Именно в этот период, который археологи называют фазой Чичаррас (1250–1150 гг. до н. э.), начала формироваться элита, и стартовало строительство Красного дворца. Требование к простым людям выращивать всё больше кукурузы для ритуалов, по-видимому, противоречило их прежним традициям охоты и собирательства, что усиливало напряжение между ними и элитами. Вскоре после пика своего могущества, около 1000 г. до н. э., жители начали постепенно покидать город. Одни расселились по сельской местности, другие переселились в соперничающий город Ла-Вента. По мере упадка Сан-Лоренсо усиливалась нестабильность. Многие из гигантских каменных голов были изуродованы и закопаны, что свидетельствует о насильственном отторжении власти элиты и её символов. К 400 г. до н. э. город превратился в мавзолей обезглавленных базальтовых лиц, погружающихся в грязь.
Подобное было не редкостью в Мезоамерике, хотя некоторые ранние поселения существовали значительно дольше [14]. Например, сосед Сан-Лоренсо – Монте-Альбан. Около 1500 г. до н. э. земледельцы начали постоянно селиться в разных частях долины Оахака на юге Мексики. Спустя тысячелетие на центральном холме, почти в двух километрах над уровнем моря, возникло новое поселение, господствующее над равнинами. Его создатели выровняли вершину холма, создав огромную церемониальную площадь размером примерно 150 на 300 метров – достаточно большую, чтобы вместить небольшой город для проведения ритуалов. Там же находилось длинное узкое каменное поле для игры в мяч – популярной мезоамериканской игры, где команды пытались провести мяч через кольца соперников, используя бёдра [15]. Со временем тысячи людей стекались в растущий город Монте-Альбан. Они жили в домах из высушенного глиняного кирпича (адоба), питались горячими кукурузными лепёшками, пользовались инструментами из привозного обсидиана и всё чаще воевали с соседями. К 150 г. до н. э. это был город с населением около 17 000 человек, с ирригационными каналами и памятниками, прославляющими успешные набеги.
Удивительно, но город оставался относительно равноправным. Нет признаков центрального дворца, накопления личного богатства, централизованных запасов пищи, значительных различий в размерах жилья или прославляющих правителей изображений. В период с 500 до 100 гг. до н. э. наиболее близким к «рекламе» правителя является каменное изображение фигуры в маске, ведущей ритуальную процессию. Возможно, правители и элиты существовали, но они оставались во многом «безликими». Затем ситуация начала постепенно меняться [16].
В VII веке н. э. неравенство стало расти [17]. Правители начали возводить резные каменные изображения, отображающие генеалогию и браки – способ демонстрации наследственного престижа. Монте-Альбан утратил свой коллективный характер. В конце концов население стало покидать город. Два ведущих археолога Монте-Альбана, Гэри Фейнман и Линда Николас, предполагают, что простые жители могли просто «проголосовать ногами» [18].
В Мезоамерике существовал и ещё более крупный городской центр. На окраине современного Мехико находятся руины города, возникшего около 100 г. н. э. и увенчанного гигантскими пирамидами. Мы не знаем его первоначального названия, но спустя 700 лет после его распада ацтеки назвали его Теотиуакан – «место богов». Это был доколумбов мегаполис с населением, возможно, до 100 000 человек и площадью около двадцати квадратных километров.
Между 100 г. н. э. и 550 г. н. э. Теотиуакан, по-видимому, был спланированным городом. Он делился на кварталы, его ось север–юг была известна как Дорога мёртвых, а ось восток–запад обозначалась более прозаично – Восточной и Западной улицами. Город был обрамлён тремя гигантскими сооружениями: Пирамидой Солнца, Пирамидой Луны и Пирамидой Пернатого змея. Несмотря на обилие монументов, нет явных признаков централизованной иерархии или изображений, где один человек подчиняет другого. Жители, по-видимому, знали письменность майя и сапотеков, но почти не использовали собственную, за исключением редких знаков на фресках [19].
Неясно, начинался ли Теотиуакан как олигархия царей или как некое коллективное устройство. Однако ясно, что он претерпел резкие изменения. Эти изменения произошли вскоре после строительства Пирамиды Пернатого змея около 200 г. н. э., сопровождавшегося жертвоприношением примерно 200 человек. Большинство из них были чужаками; перед смертью им связывали руки за спиной. Несмотря на эту массовую казнь, сама пирамида просуществовала недолго. Примерно через пятьдесят лет она была осквернена: подношения разграблены, статуи пернатых змеев разрушены и сброшены на землю, а остатки сооружения перекрыты платформой. Такая практика разрушения, повреждения и последующего захоронения или сожжения объектов была распространена в Мезоамерике и известна как «ритуал завершения». Её целью было разорвать сакральную связь между местом или предметом и божеством.
После «завершения» Пирамиды Пернатого змея новые пирамиды больше не строились, и человеческие жертвоприношения прекратились. Вместо этого ресурсы и усилия были направлены на обновление города. По всему Теотиуакану возводились крупные каменные многоквартирные комплексы. В этих зданиях жили не только богатые, но и широкие слои населения. Каждое такое жилище имело хорошо оштукатуренные стены и потолки, внутренние системы водоотведения и вмещало около сотни человек. Мы не знаем, как именно осуществлялось управление, однако оно, по-видимому, не было строго иерархическим (по крайней мере, это не отражено в искусстве, письменности или архитектуре). Наиболее вероятно, что существовала децентрализованная система управления, распределённая между примерно двадцатью «комплексами трёх храмов», каждый из которых курировал около сотни жилых блоков. Хотя знать и элиты, вероятно, сохранялись, уровень экономического равенства в городе был поразительно высоким. Предварительные оценки, основанные на размерах домов, предполагают, что неравенство доходов было менее чем вдвое ниже, чем в современной Дании [20].
Однако это не продлилось долго. В поздний период существования Теотиуакана укреплённые жилые комплексы становились всё более изолированными. Каждый из них развивал собственные торговые связи с внешними регионами и контролировал точки доступа. Город постепенно превратился в совокупность «закрытых сообществ». Появляется всё больше признаков имущественного неравенства. Около 500 г. н. э. город был охвачен пламенем. Более 150 зданий были сожжены, включая почти все постройки на Дороге мёртвых. Храмы, пирамиды и общественные здания были разрушены, изображения богов уничтожены, а в дворцах происходили массовые убийства. Признаков внешнего вторжения не обнаружено. Есть данные о засухе, но она, судя по всему, наступила уже после великого пожара. Поэтому происходящее, скорее всего, было результатом внутреннего восстания и борьбы элит. Детали остаются неясными: археологи предполагают, что это мог быть либо мятеж «средних элит» (богатых или лидеров районов), либо конфликт между различными элитными группами, либо массовое восстание, либо сочетание всех этих факторов. Одно известно точно: это была систематическая кампания по уничтожению ритуального центра города [21].
В течение следующего столетия население сократилось примерно наполовину. Город фактически был покинут, хотя некоторое время ещё существовал. В эпиклассический период (550–850 гг. н. э.) население уменьшилось до 30 000 человек или меньше, поскольку люди уходили в окружающие холмы и горы. Теотиуакан так и не восстановился.
Свидетельства миграции и революций обнаруживаются и в других регионах, например, в Андах Южной Америки. Показателен крах позднего города Тиуанако (ок. 500–1000 гг. н. э.) [22]. Основанный на берегах озера Титикака в западной Боливии, Тиуанако изначально был относительно равноправным поселением. По мере роста до города с десятками тысяч жителей в нём постепенно усиливались неравенство и иерархия. Возводились массивные каменные монолиты, изображающие представителей высшего статуса. Общественные церемониальные пространства начинали ограждаться. Сельские территории, ранее управляемые локально и обеспечивавшие город продовольствием, переходили под централизованный контроль [23]. Это приводило к чрезмерной эксплуатации земли, ресурсов и людей [24]. К 800 г. н. э. Тиуанако стал Голиафом и оставался таким ещё около двух столетий. Затем, в течение нескольких десятилетий, он распался. Монументальные сооружения, такие как Врата Солнца, были повалены, а сосуды для хранения разбиты – всё это носит признаки революционного разрушения. Люди, покинувшие город, отвергли прежнюю элитарную культуру. В керамике посттиуанакского периода исчезают характерные символы имперской власти, такие как «Фронтальное божество» и «Голова пумы». Новые, более мелкие сельские сообщества сохраняли многие ритуалы, но теперь они проводились в открытых, коллективных пространствах. Похоже, что покинувшие Тиуанако сознательно отвергали прежнюю власть и авторитет элиты [25].
Тиуанако и Сан-Лоренсо испытывали дополнительное давление из-за климатических изменений: их сельскохозяйственные системы были уязвимы к засухам. Упадок Сан-Лоренсо совпал с длительным засушливым периодом. Переселение из Тиуанако и политическая реорганизация также, вероятно, происходили на фоне засухи, что подтверждается колебаниями уровня воды в озере Титикака. Примечательно, что после ухода из Тиуанако люди стали полагаться на более гибкое сочетание рыболовства, охоты, собирательства и скотоводства [26].
Это не исчерпывающее описание всех подобных случаев в Южной и Центральной Америке. Признаки восстаний обнаруживаются по всему Андскому региону, особенно на территории современного Перу, включая культуры Уари (ок. 600–1000 гг. н. э.), Моче (100–700 гг. н. э.) и ритуальный центр Пукура [27]. Во всех этих примерах прослеживается общая закономерность (см. рисунок 15) [28]: по мере усиления неравенства и иерархии люди восставали или покидали города. Эта картина напоминает процессы, происходившие за тысячи километров – в Чатал-Хююке, Дженне-Джено и Таоси [28]. Это были не просто случаи упадка или мятежа. Люди фактически отказывались от того, что мы склонны считать «естественным» ходом истории – от урбанизации, земледелия и государственности.
Рисунок 15 – Неравенство и коллапс ранних Голиафов
ЗАБЫТЫЕ ПИРАМИДАЛЬНЫЕ ГОРОДА СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ
Первые европейские исследователи часто изображали завоёванные ими земли как пустынную дикую территорию, населённую дикими животными и ещё более «дикими» людьми. В Северной Америке они игнорировали следы более урбанизированных и централизованных обществ, занимавшихся земледелием и строительством монументов. Пуэбло на юго-западе современных США были не единственными доевропейскими земледельцами и строителями на континенте. Европейские колонизаторы сталкивались с остатками многочисленных древних городов и поселений, выстроенных вокруг огромных плоских пирамид из земли. Они либо приписывали их влияние испанцам, либо считали, что их создал некий более «развитый» народ, предшествовавший коренным американцам. При этом игнорировался тот факт, что территория современных Соединённых Штатов когда-то была усеяна городами земледельцев коренных народов – и все они пришли в упадок ещё до прибытия европейцев.
Около тысячи лет назад среди разрозненных сообществ охотников-собирателей возник город с гигантскими земляными храмами и могущественным жречеством. Это была Кахокия – первый город на территории США. До неё существовали деревни без явных признаков войн и с возможными элементами коллективного управления, например длинные дома, которые могли служить местом собраний для нескольких десятков человек. Около 900 г. н. э. в регион была привнесена кукуруза, постепенно занявшая ключевое место в рационе местного населения. Немногим более века спустя произошёл своеобразный «взрыв» роста Кахокии: население соседних деревень переселялось в этот центр. Судя по всему, Кахокия была церемониальным центром, а жертвоприношения составляли часть её ритуальной практики. Однако, какие бы функции она ни выполняла, они оказались недолговечными [30]. Как уже отмечалось ранее, Кахокия была покинута и превратилась в мрачное болотистое пространство с разрушенными пирамидами [31].
Тысячу лет назад территория США была покрыта сетью городских центров и формирующихся Голиафов, построенных вокруг массивных земляных сооружений. В северной Алабаме находится Маундвилл – комплекс из двадцати восьми плоских насыпей, где проживало, возможно, до 10 000 человек. По южным Аппалачам (север Джорджии и прилегающие районы Алабамы, Теннесси и Южной Каролины) разбросаны десятки подобных мест. Рядом с земледельческими сообществами пуэбло на юго-западе жили хухугам (ранее известные как хохокам), которые также строили плоские пирамиды для общественных ритуалов. У них были площади и игровые поля, сходные с мезоамериканскими городами, такими как Сан-Лоренсо. Всё это они создавали в пустыне современной Аризоны, используя разветвлённые системы ирригационных каналов. Таким образом, на виду, но долгое время незамеченными, существовали многочисленные Голиафы Северной Америки [32].
Несмотря на значительные расстояния между ними, эти поселения имели много общего. Все они возникли примерно в одно и то же время: строительство в Маундвилле и Кахокии началось около 1000 г. н. э., а в культурах хухугам – в период 1050–1150 гг. н. э., вероятно, благодаря благоприятным климатическим условиям. В 950–1250 гг. н. э. в северном полушарии наблюдался необычный тёплый период, известный как Средневековый климатический оптимум, что способствовало развитию сельского хозяйства и росту населения. Как и у пуэбло, экономическая основа всех этих обществ строилась на «трёх сёстрах» – кукурузе, бобах и тыкве. Архитектурно города хухугам, Маундвилл и поселения северной Джорджии во многом напоминают города майя и ацтеков – с плоскими пирамидами и крупными площадями (пуэбло являются заметным исключением). У хухугам также существовала игра в мяч, сходная с той, что практиковалась в Сан-Лоренсо и Монте-Альбане.
Многие элементы этих обществ, по-видимому, были заимствованы из Мезоамерики. «Три сестры» впервые культивировались именно там, а затем распространились по торговым путям коренных народов через пустыни юго-запада США и далее по Северной Америке вплоть до Канады. Эти же пути могли переносить не только продукты и предметы, но и идеи: рассказы о городах, прямоугольных игровых полях, могущественных религиозных правителях, укреплявших свою власть через жертвоприношения. В то же время некоторые практики, такие как строительство земляных насыпей, возникли независимо: самые ранние пирамиды из земли в Америке датируются около 3500 г. до н. э. и находятся в северо-восточной Луизиане. Тем не менее многие другие элементы – аграрные практики, ритуалы, символика – действительно демонстрируют влияние Мезоамерики, хотя в Северной Америке они были переосмыслены и объединены в уникальные формы социальной организации [33].
Развитие этих центров следовало уже знакомому сценарию. Маундвилл начинался как небольшое поселение с разрозненными насыпями. Спустя два века здесь появились два крупнейших храмовых комплекса, центральная площадь и защитная стена. Вскоре появляются признаки религиозной элиты, получающей дань в виде пищи от окружающих деревень. В пирамидах обнаруживаются богатые захоронения с украшениями и костюмами [34]. Однако в течение следующих двух столетий население постепенно покидало Маундвилл, возвращаясь в сельскую местность. Стены больше не ремонтировались, а многие пирамиды приходили в запустение. Город с населением до 10 000 человек превратился в чисто церемониальный центр, где жили лишь немногие элитные семьи. К концу XVI века все пирамиды были окончательно оставлены. Точные причины этого упадка неизвестны, но трудно не заметить закономерность: рост неравенства сопровождался оттоком населения [35].
Примерно в 2500 километрах к западу, среди зелёных долин и выжженных солнцем пустынь юга Северной Америки, находится пустыня Сонора. Здесь народ хухугам строил небольшие открытые округлые платформы для общественных мероприятий и церемоний. Рядом с ними располагались открытые площадки для игр в мяч. Десятки подобных поселений, сосредоточенных вокруг насыпей и «стадионов», были разбросаны вдоль реки Гила, образуя сеть процветающих городов, расположенных на расстоянии однодневного перехода друг от друга. Коренные народы фактически создали оазис в засушливом регионе юго-запада США [36].
Затем ситуация начала меняться. По мере роста населения многие поселения объединялись в более крупные города. Округлые насыпи становились выше, круче и превращались в плоские ступенчатые пирамиды. Общественные «стадионы» опустели – игры, по-видимому, закончились. На вершинах этих сооружений начали появляться богатые резиденции, возвышавшиеся над городом. Представителей элиты стали хоронить иначе – в отдельных глинобитных саркофагах.
Около 1300 г. н. э. вождь хухугам по имени Сивани, вероятно, управлял древним пустынным мегаполисом с пирамидами и ирригационной системой площадью около 60 квадратных километров, снабжавшей водой ещё пять городов, а также укреплением, которое испанцы позже назовут Каса-Гранде. Однако к концу века города и деревни в значительной степени опустели. Ирригационные системы вышли из употребления, каналы перестали поддерживаться. Исследователи указывают на множество возможных причин упадка – болезни, засухи, конфликты, перенаселение и экологическое истощение [37]. В итоге хухугам отказались от своих городов и централизованной власти, перейдя к более устойчивым малым сообществам [38].
В других регионах наблюдались циклические подъёмы и падения, напоминающие динамику у пуэбло. «Мини-Голиафы» в Аппалачах возникали, существовали одно-два столетия, а затем сокращались и исчезали. Свидетельства первых испанских завоевателей, археологические находки укреплений и следов войн, а также исследования аналогичных обществ позволяют сделать некоторые выводы. В этих небольших «государствах» воины и лидеры конкурировали за статус, что приводило не только к внутренним конфликтам элит, но и к войнам с соседями. В некотором смысле войны были продолжением борьбы элит – стремлением к власти и престижу через насилие, масштабированным с уровня отдельных людей до уровня целых групп. Существенную роль играли также слабый контроль над населением, склонным к миграции, и периодические восстания. Подобные проблемы – конкуренция элит, войны, нестабильность и последующее запустение – были типичны для вождества, иерархических обществ охотников-собирателей и Голиафов, ещё не оформившихся в полноценные государства [39].
Во всех этих случаях (как и у пуэбло, калуса и народов северо-западного побережья) наблюдается сходный процесс. Формируется небольшая жреческая элита, которая начинает доминировать над остальными. Свою власть она демонстрирует разными способами: иногда относительно безобидными – через пиры и роскошные погребения, а иногда более тревожными – через рабство и человеческие жертвоприношения. Многие археологи рассматривают такие «тайные общества» как одну из ранних моделей захвата власти. Закрытые группы, претендующие на особое знание и навыки, использовали своё религиозное преимущество для давления на других, укрепления политической власти и накопления ресурсов. Когда появлялись ресурсы, подлежащие перераспределению или захвату, эти структуры объединяли контроль над информацией, насилием, авторитетом и материальными благами [40].
Все эти общества Северной Америки объединяет ещё одна важная черта: их упадок произошёл примерно в одно и то же время. Потепление способствовало созданию излишков, на которых строились города и пирамиды. Однако последующее похолодание, по-видимому, сыграло ключевую роль в их крахе. Закат Кахокии, Маундвилла, обществ пуэбло и хухугам совпадает с окончанием Средневекового климатического оптимума и началом Малого ледникового периода (ок. 1250–1850 гг. н. э.). В северном полушарии произошла серия похолоданий, в некоторых регионах температура снизилась примерно на 1°C. В ряде случаев климатические изменения, по-видимому, сыграли решающую роль: стремительный рост Кахокии совпал с одним из самых влажных полувековых периодов за последнюю тысячу лет, тогда как запустение сельскохозяйственных комплексов происходило в условиях продолжительных засух [41].
Рисунок 16 – Хронология первых Голиафов Северной Америки
Наиболее показательно то, как этот период зарождения городов и урбанизма запомнился последующим поколениям. Он не вызывал тёплых чувств. У коренных народов этих регионов и сегодня существуют устные традиции – истории, передаваемые из уст в уста, – в которых это время описывается как эпоха восстаний против деспотов, злоупотреблявших властью. Современные пуэблоанцы вспоминают крах Чако как реакцию на чрезмерную концентрацию власти в руках правителей. В версии навахо рассказывается о некоем чужаке по имени «Великий Игрок» (или Нокойлпи), который пришёл к пуэблоанцам. Он вызывал их на игры и настолько последовательно побеждал, что в итоге завладел значительной частью их имущества, а также их мужчинами, детьми и женщинами. Затем он обманом заставил остальных пуэблоанцев построить Чако-Каньон, пообещав, что вернёт им имущество и людей. В конце концов народ объединился с группой богов и сверг его [42].
Чероки, чья территория охватывает значительную часть курганных земель северной Джорджии, Алабамы и Теннесси, вспоминают, что некогда ими правила Ани-Кутани – наследственная тайная община, построившая пирамиды, вокруг которых были сосредоточены заброшенные ныне города. Эти правители стали высокомерными и угнетающими, а в некоторых версиях даже превратились в каннибалов. Народ презирал этих тиранов, но также боялся их и потому молча терпел свою участь. В конце концов люди подняли восстание и уничтожили строителей курганов [43].
Потомки народа о’одхам – строителей пирамид Хухугам – связывают падение этих ранних городов и пирамид с конфликтом между культурным героем Старшим Братом и правящим жреческим сословием того времени. Жрецы возгордились, утверждая, что знают больше, чем Старший Брат. Они оскорбили его и, вместо того чтобы извиниться, несколько раз пытались его убить. Старший Брат ответил, собрав войско из обездоленных. Когда повстанцы подошли к Каса-Гранде, они пели: «Вон стоит обречённое жилище. Вокруг пуэбло мечется испуганный вождь». Вождь бежал и больше не вернулся [44].
Есть, разумеется, и Кахокия, которую коренные американцы предпочли вовсе не вспоминать.
Коренные народы не просто отказались от своих элит и городов; они организовали свою жизнь так, чтобы не допустить их повторного появления. Жители Маундвилла, Кахокии и Хухугама расселились по меньшим поселениям и фермам. По всему бассейну Миссисипи такие поселения нередко всё ещё имели курганы, но они, как правило, были меньше, открыты и использовались для общественных церемоний. Потомки о’одхам начали строить новые стадионы, где проводились игры с мячом, в которых участвовали женщины. Некоторые небольшие курганные мини-королевства всё же сохранялись вдоль Миссисипи, например у натчезов (Netchez) и туник (Tunicas) в нижнем течении реки (на территории современных Арканзаса, Луизианы и Миссисипи), однако они были гораздо меньше и реже, чем прежде.
Религия стала более децентрализованной: жрецы больше не управляли городами и обрядами. Духовность и медицина превратились в более общие, общественные практики. Чероки заменили легендарных Ани-Кутани индивидуальными целителями и колдунами. Хухугам перестали хоронить элиту в глинобитных саркофагах – вместо этого они кремировали всех умерших. Вероятно, жрецы Кахокии, Маундвилла и Хухугама оправдывали свою власть эксклюзивным доступом к ритуалам и сверхъестественному. Теперь же эти общества перестраивали религиозные практики так, чтобы подобное неравновесие больше не могло возникнуть и быть использовано.
Лидеры в Северной Америке продолжали существовать и в последующие столетия после падения Голиафов. Однако такие сообщества, как правило, представляли собой демократические иерархии с жёсткой системой сдержек и противовесов. В каждом городе чероки существовали советы мужчин и женщин, а родовые кланы распределяли своих членов по разным поселениям, служа противовесом советам и вождям. Большинство коренных американцев – и мужчины, и женщины – участвовали в принятии важных решений, например о начале войны. Иногда собирались большие собрания, чтобы достичь консенсуса. Эти децентрализованные политические сети удерживались вместе благодаря взаимному обмену дарами, торговле и, в некоторых случаях, совместному распределению пищи. Дипломатические союзы, такие как конфедерации различных народов (например, хауденосауни, или ирокезы), позволяли объединять людей в более крупные группы, не концентрируя чрезмерно власть.
Большинство этих рассредоточенных, более равноправных обществ стали в большей степени полагаться на охоту и собирательство и в меньшей – на земледелие. После Хухугама народ тохоно о’одхам («люди пустыни») получал менее 20 процентов калорий из сельского хозяйства, а хиа-цед о’одхам (Hia-Ced O’odham)– ещё меньше. Эти системы не были идеальными: сохранялись войны, страдания, а также определённое неравенство и иерархия. Тем не менее трудно считать такое устройство хуже того мира, который существовал до краха. Для большинства людей это означало более здоровое питание, больше движения и освобождение от угрозы быть обезглавленным и брошенным в неглубокую могилу под земляной пирамидой. Есть веская причина, по которой последующие поколения стремились не допустить возрождения Голиафа [45].
Такой способ организации, направленный на предотвращение возвращения Голиафа, был также обусловлен климатом. Более холодные и засушливые условия Малого ледникового периода делали создание крупных сельскохозяйственных излишков значительно более трудным. Возможно, именно поэтому калуса и другие иерархические общества охотников-собирателей (опиравшиеся на рыболовство, а не на зерновые культуры) сохранялись вплоть до контакта с европейцами, тогда как аграрные строители пирамид Кахокии и Маундвилла распались и уже не возродились. Климат сыграл против Голиафа [46].
Двенадцать тысяч лет назад наши сообщества изменились вместе с климатом. Однако наша психология – нет. По мере накопления «извлекаемых» ресурсов некоторые люди начинали стремиться доминировать над другими в медленной, затяжной борьбе. Одни принимали новый порядок, многие страдали, восставали или просто уходили. Переход к земледелию, городам и государствам занял тысячи лет, отчасти потому, что ему сопротивлялось множество людей. Это было связано с глубоко укоренёнными психологическими особенностями.
Одной из них было неприятие доминирования. Многие описанные здесь случаи – это не просто коллапсы, но и примеры успешных стратегий противодействия власти (контрдоминирования). Умышленное разрушение элитных монументов и уход (голосование «ногами и огнём») – это более масштабная версия изгнания или устранения выскочки-охотника. Группы, которые объединялись, а затем распадались при возникновении конфликтов, также напоминают более ранние фиссионно-фьюзионные модели поведения. Более того, некоторые исследователи даже описывают подъём и падение «мини-Голиафов» на севере Джорджии как именно такой процесс [47].
Интересно, что многие случаи – такие как Тиуанако, Сан-Лоренсо и Дженне-Джено – противоречат традиционному представлению о том, что государства возникли как необходимое условие для крупномасштабного земледелия и городов. Логика была такова: людям нужны правители и бюрократия для создания стабильного сельского хозяйства, способного поддерживать большое население города. Однако это явно не было обязательным: по всему миру города и крупные ирригационные системы возникали раньше централизованных иерархических структур. И нередко они распадались, когда появлялся доминирующий Голиаф.
Вместо того чтобы люди сознательно и рационально выбирали правителей, а затем города, скорее происходило иное: они развивали земледелие и города (в разной последовательности), а затем иногда «сворачивали» эти социальные эксперименты, когда они оказывались заражены иерархиями доминирования. Вместо того чтобы государства создавались ради ирригации и городов, мы часто наблюдаем обратное: города возникают первыми, элитные группы захватывают и переиспользуют уже существующие системы производства пищи, а затем люди нередко сопротивляются формирующейся иерархии. Это не универсальный процесс. В других регионах мира можно видеть более плавный переход от неравенства к иерархическим городам. Тем не менее история и движение к государствам были гораздо более медленными, хаотичными и вызывающим больше сопротивления, чем принято считать [48].
Кахокия и другие рассмотренные здесь случаи отражают судьбу многих «младенческих Голиафов» не только в Америке, но и по всему миру. Города и поселения часто начинались как эгалитарные сообщества без явных лидеров и с домами примерно одинакового размера. Такие коллективные общества могли существовать чрезвычайно долго: Чатал-Хююк – около двух тысяч лет, а Дженне-Джено и Монте-Альбан – примерно по тысяче лет. (Лишь немногие исключительные империи, такие как Византийская, существовали тысячу лет и более.) Затем неравенство медленно и непоследовательно перерастало в устойчивые формы правления – процесс, который часто сопровождался войнами, укреплениями, централизованным земледелием и человеческими жертвоприношениями. После этого люди уходили. Иногда это происходило мирно, иногда их уход сопровождался разрушением ворот, сожжёнными городами и разбитыми монументами.
Эта тенденция продолжалась тысячелетиями. Граница между Голиафами и окружающими негосударственными обществами была проницаемой. Китайские крестьяне присоединялись к кочевникам севера, римляне переходили к гуннам – люди регулярно и добровольно покидали государства. Когда контроль был слабым, а социальные механизмы принуждения недостаточно развиты, возвращение к периферии было привлекательной альтернативой [49].
Несмотря на общую закономерность, важно учитывать различия. Крах Тиуанако и Кахокии происходил за одно–два поколения, тогда как исчезновение Чатал-Хююка и Сан-Лоренсо растянулось на столетия. Последствия также различались: вокруг Кахокии и бассейна Миссисипи большие территории остались незаселёнными, тогда как в долине Оахака после Монте-Альбана возникли ещё более неравные и авторитарные общества с более богатыми дворцами. Эти различия важны, но они не отменяют общего вывода: ранние Голиафы часто были хрупкими и отвергались. Это видно и за пределами рассмотренных кейсов [50].
Существовали тысячи деревень и поселений в эпоху неолита. Хотя систематически это трудно проверить, есть данные, указывающие на похожую закономерность. В 2023 году археолог Дэн Лоуренс и его коллеги изучили долгосрочные тренды нескольких сотен городских поселений в Юго-Западной Азии за период от 12 000 до 2 000 лет назад. Ожидалось, что самыми устойчивыми окажутся поселения на наиболее плодородных землях. Однако это оказалось не так. Многие наиболее долговечные поселения находились в неблагоприятных условиях. Вместо этого долговечность поселений отрицательно коррелировала с уровнем централизации. Чем выше иерархия, тем ниже устойчивость – независимо от причин (войны или оставление). Ранние поселения были удивительно устойчивыми: их средний возраст в период 12 000–10 000 лет назад превышал 3 000 лет. Затем он снижался по мере роста Голиафов [51].
Эти ранние поселения, возможно, были более эгалитарными, но также значительно более устойчивыми. Однако пока требуется больше данных, чтобы понять, является ли эта закономерность статистически значимой в глобальном масштабе [52].
Если эта тенденция подтвердится, она может распространяться и на более поздние открытия. Лазерное сканирование Амазонии выявило города и поселения с развитой ирригацией, скрытые под лесным пологом. В эквадорской Амазонии 2500 лет назад существовал город из 6000 земляных платформ, на которых могли жить десятки тысяч людей. Эти платформы, как в Кахокии и у майя, были организованы вокруг центральной структуры с поднятой платформой. Их соединяли дороги, самая длинная из которых достигала 25 километров. На юго-западе Амазонии обнаружены урбанистические центры с прямоугольными платформенными насыпями и пирамидами до 22 метров высотой. Эквадорские поселения существовали около тысячи лет, но затем были заброшены в пользу более рассредоточенного образа жизни. Пока причины неизвестны. Но это ещё одно напоминание: путь к урбанизму и сопровождающему его неравенству мог быть обратимым [53].
Однако не все ранние Голиафы были абортированы или заброшены. Некоторые превратились в гораздо более крупные и устойчивые структуры, распространившиеся по всему миру.
VI. Возвышение Голиафа
Новые ресурсы, новые Голиафы – Как избежать Голиафа – Эволюция Голиафов – Наша жертва – Истории подчинения – Гендерный Голиаф – Проигравшие эволюции
В Новой Гвинее XVI века земледелие существовало столь же давно, как и в Египте (примерно с 5000–4500 гг. до н. э.): там выращивали ямс, таро и бананы. Несмотря на это, Новая Гвинея выглядела совершенно иначе, чем Египет. Здесь так и не возникло крупного стратифицированного общества – не говоря уже о фараоне и величественных пирамидах.
В XVII веке на архипелаг Новой Гвинеи была завезена новая культура: крахмалистый оранжевый корнеплод, известный нам как батат. Португальские колонизаторы привезли его в свои индонезийские владения, откуда он распространился благодаря местным торговцам. На какое-то время казалось, что появление батата может привести к формированию местного государства в Новой Гвинее. Новый основной продукт питания вызвал рост сельскохозяйственной продуктивности и демографический взрыв. Люди стали производить и обменивать больше престижных товаров. Однако ни одно сообщество не пошло по пути Египта: государство так и не возникло, а политическая структура осталась раздробленной, представленной конкурирующими общинами [2].
Понимание того, почему одни регионы мира создали устойчивые империи и царства, а другие – нет, требует объяснения не только того, как возникали Голиафы, но и того, как они вырабатывали структуры, позволяющие им сохраняться и избегать распада.
Знаменитый экономист Адам Смит, основатели коммунизма Карл Маркс и Фридрих Энгельс, а также многие работы по «большой истории» предполагали, что сельское хозяйство создало излишки ресурсов, позволившие выделить слой правителей, не занятых производством пищи. Однако ясно, что это лишь часть картины. Мы уже сталкивались с обществами охотников-собирателей, которые формировали иерархии и создавали излишки, не занимаясь земледелием. С другой стороны, Новая Гвинея обладала значительными сельскохозяйственными излишками, но так и не породила государство или крупномасштабного Голиафа.
В мире существовало десять независимых центров зарождения земледелия, и лишь около четырёх из них (Ближний Восток, бассейн Жёлтой реки в Китае, Анды и Мезоамерика) привели к появлению государств (см. рис. 17) [2]. Именно здесь возникли первые «оригинальные» государства (то есть не копировавшие соседей или соперников): Первая династия Египта, Урук в Месопотамии, династия Ся в Китае, Монте-Альбан в Мезоамерике и культура Уари (или, возможно, Тиуанако) в Андах. Первичные государства возникали исключительно в этих центрах производства пищи. Государства стали политическим каркасом для Голиафов, создавая более организованные, стабильные и масштабные общества. При этом все «заброшенные эксперименты», о которых шла речь ранее – от первых земледельцев Европы до городов-пирамид Северной Америки – также опирались на сельское хозяйство. Очевидно, что земледелие является необходимым, но недостаточным условием для возникновения государства [3].
«Топливо Голиафа» (ограниченные возможности ухода, доступные для грабежа ресурсы и монополизируемое оружие) помогает объяснить, почему государства возникли именно в этих регионах, а не, например, в Японии или Новой Гвинее. Для этого требовались: ограниченные возможности покинуть систему, оружие, которое можно монополизировать, и новые ресурсы, доступные для изъятия – прежде всего одомашненные растения и животные. Рост населения и зависимость от земледелия сокращали возможности ухода. Месопотамия была зажата между двумя реками (само название буквально означает «земля между реками»), а Египет – между Красным морем и пустыней Сахара [4].
Однако для контроля над всё более многочисленным населением требовались новые виды оружия [5]. Возникновение первых макрогосударств (занимавших более 100 000 квадратных километров), таких как Аккад в Месопотамии и Древнее Египетское царство, совпало с распространением бронзовой металлургии и появлением ручного оружия, например бронзовых мечей (около 3000 г. до н. э.) [6]. Тем не менее даже этого, вероятно, было бы недостаточно без новых ресурсов, доступных для изъятия после окончания ледникового периода – одомашненных растений и животных [7].
Зерновые культуры являются идеальным ресурсом для изъятия. Пшеница и ячмень (в Месопотамии и Египте), рис и просо (в Китае), кукуруза (в Мезоамерике) имеют регулярные периоды сбора урожая, обладают высокой калорийностью и легко обнаруживаются, конфискуются и транспортируются к правителю. Их трудно скрыть от сборщика налогов, и их сбор нельзя существенно варьировать по времени. Масштабный анализ, охватывающий несколько тысячелетий, показал, что производство культурных зерновых было самым сильным предиктором формирования государств [8]. Другое исследование, посвящённое Европе в период 1300–1700 годов, выявило высокую корреляцию между «наблюдаемыми калориями» (легко видимыми источниками пищи) и силой государства, а также его налоговой базой [9]. В отличие от лосося и других видов рыбы, выращивание зерновых также позволяет поддерживать гораздо более плотные и многочисленные популяции. Современный мир во многом опирается на несколько видов зерновых именно потому, что уже пять тысяч лет назад они были идеальной «налоговой культурой». Как выразился Джеймс С. Скотт: «зерно создаёт государства» [10].
Рисунок 17 - Первые государства и независимые центры производства пищи
Однако дело было не только в зерновых культурах. Одомашненные животные также сыграли важную роль. Крупный рогатый скот, козы и овцы обеспечивали сохраняемый и мобильный источник калорий и белка, а также материалы – шкуры, шерсть, кости и жилы. Лошади способствовали развитию войны и торговли. Крупный рогатый скот и лошади могли значительно усиливать сельское хозяйство. Это особенно заметно при сравнении Мезоамерики и Северной Америки с Евразией. В Евразии неравенство в богатстве достигло гораздо более высокого уровня, чем в Америке, во многом потому, что там были лошади и другие крупные одомашненные млекопитающие (коровы, козы, овцы), тогда как в Америке их не было. Плуги, запряжённые лошадьми или волами, позволяли получать больший излишек и приносили непропорциональную выгоду тем немногим, кто владел землёй и мог их себе позволить. Со временем воины начали использовать лошадей для завоеваний [11].
Новые ресурсы, доступные для изъятия – одомашненные растения и животные – распределялись по миру крайне неравномерно. Это в значительной степени было результатом географической удачи [12]. Китай получил свиней, рис и просо; Месопотамия и Египет – крупный рогатый скот, коз, овец, пшеницу, ячмень и полбу; Мезоамерика – индюков, бобы, тыкву и кукурузу; Анды – лам, альпак и картофель.
Концепция «топлива Голиафа» также помогает объяснить, почему некоторые регионы имели сельское хозяйство, но так и не создали государство. В Новой Гвинее, Западной Африке, Сахеле, Эквадоре и на востоке США существовали одомашненные культуры, но среди них почти не было тех, которые легко изымать. В Новой Гвинее выращивали бананы, которые можно хранить лишь около месяца до порчи. В Эквадоре и на востоке США выращивали тыкву, у которой нет одного чёткого периода сбора урожая – её можно собирать на протяжении нескольких месяцев, что затрудняет налогообложение. Таро, картофель и батат растут под землёй и хранятся всего около 1–6 месяцев; их также можно оставлять в почве после периода сбора. Эти культуры трудно захватить и монополизировать элите.
В противоположность этому, пшеница, рис и кукуруза легко заметны: кукуруза выделяется высокими стеблями, а рисовые поля и золотые пшеничные нивы трудно не заметить. Все они требуют значительного труда, имеют предсказуемые сроки сбора и могут храниться годами или даже десятилетиями при подходящих условиях. Такие культуры, как кукуруза, рис, пшеница и ячмень, обладают высокой «изымаемостью» (см. таблицу 2) [13].
Таблица 2 – Изымаемость различных культур
Хотя в Западной Африке и Сахеле были более «изымаемые» ресурсы, такие как африканский рис и жемчужное просо, там отсутствовали одомашненные животные и наблюдалась низкая плотность населения. География – равнинные побережья и холмистые внутренние районы – обеспечивала множество возможностей для ухода. В конечном итоге в западном Сахеле всё же возникла рисоводческая Ганская империя (300–1050 гг. н. э.), вероятно, под влиянием контактов с другими государствами [14].
В северной Японии просо появилось поздно (около 689–1015 гг. н. э.) и уже после распространения риса [15]. Именно рис стал основой для формирования элит и последующей империи. Точная дата возникновения японского государства окутана мифами, однако считается, что нынешний император Японии (Нарухито) принадлежит к непрерывной династической линии, ведущей своё начало примерно с 500 г. н. э.
Восточная часть Северной Америки находилась на пути к созданию государства в районе Кахокии, прежде чем этот процесс прервался. Даже тогда города с пирамидальными насыпями возникли лишь после заимствования кукурузы из Мезоамерики. В период Малого ледникового периода условия ухудшились, и ресурсов стало недостаточно для поддержания и налогообложения крупных плотных популяций, что затруднило восстановление Голиафов. Кроме того, Северная Америка предлагала множество возможностей для ухода.
Тем не менее падение Кахокии, Маундвилла, культуры хохокам и пуэблоанцев не означает, что в Северной Америке не могло возникнуть собственное государство. Напротив, по всему миру процесс государственного строительства был длительным, занимал столетия или тысячелетия и сопровождался множеством неудач. Между распадом первых Голиафов Северной Америки (около 1250–1350 гг. н. э.) и прибытием европейских завоевателей (примерно 1530-е годы) прошло менее двух столетий. На побережье европейцы встретили народ калуса, а в глубине континента, в бассейне Миссисипи, – несколько небольших «мини-королевств» с курганами. Если бы европейцы прибыли на несколько столетий позже, если бы население продолжало расти (сокращая возможности ухода), торговля с Мезоамерикой усиливалась, а климат восстановился после Малого ледникового периода, Северная Америка почти наверняка в итоге создала бы собственное государство – как это произошло в других регионах с наличием «топлива Голиафа».
Почти во всех – но не во всех. Цивилизация долины Инда остаётся единственным известным случаем центра сельскохозяйственного производства, где так и не возник Голиаф. Это общество (начиная примерно с 3200 г. до н. э.) представляло собой сеть связанных торговлей городов на территории современной Пакистанской части долины Инда. Крупнейший город, Мохенджо-Даро, в период расцвета насчитывал около 40 000–60 000 жителей. Здесь существовали системы водоснабжения для общественных бань и общественные залы, вероятно доступные для всех. Несмотря на наличие ресурсов, пригодных для изъятия (в частности риса и проса), и расположение в речной долине, не обнаружено признаков выраженного неравенства или иерархии. Перед нами общество с «топливом Голиафа», но без самого Голиафа [16].
Возможно, в долине Инда государство не возникло из-за низкой плотности населения. Города были более рассредоточены, чем, например, в Уруке или Египте, что снижало необходимость защищать ресурсы или конкурировать за статус. Возможно также, что в этой культуре существовали нормы и механизмы противодействия доминированию, препятствовавшие формированию государства – однако такие культурные механизмы почти не оставляют археологических следов. На данный момент точного ответа нет. Каковы бы ни были причины их исключительного равенства (и долговечности – цивилизация просуществовала почти тысячу лет), в конечном итоге она распалась. Спустя ещё тысячу лет Южная Азия оказалась под властью таких государств, как империя Магадха [17].
Как только Голиаф появляется в каком-либо регионе мира – как это произошло в Китае, Египте и Месопотамии – он имеет тенденцию возникать вновь, даже после распада. Однако история – это не только непрерывное шествие империй. Люди регулярно уходили от Голиафов, и десятки миллионов продолжают делать это и сегодня.
В нагорьях Юго-Восточной Азии лежит необычная земля. Это пространство площадью около 2,5 миллиона квадратных километров, где проживает 130 миллионов человек. Если бы это было государство, оно занимало бы десятое место в мире как по территории, так и по численности населения. Оно пересекает территории десяти стран – Китая, Тайваня, Индии, Таиланда, Лаоса, Вьетнама, Малайзии, Камбоджи, Мьянмы и Бангладеш, – однако ни одна из них его не контролирует. Это пространство называется Зомия, и его население, по сути, является безгосударственным. Здесь существует огромное разнообразие народов с сотнями языков, этнических групп и культур. Многие из них последовательно придерживаются эгалитарных принципов, хотя встречаются и небольшие феодальные или иерархические общества, такие как шаны (в Мьянме), а также тай и нунг (во Вьетнаме). Однако ни одно из них не является полноценным государством и не было включено в состав более крупных соседей. Во всех практических смыслах Зомия – это безгосударственный гигант, скрытый на виду.
Зомия, по-видимому, является не пережитком «древних нецивилизованных» народов, а результатом сознательного выбора. На протяжении последних столетий как окружающие государства, так и многие исследователи считали, что нагорья заселены «варварами», которые существовали ещё до рисоводческих царств и империй низменностей. Именно поэтому у них якобы отсутствовали цари, письменность и интенсивное земледелие. Однако антрополог Джеймс С. Скотт, проведший месяцы в Зомии, пришёл к противоположному выводу: Зомия в значительной степени сформировалась в противостоянии окружающим государствам. Она стала убежищем для людей, стремившихся избежать контроля со стороны государства – будь то беженцы, изгнанники, разбойники, авантюристы, беглые рабы или угнетённые меньшинства. Например, народ акха помнит своё происхождение как горцев, которые переселились в низменности для ведения сельского хозяйства, но были вытеснены обратно в горы тайскими воинами. Эти предания, по-видимому, совпадают с созданием первых городов-государств тайскими завоевателями в XII веке, а затем с расширением китайской династии Юань в XIII веке. Образ жизни акха и многих других был не архаичным пережитком, а активной стратегией бегства от империи [18].
Насилие, сопровождавшее строительство и расширение империй в низменностях, а также эпидемии, буквально заставляли людей «уходить в горы». Иногда причиной бегства становились разрушения и экономические потери, сопровождавшие крах государств. Постоянные миграции приводили к формированию новых идентичностей: различные группы перемещались в регион и смешивались, образуя культурное многообразие. Некоторые из тех, кто уходил в горы, сохраняли элементы иерархии, но большинство переходило к более рассеянным и эгалитарным формам жизни. Зомия – это земля, не подчинённая Голиафу, и это, по всей видимости, не историческая случайность, а осознанный выбор.
Расположение Зомии, мобильный образ жизни её обитателей, выращиваемые ими культуры и даже их устные традиции – всё это было направлено на то, чтобы избегать обнаружения и захвата со стороны соседних голиафов. Более того, это служило и для предотвращения возникновения систем господства внутри самих сообществ. Во многом они напоминали некоторые группы коренных народов Америки, которые после краха первых голиафов перешли к более мобильным формам охоты и собирательства, а также к эгалитарным практикам и мифам. И те, и другие практиковали то, что Скотт назвал «искусством не быть управляемыми» [19].
Это «искусство не быть управляемыми» помогает понять поведение людей в периоды распада: почему многие возвращаются к более мобильным, сельским формам жизни и почему они избегают возвращения под власть нового голиафа.
Население Зомии, как и бесчисленные безгосударственные убежища на протяжении последних 5000 лет, использовало особенности ландшафта, мобильность, сельское хозяйство и культуру, чтобы не попасть под власть голиафа.
География Зомии представляет собой гористые нагорья с высотами от 300 до 4000 метров над уровнем моря. Эти горы и холмы трудно доступны для армий, в них легко скрываться, они создают узкие проходы, позволяющие противостоять значительно более сильному противнику, и обеспечивают множество путей для отступления. Это труднопроходимая территория, которую сложно завоевать и ещё сложнее удерживать. Такой ландшафт благоприятствует тактике «ударил – отступил», затрудняет ведение военных действий и даёт решающее преимущество тем, кто хорошо знает местность. Именно поэтому высокотехнологичная армия США столкнулась с серьёзными трудностями в борьбе с Вьетконгом в болотистых лесах Вьетнама и Лаоса, а также с талибами в горах Афганистана (за что страна получила прозвище «кладбище империй»). Подобным образом правительства стран Южной Америки сталкиваются с трудностями в борьбе с повстанцами и криминальными группировками, скрывающимися в джунглях. Они выбирают местность, благоприятную для партизанской войны.
Использование географии в своих интересах характерно не только для повстанцев, преступников или маргиналов. Этим пользовались и беглые рабы (маруны). Многие рабы, бежавшие с хлопковых плантаций юга США, скрывались в «Великом Мрачном болоте», расположенном на территории Вирджинии и Северной Каролины. Другие оставались ближе к плантациям, укрываясь в близлежащей дикой местности. Некоторые создавали семьи, строили дома и возделывали землю в непроходимых болотах, отделявших их от бывших хозяев. География может создавать дистанцию и трение между угнетателями и угнетёнными, и люди на протяжении всей истории использовали это в своих интересах [20].
Влияние географии на сдерживание распространения Голиафа прослеживается по всему миру. Одно исследование, охватившее 1094 традиционных общества, показало, что природные барьеры – такие как высокогорья или труднопроходимая местность – ограничивали распространение культурных практик. Примечательно, что это справедливо как для Евразии, так и для Мезоамерики, что ставит под сомнение известную гипотезу о том, что в Евразии культурный обмен был более интенсивным благодаря её оси «восток–запад». Скорее, Евразия раньше породила более крупные голиафы потому, что располагала большим количеством «топлива для Голиафа» и раньше одомашнила растения и животных [21].
То, как вы добываете пищу, также может помочь уклониться от Голиафа. Такие культуры, как маниок, таро и картофель, менее пригодны для изъятия: в отличие от зерна, их нельзя долго хранить, и они могут оставаться в земле. Колониальные администраторы в Америке презирали эти культуры и стремились представить тех, кто их выращивает, как ленивых. Их опасение заключалось в том, что человек, обладающий маниоком, рыболовными снастями и ружьём для защиты, не будет иметь причин идти в наёмные рабочие на плантации асьенд. Такие продукты, как картофель, затем попали и в Европу, вызвав аналогичные проблемы для управляющих. Многие европейцы начали выращивать картофель во время Нидерландской революции (1556–1648) именно потому, что его было трудно конфисковать. Крестьяне могли оставить урожай в земле при прохождении грабительской армии, а затем выкопать его после её ухода. В результате солдаты оставались голоднее, а бедняки – немного богаче. По всей Европе регионы, принявшие эти «культуры бегства», как правило, демонстрировали рост населения без усиления иерархий. Такие культуры являются противоположностью легко изымаемых ресурсов: они плохо хранятся после сбора, менее заметны, имеют менее предсказуемые сроки урожая и часто требуют меньше труда для выращивания [22].
Важно было не только то, что выращивать, но и как. Подсечно-огневое земледелие (также известное как «свободно-переменное») делает земледельцев гораздо более мобильными. А мобильные люди труднее поддаются контролю. Народ пунан лусонг в Малайзии, например, оставил рисоводство и вернулся к лесной жизни охотников-собирателей и подсечного земледелия во время японского вторжения. Они вернулись к своим полям лишь в 1961 году, когда угроза окончательно исчезла. По всей Зомии и другим безгосударственным регионам наблюдается аналогичная стратегия: использование «культур бегства» и большая опора на охоту, собирательство и подсечное земледелие [23].
Как и у коренных народов Америки, у многих народов Зомии существуют предания, предостерегающие от власти правителей. У акха есть легенда о короле XIII века (Дзджавбанг), который попытался провести первую перепись населения и был казнён собственным народом. Его сын запомнился как фигура, напоминающая Икара: он летал на шаманской лошади с крыльями, скреплёнными пчелиным воском, слишком приблизился к солнцу и рухнул на землю. Это истории-предостережения о гордыне и иерархии. Дзджавбанг погиб за стремление чрезмерно контролировать подданных, а его сын – за чрезмерное стремление к высоте. Коренные народы Америки также вспоминали своих прежних правителей как злых и угнетающих магов (например, ани-кутани) или коварных богов-обманщиков (таких как «Великий Игрок»), которые в итоге понесли наказание. Поколения, пережившие провал «голиафских» проектов, склонны помнить их совсем иначе, чем это принято в традиционной истории. Западная культура часто с ностальгией смотрит на Рим, многие египтяне гордятся пирамидами, а в Китае отмечают тысячелетнюю «цивилизацию». Но если бы первые голиафы Ближнего Востока и Китая рухнули и больше не возродились, как бы мы вспоминали их сегодня? Видели бы мы в них великие цивилизации, двигавшие прогресс, или безумных тиранов, свергнутых собственными народами? Или, возможно, просто забыли бы их, как коренные американцы забыли Кахокию?
Безгосударственные общества – будь то после распада государств или в бегстве от голиафа – часто прибегают к схожим стратегиям. Они ограничивают доступ к «топливу для Голиафа», поселяясь в труднодоступных регионах и сохраняя мобильность, чтобы иметь возможность ухода. Они избегают выращивания легко изымаемых ресурсов. Они создают предания, предостерегающие от иерархий. Конкретные методы зависят от обстоятельств. В Андах люди чаще уходили не в горы, а в низины и джунгли, поскольку там было больше лесов и меньше ресурсов, поддающихся изъятию. Многие беглые рабы в Великом Мрачном болоте на юго-востоке США выращивали рис и кукурузу, но только тогда, когда были полностью скрыты природной средой [24].
Тем не менее, такие регионы, как Зомия, избежавшие доминирующих иерархий, сегодня остаются редким исключением. Это связано с тем, что голиафы со временем эволюционировали, выработав более эффективные способы контроля и координации больших групп людей без разрушения самих себя.
В 1519 году группа испанских конкистадоров во главе с Эрнаном Кортесом прибыла в Мезоамерику и столкнулась с империей ацтеков. Подобно тому как Фонтанеда встретился с калуса, они не обнаружили полностью чуждое им общество. Напротив, перед ними предстала удивительно знакомая система: ацтекская империя была разделена на простолюдинов и элиту, имела центральную власть во главе с правителем; простые люди отдавали ресурсы в виде налогов и дани; элиты заключали браки между собой и устраивали пышные пиршества; существовала письменность, позволявшая вести учёт и прославлять правителей; были города, снабжаемые окружающими поселениями, а также дорожная сеть для передвижения войск и торговли. Среди множества возможных способов организации общества ацтекская империя поразительно напоминала испанскую. Две цивилизации, разделённые 8 тысячами километров и Атлантическим океаном, каким-то образом пришли к схожим социальным моделям.
Мы видим это по всему миру. Разные голиафы – от Кахокии и цивилизации майя в Америке до Египта и Бенина в Африке, а также ранних государств Китая – могли по-разному понимать царскую власть и социальные классы, но это не отменяет поразительного факта: все они обладали ими, а также практиками рабства и идеологиями, оправдывающими господство. Это явление обычно называют «конвергентной эволюцией»: разные голиафы независимо развивали схожие структуры [25].
Частично такая конвергентная эволюция объясняется тем, что ранние правители сталкивались с одинаковыми проблемами и нередко находили похожие решения – решения, которые, если оказывались эффективными, имели больше шансов сохраниться и передаваться дальше. Например, все ранние государства сталкивались с общей задачей: как контролировать территории, находящиеся слишком далеко от столицы и вне непосредственного контроля правителя. Голиафы начинали создавать внутренние административные структуры, когда завоёвывали земли, до которых нельзя было добраться за один день из столицы. Похоже, это происходило в той или иной степени в Мезоамерике (Монте-Альбан), Египте, Месопотамии (Урук) и Китае [26].
Когда раннее государство расширялось слишком сильно, правителям приходилось (неохотно) делегировать власть бюрократам, наместникам, принцам и местной знати. Им приходилось осуществлять «управление на расстоянии». Это включало опору на губернаторов при одновременных попытках не допустить их отделения и создания собственных государств. С тех пор каждая империя сталкивалась с той же задачей – даже сегодня. Бюрократия и административные системы стали результатом той же конвергентной эволюции.
Дело было не только в том, что правители вырабатывали сходные стратегии для решения общих проблем; они также создавали всё более эффективные способы распространять эти решения во времени и пространстве. Аграрные государственные общества, как правило, обладали надёжными механизмами передачи культуры между поколениями и режимами, прежде всего через письменность. Лидеры и элиты могли сознательно заимствовать и усиливать определённые практики и идеи. Монетные валюты в Китае и Лидии (на территории современной Турции), по-видимому, сначала возникли в частной среде, а затем были приняты и распространены государствами. Христианство уже широко распространялось по Римской империи, но его официальное принятие императором Константином (который запретил преследования христиан и поддержал церковь) ускорило его возвышение. Таким образом, иногда происходил осознанный процесс заимствования и распространения инноваций или подражания успешным структурам других обществ и империй. Это не было идеальным процессом, но в долгосрочной перспективе эволюция отбирала более крупные и мощные голиафы [27].
Те, кто лучше справлялся с насильственными конфликтами, как правило, существовали дольше и расширялись сильнее, что увеличивало вероятность того, что их религии, военные тактики и модели управления будут заимствованы другими. В ходе культурной эволюции империи постепенно накапливали технологии и практики, позволявшие им покорять и контролировать всё большие массы людей на всё более обширных территориях. Большинство первых государств завоёвывали соседей и требовали дань, чтобы изымать ресурсы; использовали человеческие жертвоприношения и ритуалы для укрепления своей власти; часто опирались на небольшое число частично занятых бюрократов и счётчиков для управления территориями. Письменность, когда она существовала, была изначально примитивной – клинопись, иероглифы или майянские глифы, – а не полноценной системой письма. Эти ранние государства строили дороги для перемещения войск и передачи сообщений. Несмотря на впечатляющие достижения, такие механизмы всё же серьёзно ограничивали масштабы территорий, которые империя могла эффективно контролировать. Как мы увидим далее, со временем эти ограничения постепенно ослабевали по мере развития технологий и культуры. В результате эволюционировали не только сами голиафы, но и их развитие часто следовало схожим траекториям [28].
Мы уже видели множество примеров конвергентной эволюции у первых голиафов. Один из них – человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся в Кахокии, Тиуанако, Теотиуакане, Монте-Альбане и у ольмеков Сан-Лоренсо. Почти все ранние государства в Месопотамии, Китае, Америке и Западной Африке также прибегали к этой практике. Погребение правителя вместе с десятками, сотнями или даже тысячами человеческих жертв встречается по всему миру: от династии Шан в Китае и Ура в Месопотамии до Кебера в Нубии, а также у вари и моче в Южной Америке (предшественников инков). В Иньсюе, столице династии Шан – второго по времени возникновения государства в Китае, – за два столетия было принесено в жертву около 13 000 человек. Многие из них, по-видимому, были рабами и военнопленными, которых привозили в город, заставляли работать на скудном пайке, а затем казнили. Жертвы приносились сотнями за раз, часто с обезглавливанием и расчленением [29].
Человеческие жертвоприношения были распространены отчасти потому, что способствовали формированию ранних голиафов. Это была политическая демонстрация, устрашающая соперников и оправдывающая существующий порядок. В большинстве культур существуют табу на убийство «своих». Правитель может легитимировать свою власть, показывая, что нарушение этого табу допустимо – но только если это делает он сам. Исследования показывают, что наиболее сильными факторами, предсказывающими наличие человеческих жертвоприношений в разных культурах, являются наследственная власть, большая численность населения и внутренние конфликты за ресурсы [30].
Публичная демонстрация способности безнаказанно лишать жизни и утверждение, что жизни многих стоят меньше жизни одного представителя элиты, помогали начинающему правителю продемонстрировать свою силу широкой аудитории союзников (и соперников). Подобные практики встречались даже вне государственных структур. Исследование девяноста семи австронезийских обществ до колонизации выявило чёткую связь между человеческими жертвоприношениями и социальной иерархией. Более чем в двух третях обществ с выраженной иерархией жертвоприношения практиковались, тогда как среди обществ с минимальной стратификацией – лишь примерно в четверти случаев. Те, кто использовал человеческие жертвоприношения, реже возвращались к эгалитарному устройству [31].
Однако по мере укоренения иерархий эта практика начала уходить в прошлое. Опора на бюрократию и религию оказывалась менее затратной и вызывала меньше сопротивления, чем зрелищные публичные казни. Администрирование вытесняло запугивание. Возникающие по всему миру монархии сталкивались с одной и той же задачей – доказать своё право на власть. Человеческие жертвоприношения стали решением, к которому многие пришли независимо, но от которого затем отказались [32].
Эта практика, возможно, также способствовала другим формам конвергенции. Жертвоприношения обычно рассматривались как дар высшим силам – богам, духам или предкам – с целью избежать наказания и заслужить их благосклонность. Иными словами, это была сверхъестественная форма дани: вместо рабов или золота правителю приносились человеческие жизни божествам или предкам.
Наконец, это указывает на одну из самых мощных общих черт всех голиафов – способность к произвольному насилию. Со временем власть правителей всё больше ограничивалась законами и нормами, запрещающими произвольные казни, однако когда-то именно это было первичным и наиболее наглядным проявлением власти. Такой акт ставил правителя выше обычной морали. Политические образования по всему миру сходились в признании ключевой роли насилия как основания легитимности власти [33].
Мы также наблюдаем конвергентную эволюцию в историях, оправдывающих господство немногих над многими. Один из вариантов такой пропаганды – гоббсианский нарратив. Философия Гоббса заключается не только в стремлении установить мир в насильственном мире, но и в наведении порядка в якобы хаотичной реальности. Этот сюжет встречается по всему миру – от Европы до Китая и Индии. Империи издавна утверждали, что они приносят единство и равновесие в космос. Ассирийская империя (2025–609 гг. до н.э.) изображала земли за своими пределами как «внешний мир» хаоса. Император считался морально обязанным расширять границы и превращать хаос в цивилизацию. Это воспринималось как долг, санкционированный свыше. Подобно человеческим жертвоприношениям, гоббсианский нарратив был заимствован многими ранними правителями, чтобы ослабить естественное неприятие подданными доминирования.
Этот гоббсианский сюжет был частью другой распространённой истории, которую разработали почти все голиафы: противостояние цивилизованного и нецивилизованного. Это почти универсальный миф. Тольтеки и жители Теотиуакана в Мезоамерике называли вне-государственные общества охотников-собирателей chichimeca («собачьи люди»). В императорском Китае негосударственные народы делились на «сырых» (sheng) и «приготовленных» (shu). «Приготовленные» – это те, кто был включён в империю и мог стать нормальным (то есть «правильным», ханьским) подданным. «Сырые» считались слишком нецивилизованными для полноценной интеграции. Само слово «варвар» происходит от греческого barbaros – оскорбительного обозначения чужаков, чья речь, как казалось грекам, звучала грубо и отрывисто, как «ба-ба». Трансатлантическая работорговля и массовые убийства в Америке и Австралии также оправдывались как священная миссия по «цивилизованию дикарей».
Сегодня «цивилизация» по-прежнему воспринимается в основном как позитивное понятие, связанное с прогрессом. Существует популярный нарратив о том, что переход к земледелию и государствам стал движением к снижению насилия и росту благосостояния. Эта история делает тех, кто находится вне государства, отсталыми и опасными, а тех, кто внутри, – более развитыми и превосходящими. Это удобная фикция, позволяющая представить существующий порядок справедливым и удерживать людей от ухода из него [34].
Эти истории о цивилизации сопровождались рассказами, оправдывающими неравенство, лежащее в основе голиафов. Египетские фараоны считались воплощениями богов. Шумерские цари обычно называли себя представителями богов на земле. В Китае первые правители представляли себя как оракулы, а позднее утверждали, что небо даровало им право править во благо народа (так называемый «небесный мандат»). Даже правитель калуса считался божественной фигурой [35].
Историк и археолог Иэн Моррис однажды определил идеологию как «набор лжи, выгодной кому-то». Большинство идеологий – это идеологии господства: они служат интересам тех, кто находится на вершине иерархии. Будь то гоббсианский нарратив, кастовая система, расизм как оправдание рабства, идея царя как представителя бога или миф о том, что прогресс держится на незаменимом гении нескольких миллиардеров – в каждом обществе существуют истории, оправдывающие неравенство [36]. Такие нарративы преодолевают наше неприятие доминирования, представляя иерархию как справедливую, заслуженную или естественно обусловленную превосходством.
Эти истории работают и сегодня. Современная версия оправдания неравенства – миф о меритократии: представление о том, что власть достигается благодаря личным способностям и заслугам (несмотря на значительное число наследственных миллиардеров). Одно исследование двадцати трёх современных богатых стран показало, что в обществах с более высоким уровнем экономического неравенства сильнее распространена вера в то, что богатство является результатом заслуг. Истории и неравенство образуют замкнутый круг: миф о меритократии оправдывает рост неравенства, а рост неравенства усиливает влияние тех, кто этот миф поддерживает [37].
Морализирующие религии также являются продуктом эволюции голиафов. По всему миру наблюдается переход от анимистических верований охотников-собирателей (убеждение, что духи или жизненная сила пронизывают всё вокруг) к вере в загробную жизнь, культу предков и, в конечном итоге, к появлению карающих богов. Боги, которые наблюдают за людьми и вознаграждают или наказывают за моральное поведение, оказываются чрезвычайно эффективным инструментом контроля больших сообществ. Такие представления присутствуют в авраамических религиях – исламе, христианстве и иудаизме – и независимо возникают в разных частях света, например, в образе верховного бога инков Виракочи. Систематический анализ сотен археологических данных показал, что подобные божества появляются только после формирования крупных, иерархичных и неравных обществ. Сначала возникают «большие цари», а затем – «большие боги». Это логично: иерархия на небесах оправдывает иерархию на земле [38].
В первых голиафах мы видим постепенное слияние различных форм социальной власти. Все ранние государства обладали авторитарной иерархией (политическая власть), подкреплённой насилием (насильственная власть), сопровождались ритуалами и нарративами, легитимирующими право на правление (информационная власть), и изымали ресурсы у населения (экономическая власть), опираясь на массовую базу людей (демографическая власть). Единого пути к возникновению государства не существовало, однако все они выглядели поразительно схожими: элиты извлекали богатство и труд из массы простых людей. Все они сошлись на сходной эволюционной траектории – траектории, в которой верхние позиции занимали мужчины [39].
Патриархат – социальное устройство, при котором мужчины сосредотачивают в своих руках основную власть, а женщины оказываются исключёнными из неё – является одной из наиболее распространённых характеристик, объединяющих государства и Голиафов. Ацтекская империя, Испанская империя, императорские династии Китая и царства Месопотамии – все они представляли собой иерархии доминирования, основанные на гендере. Патриархат – ещё один пример эволюционной конвергенции.
Его истоки были относительно скромными. Как уже отмечалось ранее, мужчины в большей степени склонны к статусной конкуренции и гораздо чаще стремятся к ней через насилие и доминирование. Кроме того, они более способны добиваться статуса силой. В среднем мужчины крупнее, сильнее и агрессивнее (у женщин, в среднем, около 52% силы верхней части тела мужчин и около 66% – нижней) [40]. Именно поэтому на протяжении истории основными солдатами и убийцами были мужчины. Хотя сегодня военные, мафиозные структуры или государства возглавляют не обязательно самые сильные или жестокие, в войнах прошлого, где использовались топоры, луки и копья, физическая сила и агрессия играли куда более важную роль [41].
В ранних обществах охотников-собирателей эти различия, по-видимому, не приводили к масштабному угнетению женщин. Это объясняется тем, что уровень насилия был относительно низким. Ситуация изменилась, когда появились ресурсы, пригодные для захвата и накопления, и вместе с ними – войны. Такие ресурсы можно хранить, но именно поэтому общества, обладающие ими, становятся привлекательной целью для набегов. В условиях конфликта выгодно иметь сплочённую группу мужчин-воинов, которые знают друг друга и доверяют друг другу. Общества, регулярно вовлечённые в войны, были склонны сохранять мужчин внутри группы, и потому чаще становились патрилинейными. Это означает, что при браках между группами мужчины оставались в своей общине, а женщины переселялись. Женщина, оказавшаяся в новой среде, вдали от семьи и друзей, имела значительно меньше социальной власти, чем мужчина, за которого она вышла замуж. В таких условиях баланс власти между полами резко смещался [42].
Группы, которые выживали и побеждали в конфликтах, чаще оказывались патрилокальными, то есть стремились удерживать своих мужчин-воинов вместе. Такие общества также чаще становились завоевателями и передавали дальше свои патриархальные практики и убеждения. Именно это мы и наблюдаем в истории. Ранние успешные завоеватели, как правило, обладали ярко выраженной патриархальной культурой, прославлявшей мужское насилие и власть. Аккадская империя, покорившая значительную часть Месопотамии, Анатолии (современной Турции) и Леванта, а также ямные кочевники с Понтийской степи, сыграли ключевую роль в формировании ранней культуры Евразии – и обе эти силы были агрессивно патриархальными.
Со временем патриархальные общества, как правило, становились ещё более угнетающими. Институты, религии и правовые системы усиливали и закрепляли мужское господство, одновременно снижая статус женщин. Появление первых государств стало поворотным моментом: возникли крупные централизованные иерархии, которые прямо поддерживали и прославляли мужскую власть [43]. Это находило отражение и в законах. Кодекс Ур-Намму (около 2100 г. до н. э.), первый известный в мире свод законов, уделял большое внимание вопросам сексуальности; одно из его положений предписывало казнить замужнюю женщину за прелюбодеяние (при этом её любовник не наказывался). Подобные нормы распространялись. Например, библейские законы, касающиеся сексуальности – такие как предписание отсечь руку женщине, повредившей мужчине половые органы (Второзаконие 25:11–12) – вероятно, заимствованы из ассирийского права, существовавшего в соседней державе [44]. Аналогично, монотеистические религии, включая авраамические, поощряли разделение полов, утверждали мужское главенство и восхваляли целомудрие, а также такие практики, как покрывание головы. Будь то государства, законы или религии, правила в них непропорционально благоприятствовали мужчинам и закрепляли их привилегии. Возможно, эти нормы также помогали снижать конфликты внутри крупных обществ, связанные с женщинами и собственностью. Патриархат – ещё один пример эволюции Голиафа [45].
При этом патриархат не всегда (и до сих пор не всегда) отвечает интересам всех мужчин. Как уже отмечалось, распространение ресурсов, пригодных для накопления, 8–4 тысячи лет назад сопровождалось резким сокращением генетического разнообразия мужской линии [46]. Это произошло потому, что небольшое число мужчин контролировало воспроизводство. Подобным образом, гаремы и полигиния выгодны лишь небольшой доле мужчин в обществе. Патриархат нельзя рассматривать как социальный проект, сознательно созданный мужчинами в интересах всех мужчин.
Скорее, патриархат стал результатом «слепого» процесса эволюции Голиафа. Те же факторы, которые подпитывали Голиафов – монополизируемое оружие и ресурсы, пригодные для захвата, – способствовали и мужскому доминированию. Небольшие различия в психологии и физиологии означали, что мужчины чаще стремились захватить власть с помощью насилия, а успешные завоеватели, в свою очередь, чаще оказывались патриархальными. Со временем дисбаланс власти между полами усиливался новыми правилами и религиозными системами, формируя глубокие разделения, запечатлённые в истории. Доминирование мужчин над женщинами стало одной из центральных линий в истории Голиафа.
Эти различные черты конвергентной эволюции представляли собой попытки стабилизировать Голиафа. На языке теории систем их называют «уравновешивающими обратными связями» (balancing feedbacks): они служат для сопротивления изменениям и укрепления уже существующих структур. (Представьте термостат: он отслеживает температуру в помещении и включает отопление, если становится слишком холодно, или выключает его, если становится слишком жарко. Аналогичным образом уравновешивающие обратные связи сглаживают и подавляют попытки изменить систему.) Существуют свидетельства того, что такие механизмы действительно работали, а их отсутствие зачастую приводило к распаду.
Все первые государства развили те или иные формы внутреннего управления и бюрократии. Они формализовали свои структуры власти и со временем выработали государственные религии. Одно из исследований, основанное на базе данных Seshat, выявило чёткую корреляцию между размером политического образования и его инструментами «обработки информации» (механизмами упорядочивания и хранения сведений, такими как письменность и бюрократия) [47]. Такие инструменты позволяют лучше отслеживать население (для налогообложения, призыва в армию и даже выявления инакомыслящих), распространять пропаганду и управлять на расстоянии. Если посмотреть на многие из самых ранних Голиафов – будь то пуэбло, первые земледельцы Европы или курганные общества долины Миссисипи – большинство из них так и не развили подобных инструментов. Показательно, что они часто проходили через циклы разделения и объединения, демонстрируя рост иерархии и неравенства перед тем, как распасться, фрагментироваться и повторить этот процесс.
Иерархические общества охотников-собирателей и другие неравные аграрные сообщества, по-видимому, переживали схожую судьбу – циклы «расщепления и слияния». В современной Индии, Тибете и Бутане существуют традиционные общества, практикующие подсечно-огневое земледелие (так называемое «slash-and-burn» или «swidden»), при котором участок земли используется, затем выжигается, оставляется под пар и спустя время вновь вводится в оборот. Такие общества, как кониак-нага на северо-востоке Индии, нередко переходят от иерархических форм, где люди ранжированы, а социальные позиции передаются по наследству, к более эгалитарным системам, где рангов нет, а лидеры не являются наследственными и обладают ограниченной властью. Это очень напоминает циклы «расщепления и слияния», наблюдаемые на протяжении тысячелетий. Отчасти это может объясняться самим характером подсечно-огневого земледелия: оно создаёт ресурсы, пригодные для захвата, но постоянные перемещения людей и их жилищ подрывают централизованный контроль. Отчасти – тем, что у этих обществ никогда не было достаточного «топлива Голиафа» для развития более сложных механизмов стабильности и управления. Эти современные примеры формирования неравенства показывают, что оно не возникает автоматически: за него ведётся борьба, и ему часто сопротивляются [48].
Калуса и коренные народы северо-западного побережья Северной Америки на протяжении столетий вели борьбу за создание иерархий доминирования. Попытка установить контроль над сообществом с глубокой традицией эгалитарности – задача исключительной сложности. Этим иерархическим обществам охотников-собирателей, вероятно, предшествовали многочисленные неудачные попытки построить Голиафа. Даже в сформировавшемся виде такие системы оставались небольшими, нестабильными, слабо централизованными и склонными к внутренним конфликтам. Некоторые археологи называют такие ранние Голиафы «хрупкими»: лидеры конкурируют за статус и власть, люди стремятся к независимости, а развитой бюрократии, способной удерживать систему, не существует [49]. В результате снова запускается цикл «расщепления и слияния». Борьба за статус – будь то словами или оружием – делала переход к Голиафам сложным, хаотичным и часто неудачным.
Отсутствие механизмов контроля над населением стало одним из ключевых проклятий, преследовавших самые ранние Голиафы.
VII. Проклятие Голиафа
Стареют ли общества? – Почему неравенство растёт вместе с ресурсами, пригодными для захвата – Экстрактивные институты и неравный обмен – Как экстракция создаёт хрупкость – Запуск коллапса – Выживание наиболее справедливых – Мудрость демократии
За последние десять тысяч лет прослеживается определённая тенденция. Со временем многие иерархические общества, по-видимому, становятся более хрупкими. Можно сказать, что они «стареют».
Это наблюдается не только у ранних Голиафов, таких как Кахокия и Тиуанако; подобная закономерность характерна и для гораздо более развитых империй и царств. Западная Римская империя пала под ударами внутренних конфликтов и внешних вторжений, хотя на протяжении веков успешно справлялась и с тем, и с другим. Майя низменностей (соседи Монте-Альбана и Теотиуакана) пережили крах в период серьёзной засухи, хотя ранее уже проходили через подобные испытания.
Насколько этот кажущийся процесс «старения» подтверждается на более широком наборе примеров? Чтобы это выяснить, я вместе с группой исследователей сложности (complexity scientists) под руководством профессора Мартена Шеффера проанализировал две базы данных, посвящённые длительности существования государств: Seshat Global History Databank и базу «Смертности государств» (MOROS, включающую 324 государства с 2000 года до н. э. по 1800 год н. э.). В исследование были включены полноценные государства, а не только ранние Голиафы. С некоторыми из них мы уже сталкивались – например, Монте-Альбан и Тиуанако, однако большинство коллапсов в истории связано именно с государствами.
Мы обнаружили, что вероятность прекращения существования государства возрастает на протяжении первых двух столетий его жизни. После этого она остаётся высокой, но стабильной. Это можно сравнить с человеческой жизнью: вероятность смерти увеличивается с возрастом примерно до семидесяти лет, после чего ежегодный риск остаётся высоким и относительно постоянным вплоть до конца жизни. Аналогичная динамика наблюдается и у государств: рост риска в первые 200 лет, за которым следует устойчиво высокий уровень вероятности распада. И это не единичный результат. Одна из баз данных, включающая 168 кризисных событий («Crisis Database»), показывает, что средняя продолжительность существования политических образований составляла около 201 года [1].
Когда система становится более уязвимой, она, как правило, начинает медленнее восстанавливаться после потрясений. Это хорошо заметно у пожилых людей, которым сложнее оправляться от болезней или травм, например перелома бедра. Такое явление называется «критическим замедлением» и обычно предшествует «точке перелома», за которой следует быстрый и масштабный переход системы в новое состояние. Похоже, что подобное критическое замедление наблюдалось и в уже рассмотренных нами случаях – например, у первых земледельцев Европы и у обществ пуэбло на юго-западе Северной Америки. Анализ численности населения у ранних европейских земледельцев и строительной активности у пуэбло (измеряемой, например, количеством срубленных деревьев) показывает, что перед самым крахом эти сообщества всё медленнее восстанавливались после таких потрясений, как засухи или потери населения [2].
Статистические данные подтверждают то, что видно из конкретных исторических примеров: многие общества действительно со временем становятся более хрупкими.
ПОЧЕМУ НЕРАВЕНСТВО РАСТЁТ ВМЕСТЕ С РЕСУРСАМИ, ПРИГОДНЫМИ ДЛЯ ЗАХВАТА
Первые земледельцы как в Европе, так и на юго-западе Америки, а также многие ранние города и поселения сталкивались с одной и той же проблемой. Неравенство и власть правителей постепенно прорастали изнутри их собственных сообществ. Это устойчивая историческая тенденция: как только общество становится иерархическим, неравенство, как правило, начинает расти. И так продолжается до тех пор, пока не происходит крупная институциональная реформа или общество не сталкивается с так называемым «великим уравнителем»: кровавой революцией, всеобщей мобилизацией в войне, пандемией с высокой смертностью или глубоким системным коллапсом. Огонь и меч часто выравнивают поле [3].
Рост неравенства объясняется наличием «топлива Голиафа» (ресурсов, пригодных для захвата, «закрытой» земли и монополизируемого оружия). Один из глобальных обзоров археологических данных показал, что ключевыми факторами, ведущими к неравенству, являются снижение мобильности (закрепление за землёй), большие популяции и избыточные ресурсы, которые предсказуемы, концентрированы и могут передаваться по наследству. Аналогично, исследования глобальной истории демократии показывают, что её раннему возникновению способствовали широкие возможности «выхода» (возможность покинуть общество), небольшие размеры населения и ограниченная осведомлённость правителей о том, что именно производят подданные (в отличие от легко наблюдаемых «захватываемых» ресурсов). Иными словами, все источники «топлива Голиафа» способствовали неравенству и автократии [4].
После формирования Голиафа неравенство, как правило, продолжало расти, одновременно усиливая автократические формы управления. У этого устойчивого процесса есть две ключевые причины. Во-первых, богатство легко конвертируется в другие формы власти (и наоборот). Более состоятельные семьи среди первых европейских земледельцев обладали не только большим количеством пищи, но и ресурсами для приобретения оружия. Лидеры иерархических обществ охотников-собирателей, устраивавшие пиры, фактически превращали материальное изобилие в политическую власть – через создание долгов, престиж и союзнические связи. Подобные механизмы сохраняются и сегодня: от относительно незаметного лоббирования со стороны компаний, добивающихся выгодных для себя правил, до очевидных случаев, когда миллиардер становится главой государства и вводит налоговые послабления для богатых. Власть порождает новую власть [5].
Во-вторых, доходность капитала (активов, таких как земля или акции) обычно растёт быстрее, чем доходы от труда. Экономист Томас Пикетти показал, что на протяжении как минимум последних двух столетий доходы от капитала опережают рост заработных плат. Это происходит несмотря на то, что труд требует больше усилий и навыков, чем, например, получение ренты с земли или инвестирование в акции. Проще говоря, богатые богатеют быстрее, чем бедные могут улучшить своё положение – а зачастую бедные и вовсе беднеют. Накопленное богатство затем снова превращается в власть, и цикл повторяется. Этот процесс иногда называют «насосом богатства»: ресурсы перетекают снизу вверх [6].
Если Голиаф не разрушался, уровень неравенства нередко достигал поразительных масштабов. Один обзор двадцати восьми доиндустриальных государств – от Римской эпохи до Британской Индии 1947 года – показал, что в среднем они достигали 77% от теоретически максимального уровня имущественного неравенства. Этот максимум означает ситуацию, при которой один человек или небольшая группа присваивает весь избыточный продукт общества («прибавочный продукт»), оставляя остальным лишь средства к существованию. Шестнадцать из этих государств находились почти на пределе возможного неравенства. В современных государствах ситуация несколько лучше: в среднем они достигают около 44% от максимума (от примерно 29% в Нидерландах до 63% в Бразилии) [7].
В отдельных случаях уровень неравенства даже превышал теоретический максимум – возможно, из-за ошибок измерения или потому, что часть населения фактически эксплуатировалась до смерти.
На протяжении большей части истории верхний 1% населения контролировал от 10 до 40% совокупного дохода общества и ещё большую долю его богатства. Египет и Кахокия строили не только архитектурные пирамиды – они создавали и социальные пирамиды [8].
Существуют и более равные общества, такие как древние Афины или Нидерланды и Англия раннего Нового времени, однако и они были далеки от подлинно демократических и эгалитарных систем. Афины были обществом с рабством, где лишь 10–15% населения – свободные мужчины-граждане – могли участвовать в политической жизни через голосование и выступления на народном собрании (экклесии) или через участие в судебных органах (дикистериях, формируемых по жребию). Нидерланды и Англия оставались аристократическими монархиями. С момента появления первых Голиафов неравенство было скорее правилом, чем исключением.
ЭКСТРАКТИВНЫЕ ИНСТИТУТЫ И НЕРАВНЫЙ ОБМЕН
Не все Голиафы одинаковы. Они могут различаться по степени неравенства в распределении власти. Чем более концентрирована власть в обществе (включая контроль над ресурсами, принятием решений, насилием и информацией), тем сильнее элиты склонны извлекать из остальной части общества богатство, энергию и труд. Таким образом, экстрактивные институты фактически служат мерой того, насколько сосредоточена социальная власть. Общество может быть Голиафом, но при этом обладать более широким распределением власти: сравните более эгалитарную, полудемократическую систему Древних Афин с крайне неравной милитаризированной диктатурой Ассирийской империи, или Норвегию с современной Саудовской Аравией. Все они, строго говоря, организованы в иерархии доминирования, где немногие устанавливают правила, поддерживаемые угрозой насилия, однако между ними сохраняется огромная разница в уровне демократичности, а также в свободе и разнообразии медиа. Иными словами, речь идёт не только о неравенстве богатства, но и о неравномерности других форм власти – в том числе о степени автократичности принятия решений в государстве, компаниях и даже семьях [9].
Рост имущественного неравенства, как правило, «переливается» в другие формы власти, делая общество в целом более экстрактивным. Тиуанако и Монте-Альбан стали не просто более неравными; они также приобрели политический перекос: правители усиливались, становились всё более могущественными и склонными к самовозвеличиванию. Рим по мере роста неравенства прошёл путь от республики к диктатуре, а сама диктатура и её бюрократия всё больше оказывались под контролем конкурирующих элитных семей и жаждущих власти военачальников. Во всех этих случаях Голиафы становились более неравными и экстрактивными: все четыре формы власти концентрировались, и эти неравенства использовались элитами для изъятия всё большего объёма энергии, труда и ресурсов у остального населения [10].
Концентрация власти является экстрактивной, поскольку она ведёт к неравному обмену. Представим двух торговцев с равной властью – их обмен товарами, скорее всего, будет относительно справедливым. Теперь представим, что один из них внезапно получает в распоряжение большой арсенал оружия и демонстрирует его своему партнёру. В такой ситуации второй торговец с большей вероятностью согласится на невыгодную сделку. Превосходство одного из участников по силе изменяет условия сделки и делает обмен более неравным и экстрактивным. Мы наблюдаем это и в рассмотренных исторических примерах. Пиры с кукурузным пивом, устраиваемые элитами Монте-Альбана (или позднее инкским императором для своих подданных), составляли лишь малую долю той кукурузы, которую они у них изымали. Остальной излишек правители оставляли себе, что проявлялось в более крупных жилищах, более роскошных украшениях и более грандиозных монументах, возводимых в их честь (всё это – формы демонстративного потребления ради статуса).
Часто «вознаграждения», предоставляемые лидерами в рамках такого обмена, были нематериальными. Жрецы Кахокии могли утверждать, что контролируют погоду (и урожай), хотя на деле это было не так. Тем не менее, в обмен на свои неэффективные «услуги» они обладали богатством и властью при жизни, а после смерти получали тысячи бусин и десятки человеческих жертв. Именно поэтому истории подчинения – будь то жрецы, управляющие погодой, цари, воплощающие богов, или миллиардеры, «ведущие нас в космос» – оказываются столь действенными: они оправдывают неравный обмен. Они предлагают объяснение того, что якобы предоставляет лидер (пусть даже это невидимо или вымышлено) и почему такой обмен считается справедливым. В результате отдавать, например, четверть урожая пшеницы может показаться разумным, если правитель, как считается, защищает вас от злых духов или враждебных соседей [11].
При этом многие из этих ранних Голиафов действительно предоставляли определённые блага, пусть и в рамках неравного обмена. Ритуалы Кахокии могли способствовать сплочению сообщества, а лидеры Монте-Альбана, возможно, были способными военными командирами (хотя у нас нет убедительных свидетельств, что ранние фараоны или цари отличались особыми управленческими качествами). Однако по мере того как общество становилось всё более неравным и экстрактивным, издержки начинали накапливаться и в конечном итоге превышали выгоды.
КАК ЭКСТРАКЦИЯ ПОРОЖДАЕТ ХРУПКОСТЬ
Жители Тиуанако, Чатал-Хююка и Сан-Лоренсо покидали свои дома не только чтобы избежать господства. Существуют свидетельства того, что само по себе неравенство разъедает общества изнутри. Более неравные страны, как правило, сталкиваются с худшим физическим и психическим здоровьем населения, более высоким уровнем насилия и целым спектром социальных проблем – от роста преступности до увеличения числа подростковых беременностей. Неудивительно, что вид, эволюционировавший в условиях относительного равенства, испытывает трудности, живя в несбалансированных сообществах [12].
По мере роста неравенства общество становится всё более экстрактивным. Формируется своего рода «насос богатства», при котором социальные механизмы всё сильнее работают в интересах элит за счёт бедных. Иными словами, обмен внутри общества становится всё более неравным. Это может проявляться по-разному: от древних правителей, требующих всё больше зерна от подданных, предлагая всё меньше взамен, до современного лоббирования со стороны богатых, добивающихся налоговых льгот для себя при одновременном усилении налогового бремени (или сокращении социальных выгод) для бедных. Стоимость жизни растёт, что ведёт к ухудшению здоровья и снижению уровня жизни. Это явление иногда называют «обнищанием масс» (popular immiseration) [13].
Неравенство также запускает цепочку вторичных эффектов. Один из важнейших – конкуренция элит. Мы видим её проявления в восстаниях, например в великом городе Теотиуакан, а также в циклах распада и объединения обществ с курганной культурой на юго-востоке Северной Америки. В более крупных империях эта динамика становится ещё заметнее. По мере роста имущественного неравенства и усиления «верхушки» общества обостряется борьба за позиции высокого статуса. Богатые и влиятельные обладают большими ресурсами для дестабилизации: будь то развязывание войн с соседями (как у первых земледельцев Европы), подогрев революций (возможно, в случае Теотиуакана) или даже разжигание гражданских войн.
«Проклятие Голиафа» заключается в том, что экстрактивные институты несут в себе семена собственного разрушения. Массовое покидание ранних Голиафов – одно из первых проявлений этого процесса. Стратегии контрдоминирования, столкновение с новыми правителями, издержки неравенства и растущая конкуренция элит – всё это подтачивало общества изнутри. При этом ранние Голиафы не обладали эффективными механизмами контроля над населением, что приводило либо к циклам распада и объединения (boom–bust), либо к полному оставлению поселений. В результате даже формирующиеся Голиафы с относительно низким уровнем неравенства (например, многие «мини-Голиафы» Северной Америки) могли оказаться нестабильными и распадаться. Иногда отторжение новой элиты происходило стремительно, а иногда – медленно, через постепенное накопление хрупкости. Однако слабости институтов и рост неравенства порой оказывались недостаточными для полного краха – требовался дополнительный фактор.
Один из устных пересказов крушения общества хохокам (Huhugam) повествует о великом вожде по имени Сивани и двух его слугах – Ветре и Грозовом Облаке. Вместе они обеспечивали людям богатые урожаи. Но однажды Сивани разгневался на своих слуг и приказал им уйти. Последствия оказались катастрофическими: урожаи прекратились, затем последовало великое наводнение, а самого Сивани свергла разгневанная и голодающая толпа [14].
Многие ранние правители, подобно Сивани, строили свою власть на способности «обеспечивать» хорошие урожаи и удерживать благосклонность духов. Подобные представления сохраняются и в религиях по всему миру, где существуют божества урожая, солнца, грома и молнии (вспомним, например, скандинавского и теперь марвеловского бога Тора). Когда же погода ухудшалась – случались засухи или наводнения – это подрывало легитимность правящей элиты (аналогично тому, как современные политики теряют популярность во время экономических кризисов или инфляции). Даже без «управляющих погодой» царей несколько неурожайных лет могли сделать жизнь в иерархическом городе значительно менее привлекательной.
Изменение климата часто сопровождает исторические коллапсы. В одних случаях оно играло ключевую роль, в других – нет. Не все засухи одинаковы: более сильные могли наносить гораздо больший ущерб, как это произошло при окончательном упадке обществ пуэбло. В Монте-Альбане соседние поселения переживали аналогичную засуху, но не были покинуты. Климатические данные частично совпадают с кризисами первых земледельцев Европы, но не объясняют полностью их циклы подъёма и упадка. Более того, разные общества реагировали на климатические изменения по-разному: например, Шотландия испытывала схожие условия с Англией и Ирландией, но не столкнулась с таким же демографическим спадом. Таким образом, климат становился наиболее разрушительным тогда, когда воздействовал на уже уязвимое общество – раздираемое неравенством и недовольством. В этом смысле климат чаще выступал не причиной, а триггером, поджигающим общество, насыщенное социальным напряжением [15].
Другим триггером могли быть болезни. Скученное проживание людей и животных в городах создавало благоприятную среду для распространения инфекций. Хотя археологические признаки эпидемий (например, массовые захоронения) не всегда обнаруживаются, нельзя исключать, что заболевания, вызванные такими условиями, могли приводить к постепенному или стремительному исходу населения из ранних поселений. Наконец, существовала и угроза внешних вторжений: многие ранние земледельческие сообщества Европы были уничтожены соседями.
Столкнувшись с подобными угрозами, общества, уже находившиеся в состоянии уязвимости, часто рушились. Тиуанако, Кахокия, Сан-Лоренсо, Монте-Альбан, общества пуэбло и первые земледельцы Европы становились всё более хрупкими по мере усиления экстрактивности, а затем распадались при столкновении с внешними шоками, чаще всего – засухами. Удобной метафорой здесь служит шар (общество), находящийся в долине (устойчивой системе). Чем более экстрактивны институты, тем «площе» становится эта долина, а такие потрясения, как войны, восстания или засухи, начинают сильнее «раскачивать» шар (см. рисунок 18).
Когда шар оказывается на грани выхода из долины, это состояние можно назвать «кризисом» – нестабильным периодом, который может привести к коллапсу, реформе или, наоборот, к укреплению режима [16]. Когда же шар окончательно выталкивается из долины, происходит коллапс. Иногда для этого требуется мощный удар, но если система уже сильно ослаблена, достаточно небольшого толчка – так называемой «точки перелома», критического порога, после которого меняется всё состояние системы и её будущее [17]. Чем больше уязвимостей накапливает общество, чем меньше у него механизмов контроля и чем больше внешних шоков оно переживает, тем выше вероятность его выхода из устойчивого состояния и последующего распада [18].
В целом вырисовывается устойчивая картина краха первых Голиафов. По мере роста неравенства и иерархии общества становились более хрупкими. Возникали недовольство и конфликты элит. Отсутствовали эффективные механизмы контроля над растущими и всё более враждебными группами населения. Когда накопившееся напряжение сталкивалось с достаточно сильным внешним шоком – будь то засуха или вторжение – возникал кризис или происходил коллапс. Эта модель объясняет циклы подъёма и упадка обществ пуэбло и первых земледельцев Европы, заброшенность ранних городов и синхронные крахи «пирамидальных» центров Северной Америки. Часто речь шла о достижении социальной точки перелома. Как показывают примеры пуэбло и ранних земледельцев Европы, восстановление после потрясений становилось всё более медленным, что свидетельствует о постепенном «уплощении» устойчивости системы. Некоторые общества рушились уже из-за накопленной внутренней уязвимости, другие – при столкновении этой уязвимости с внешними ударами: засухами, болезнями или вторжениями [19].
Специалисты по управлению рисками катастроф подчёркивают: ни одна катастрофа не бывает полностью «естественной». Её последствия зависят от уязвимости общества и от того, как оно реагирует на угрозы. Риск определяется не только наличием опасностей и слабых мест, но и степенью воздействия, а также качеством ответных мер. Более экстрактивные системы, как правило, снижают способность общества быстро и эффективно реагировать на кризисы.
ВЫЖИВАНИЕ НАИБОЛЕЕ СПРАВЕДЛИВЫХ
Монте-Альбан распался на фоне засухи, тогда как соседние поселения, находившиеся в тех же засушливых условиях, напротив, расширялись. Очевидно, различия заключались в их реакции на кризис. Подобные примеры встречаются на протяжении всей истории: общества могли сталкиваться с одинаковыми климатическими вызовами, но демонстрировать поразительно разные исходы.
Характерный случай – так называемый «Позднеантичный малый ледниковый период» (536–660 гг. н. э.). Три крупных вулканических извержения (в 536, 540 и 547 годах) вызвали несколько волн похолодания в северном полушарии. Хотя последствия различались по регионам (снижение температуры могло достигать примерно 1°C), в целом это был холодный период: тринадцать из двадцати самых холодных зим за последние две тысячи лет пришлись именно на него [20]. Однако общества реагировали на эти изменения по-разному. Например, Меровингская династия, правившая значительной частью современной Франции после падения Рима, столкнулась с понижением температуры примерно на 0,79°C; охотники-собиратели Онтарио – на 0,74°C; Дженне-Джено – на 0,26°C; а в Монте-Альбане похолодание составило лишь около 0,15°C. Исследование двадцати сообществ из пяти регионов мира показало, что климат действительно влиял на социальные изменения, но степень этого влияния существенно варьировалась. Так, охотники-собиратели Онтарио испытали одно из наибольших похолоданий, но практически не претерпели социальных изменений, тогда как Монте-Альбан, напротив, при минимальном охлаждении пережил максимальные трансформации – от становления полноценного государства до последующего коллапса. Иными словами, одни общества оказывались значительно более устойчивыми к климатическим колебаниям, чем другие [21].
Ключевым фактором этой устойчивости оказалась степень демократичности или, наоборот, экстрактивности общества [22]. Исследования показывают, что более инклюзивные общества в период «малого ледникового периода» сталкивались с меньшим уровнем голода, болезней и конфликтов, а также реже меняли свои социальные и ритуальные структуры. Эти выводы подтверждаются и более широкими исследованиями, охватывающими десятки обществ и климатических катастроф за тысячу лет: более демократичные группы, как правило, лучше справляются с кризисами [23].
Почему так происходит? Во-первых, локальные сообщества способны реагировать быстрее и эффективнее, чем удалённые элиты, которые часто изолированы от непосредственных угроз (например, засухи). В результате в более централизованных системах для адаптации требуются более радикальные изменения, вплоть до коллапса. Во-вторых, коллективное принятие решений усиливает социальные связи внутри сообщества – то, что в науке называют «социальным капиталом». Такие связи способствуют более эффективному сотрудничеству в периоды стресса. Это справедливо и сегодня: участие в выборах, общественных обсуждениях или институтах гражданского общества (будь то спортивные клубы или политические организации) укрепляет социальные связи, которые помогают обществу выдерживать кризисы [24].
Современные исследования катастроф подтверждают эту закономерность: более политически инклюзивные общества оказываются более устойчивыми [25]. «Как заключила одна группа экспертов по снижению риска бедствий, «существует почти единодушное мнение о том, что участие людей имеет важное значение для уменьшения воздействия катастроф на общество» [26]. Например, анализ данных по 150 странам за период 1995–2009 годов показал, что более демократичные государства с развитой институциональной способностью имели меньше жертв и пострадавших при различных бедствиях – от наводнений до землетрясений. Сильные государства располагают ресурсами для реагирования, а демократическая подотчётность способствует более справедливому распределению помощи, предотвращая её концентрацию в руках богатых и влиятельных. Инклюзивные институты обеспечивают гибкость, эффективные реакции, сплочённость общества и ограничение злоупотреблений властью [27].
Обратное также верно. Общества с экстрактивными институтами, как правило, обладают более слабыми социальными связями и хуже реагируют на природные катастрофы – будь то засухи, поразившие общества пуэбло, или засухи и наводнения, обрушившиеся на Кахокию. Кроме того, существует ещё один важный фактор: более демократичные системы, как правило, принимают более качественные решения, тогда как экстрактивные институты, напротив, способствуют ошибкам и уязвимости.
Существует обширный теоретический и эмпирический материал, показывающий, что в долгосрочной перспективе большие и разнообразные группы людей, обменивающиеся информацией, в среднем принимают более качественные решения, чем «просвещённый диктатор» или узкий круг технократов. В основе этого лежит идея «мудрости толпы»: знание многих превосходит знание немногих. Эту концепцию впервые сформулировал статистик Фрэнсис Гальтон, наблюдая на сельской ярмарке, как 800 человек пытались угадать вес быка. Хотя большинство ошибались, медианная оценка – 1207 фунтов – оказалась менее чем на 1% отличной от реального значения.
С тех пор многочисленные исследования показали, что коллективные оценки превосходят индивидуальные при прогнозировании исходов спортивных и геополитических событий, а также при ответах на вопросы общего знания. Предсказательные рынки, где участники делают ставки на различные исходы, также демонстрируют высокую эффективность. Преимущество больших и разнообразных групп сегодня используется на переднем крае прогнозирования (количественные оценки будущих событий), форсайта (создание сценариев будущего) и исследований «коллективного интеллекта» – от роёв насекомых и стай птиц до человеческих сообществ. Даже крупные научные инициативы, такие как Межправительственная группа экспертов по изменению климата (IPCC), основаны на коллективных суждениях множества специалистов из разных дисциплин. При этом многие современные управленческие системы по-прежнему полагаются на узкий круг влиятельных лиц – от финансовых директоров до президентов, – принимающих решения в условиях ограниченного времени и информации, тогда как в научной среде приоритет отдается именно коллективному разуму [28].
Однако не менее важно, чем разнообразие группы, – это обмен информацией между её участниками. Сложную проблему можно представить как пазл: каждый человек обладает лишь частью информации или уникальной точкой зрения. Только в условиях открытого диалога и свободного обмена мнениями эти фрагменты складываются в целостную картину.
Практика показывает, что коллективное обсуждение работает. В области прогнозирования одним из наиболее эффективных подходов считается «superforecasters» – группы экспертов с подтверждённой точностью предсказаний (измеряемой, например, через показатель Brier score). Их объединяют в команды, позволяют обмениваться информацией, усредняют их оценки (с учётом Brier score), а затем корректируют результат с помощью алгоритмов (например, оценка ниже 50 процентов алгоритмом корректировалась бы еще ниже, а оценка выше 50 процентов – немного повышалась бы). Несмотря на технические детали, суть остаётся прежней: это применение «мудрости демократии» внутри экспертного сообщества. Подобные методы успешно применяются и для выявления долгосрочных проблем, например, в здравоохранении и охране биоразнообразия.
Эксперименты с так называемой «делиберативной демократией» – когда случайно отобранные граждане получают экспертную информацию, обсуждают её и принимают решения (либо в составе небольшого жюри из девяти-двенадцати человек, либо в ассамблеях, насчитывающих сотни или тысячи человек) – показали снижение политической поляризации и даже способствовали примирению в постконфликтных обществах, таких как Босния. В Ирландии подобная ассамблея сыграла важную роль в легализации и регулировании абортов (2018–2019), ранее считавшихся крайне конфликтной темой. В целом, как теоретически, так и эмпирически становится всё очевиднее, что инклюзивные институты не только принимают более качественные решения, но и способствуют социальной сплочённости [29].
Качество решений критически важно для того, чтобы кризис не перерос в коллапс. При этом большинство исторических обществ не были по-настоящему демократичными, как и современные демократии далеки от идеала. Парламентские системы часто сводятся к выбору ограниченного числа схожих по характеристикам лидеров (как правило, пожилых и состоятельных), которые затем принимают решения без полноценного обсуждения – обычно из-за нехватки времени, перегруженности и ограниченной экспертизы. Более того, невозможно ожидать, что узкий круг лиц эффективно решит весь спектр сложных задач – от транспорта до обороны и социальной политики. В современных системах граждане скорее соглашаются быть управляемыми, чем реально участвуют в управлении. Иными словами, человечество пока использовало лишь малую часть потенциала инклюзивных институтов.
Обратная ситуация характерна для олигархий. Небольшие, однородные элиты, защищённые от последствий кризисов, чаще принимают ошибочные решения и откладывают необходимые изменения. Историки коллапсов давно задаются вопросом, почему лидеры продолжают ошибаться перед лицом катастроф. Один из простых ответов – олигархическая структура власти. По мере роста неравенства и экстрактивности ухудшается и качество решений.
Проблема не только в том, что элиты ошибаются, но и в том, что они заинтересованы в сохранении статус-кво и защищены от последствий кризисов. Даже при очевидной угрозе они склонны защищать собственные интересы. Например, во время длительной засухи в Османской империи в конце XVI века власти предпочли снизить налоговую нагрузку для местных элит, а не для страдающих крестьян. Это привело к миграции сельского населения в города, подрыву налоговой базы и росту социальных конфликтов. Бремя кризисов редко ложится на элиты. Хотя данных по самым ранним Голиафам недостаточно для окончательных выводов, история изобилует примерами, где экологические кризисы усугублялись ошибочными решениями элит. Это одна из причин, по которой инклюзивные институты, как правило, лучше справляются с климатическими колебаниями, чем экстрактивные [30].
Рост неравенства и экстрактивных институтов одновременно увеличивал уязвимость обществ (через недовольство, конкуренцию элит и сопротивление доминированию), а олигархия и слабые механизмы контроля снижали способность реагировать на кризисы. В таких условиях достаточно было внешнего шока – засухи, эпидемии, войны или восстания – чтобы разрушить уже ослабленную систему. Это и есть «проклятие Голиафа»: возрастающий риск коллапса, порождённый самой структурой экстрактивных институтов.
Первый этап этого процесса можно назвать «первичным проклятием» – сочетанием растущего неравенства, ухудшения качества решений, сопротивления доминированию и слабости институтов. В ранних Голиафах это часто приводило к быстрым и глубоким коллапсам (как в Кахокии, Тиуанако или Сан-Лоренсо), поскольку у людей сохранялось множество альтернатив, а у правителей ещё не было эффективных механизмов контроля. Более того, общества переходили от относительно эгалитарных условий к новой, нестабильной и зачастую жестокой реальности, где существовали значительные различия в богатстве и власти, а правители могли применять крайние формы насилия. Это был мир неравенства и принуждения.
И всё же, как показывает история, насилие могло лишь усиливаться после распада таких Голиафов.
Часть II. Имперский марш и падение
VIII. Война банд
Военачальник внизу – История как рассказ об организованной преступности – Война немногих против многих – Пирамида тел – Избранные мечом – Авторитарный импульс – Тёмные ангелы нашей природы
В Египетском музее Каира хранится Палетка царя Нармера – первого царя Египта. Ей более 5000 лет; её высота превышает два фута, а изготовлена она из зловещего серо-зелёного алевролита. Это самое раннее изображение первого известного правителя объединённого Египта – того, что многие считают первым государством в истории мира (рис. 19). [1]
Хотя сама работа прекрасна, изображённые на ней сцены таковыми не являются. На палетке Нармер изображён в белой короне Верхнего Египта, стоящим над коленопреклонённым врагом. В одной руке он держит занесённую булаву, другой – хватает противника за волосы. Он насмерть забивает правителя Западной Дельты: это последняя кровавая победа, закрепившая его власть над всем Египтом. На другой части палетки Нармер уже в красной короне Нижнего Египта шествует, чтобы осмотреть обезглавленных пленников в Буто (в Западной Дельте). Они не просто мертвы: их гениталии отрезаны и помещены поверх голов в качестве завершающего акта унижения. Эти сцены, окружённые изображениями одобряющих богов, показывают объединение Нармером Нижнего и Верхнего Египта, после чего он отправился завоёвывать Ханаан. Нармер был успешным военачальником, а не свободно избранным правителем.
Похоже, это распространённый мотив формирования государств. Многие из ранних царей и императоров Месопотамии оставляли изображения, на которых калечат и убивают своих врагов. Художники Кахокии создали схожий образ на статуе из кремнистой глины. На ней изображён воин, склонившийся над обнажённым врагом: одной рукой он держит его за волосы, а в другой сжимает каменный топор или булаву. Он только что размозжил своему противнику лицо [2].
Подобные сцены тревожат. Перефразируя германского канцлера Отто фон Бисмарка: государства похожи на колбасу – лучше не видеть, как их делают. И всё же на протяжении большей части истории, вплоть до XXI века, мало что изменилось.
Менее чем за десятилетие Чарльз Тейлор прошёл путь от президента Либерии до приговора к полувековому тюремному заключению. В 2012 году специальный суд при поддержке ООН предъявил ему одиннадцать обвинений, включая убийства, сексуальное рабство и вербовку детей младше пятнадцати лет. Всего несколькими годами ранее он был легитимным президентом, признанным ООН.
До того как стать президентом или заключённым, Тейлор был военачальником. В 1980 году он поддержал переворот Самюэла Доу против либерийского правительства, однако вскоре бежал из страны после обвинений в хищении одного миллиона долларов. После побега из тюрьмы в США и подготовки боевиков в Ливии он вернулся в Либерию. Теперь он возглавлял Национальный патриотический фронт Либерии (NPFL) – вооружённую милицию, обещавшую месть и более выгодный порядок тем этническим группам и богатым людям, которые пострадали от режима Доу.
Началась гражданская война, продолжавшаяся почти десятилетие (1989–1997). Несколько фракций боролись за контроль над природными ресурсами Либерии – алмазами и каучуком. Тейлор контролировал обширную территорию, прозванную «Тейлорлендом», которая простиралась и на соседние страны, например Сьерра-Леоне, где он удерживал монополию на алмазы, древесину и каучук. Силы Тейлора частично финансировались шинной компанией Firestone, предоставившей ему более 2,3 миллиона долларов в виде продовольствия, наличных и чеков. Взамен приближённые Тейлора охраняли принадлежавшую Firestone каучуковую плантацию. (В самой Firestone заявляли, что никогда не сотрудничали с Тейлором.) Гражданская война унесла до четверти миллиона жизней [3].
В 1997 году Тейлор победил на послевоенных всеобщих выборах. Его победа стала неожиданностью, учитывая лозунг кампании: «Он убил мою мать, он убил моего отца, но я всё равно проголосую за него». Хотя международные наблюдатели признали выборы в целом честными, Тейлор имел преимущество, захватив большинство радиостанций страны и используя их для предупреждений: если он проиграет, гражданская война возобновится. Придя к власти, Тейлор содействовал контрабанде «кровавых алмазов» и оружия, а также присвоил 100 миллионов долларов из бюджета Либерии.
Карьерные траектории Нармера и Тейлора вовсе не уникальны. Существует множество лидеров, которые через насилие прошли путь от военачальника или генерала до главы государства. Большинство (а возможно, и все) первых государств, помимо Египта, также основывались на том, что военные вожди успешно покоряли соседей. В Китае насчитывается как минимум дюжина случаев смены династий, основанных на захвате власти военачальником. Чингисхан первоначально тоже был военачальником, который подчинил, а затем объединил монгольские племена в империю.
Таков главный исторический шаблон становления суверенного правителя: захватить власть силой и затем договориться с другими элитами о создании нового устойчивого порядка [4]. Несмотря на популярное представление о государствах как о результате «общественного договора», не существует ни одного известного примера государства, возникшего благодаря свободному консенсусному соглашению между гражданами.
Связь между военачальниками и государственными лидерами не должна удивлять. Военачальников обычно определяют как людей, контролирующих территорию посредством силы и системы покровительства. Организованную преступность часто определяют как организацию нерегулируемых рынков в иерархические, извлекающие ренту монополии, управляемые через насилие. Как заметил один исследователь, эти определения «практически взаимозаменяемы» с описанием государства. Военачальничество, государственность и организованная преступность имеют схожие элементы: иерархию, принудительно извлекающую ресурсы из территории и населения [5].
Понимание того, как и почему к власти приходили люди вроде Нармера и Тейлора, помогает понять не только причины распада государств, но и то, почему этот распад так часто сопровождается кровопролитием.
ИСТОРИЯ КАК РАССКАЗ ОБ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ
С 2009 по 2012 год Медельин в Колумбии был одним из самых опасных мест на планете. Две организованные банды (razones) боролись за контроль над улицами. Почти 400 уличных банд (combos) примкнули к одной из двух razones, превратив город в зону войны. Цена этого была высока – как для населения, так и для самих лидеров банд, на которых всё активнее охотилась полиция. Их прибыль снижалась, поскольку страх быть застреленным начал перевешивать у клиентов желание покупать наркотики (*Содержит упоминание наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов и прекурсоров – прим.). В ответ razones заключили перемирие и начали управлять собой: они создали криминальный совет под названием La Oficina («Офис»). Чтобы поддерживать мир и обеспечивать соблюдение правил, они приняли El Pacto del Fusil – «Пакт пулемёта». Конфликт удалось подавить, поскольку каждая razone стала действовать как мини-государство на своей территории: контролировать границы, разрешать споры между combos (под угрозой пулемёта) и помогать удерживать высокие цены на наркотики* [6].
Похожий процесс произошёл в Африке в 2000 году. Демократическая Республика Конго (ДРК), расположенная в Центральной Африке, – вторая по площади страна континента. Она богата редкоземельными металлами, которые стали источником непрерывных конфликтов. Борьба за контроль над алмазными шахтами унесла сотни тысяч жизней, из-за чего возник термин «кровавые алмазы». В 2000 году цена на редкоземельный минерал колтан взлетела с 90 до 590 долларов за килограмм. В ответ вооружённые преступные группы начали создавать постоянные базы вокруг колтановых рудников, «облагая налогом» шахтёров в обмен на «защиту». Аналогичная реакция последовала и на рост цен на золото, однако в этом случае милиция начала выстраивать более сложные администрации – с судебной системой и развитой системой налогообложения (включая подушный налог).
В обоих случаях вооружённые группировки в ДРК отреагировали на рост ценности легко присваиваемого ресурса созданием вокруг него функций, напоминающих государственные. Однако в случае золота налоговая система и бюрократия оказались значительно более развитыми. Разница связана с тем, что добытчик колтана может извлекать килограммы продукта ежедневно, тогда как золотодобытчики находят лишь небольшие объёмы, которые легко скрыть (иногда даже проглотить). Это делает золото менее «добываемым» для грабежа, а значит, Левиафану приходится больше договариваться со своими подданными, предоставлять больше услуг (например, судебную систему) и использовать более сложную бюрократию для сбора налогов (например, подушный налог) [7].
Мафии, военачальники и преступные синдикаты имеют долгую историю предоставления услуг и даже завоевания популярности среди населения, которым они правят. После распада Советского Союза в 1990-х годах таджикские военачальники установили контроль над прибыльными маршрутами контрабанды [8]. Несмотря на ухудшение здравоохранения, эпидемии и чрезмерное налогообложение местных фермеров, они нередко пользовались поддержкой населения, поскольку действительно защищали граждан от преступности [9].
И razones, и милиция ДРК демонстрируют процесс создания государства в реальном времени. Они были криминальными рэкетирскими структурами, но по мере накопления всё большего количества легко присваиваемых ресурсов и под давлением внешних угроз начали предоставлять услуги своим подданным. В конце концов, даже для самого эгоистичного деспота выгодно, чтобы люди, которых он обкрадывает, сохраняли хотя бы минимальное благосостояние. Более многочисленное и здоровое население означает больше ресурсов для изъятия, более крупную армию и больший статус. Базовые услуги, предоставляемые милицией ДРК и razones, символичны для того, что обычно предлагали первые государства времён Нармера и других правителей: защиту, базовую инфраструктуру (будь то для шахт или сельского хозяйства) и разрешение споров. Большинству из нас повезло жить в уникальный и недавний период человеческой истории, когда государства предоставляют значительно больше услуг и гораздо более подотчётны обществу, чем когда-либо прежде.
Представление о государствах как о криминальных бандах, занимающихся рэкетом под видом «защиты», помогает объяснить, что именно происходит во время коллапса. Лучший пример подобного подхода – блестящая книга Gangster States («Гангстерские государства») Кэтрин Хиршфельд, вышедшая в 2015 году. Хиршфельд, доцентка антропологии, использует современные и древние примеры, чтобы показать: формирование и распад государств лучше всего понимать как создание преступного предприятия, которое затем разрушается из-за внутренних конфликтов или давления конкурирующих рэкетирских структур. Как только возникает достаточный стационарный экономический излишек, создание хищнической монополии становится прибыльной стратегией. Как мы уже видели, легко присваиваемые ресурсы, монополизируемое оружие и отсутствие возможностей для выхода делают создание рэкета или государства значительно проще [10].
Это видно и в происхождении войны и государства. В Месопотамии войны начались с того, что халфийцы силой захватили торговые пути обсидиана. До Нармера Ханаан был торговым партнёром Египта, осуществляя взаимовыгодный обмен вином, металлами и оливковым маслом. После завоевания Нармера отношения изменились в сторону более экстрактивного порядка [11]. Теперь Ханаан отдавал больше – уже в форме дани (вероятно, в «обмен» на защиту и, возможно, мистические услуги), а не торговли. Вместо взаимовыгодных переговоров рэкетирские структуры превратили честные торговые отношения в неравный обмен.
Распад подобных рэкетирских систем включает одновременно их разрушение и возрождение. Сама структура может распасться, но легко присваиваемые ресурсы обычно остаются. А значит, у соседей или внутренних конкурентов появляется стимул насильственно восстановить схему эксплуатации. Хиршфельд показывает это на множестве современных примеров – в Югославии, Советском Союзе, Афганистане, Таджикистане, Сьерра-Леоне, Молдове и Боснии [12]. Это также соответствует тому, что мы наблюдали в долгосрочном росте войн: их число увеличивалось вместе с усилением конкуренции за легко присваиваемые ресурсы.
Создание государств, выстраивание рэкетирской системы – кровавое дело. Палетка Нармера – лишь верхушка айсберга. На рисунке 20 представлены данные систематического исследования насилия на протяжении почти 12 000 лет (12 000–400 гг. до н. э.). Исследователи изучили 3539 скелетов, анализируя частоту черепных травм и ранений от оружия, таких как застрявшие наконечники стрел. Картина, которую они обнаружили, вполне ясна: в неолите уровень насилия был низким; затем он резко возрастает в период формирования первых государств, таких как Урук и Египет Первой династии (4500–3300 гг. до н. э., период, известный как «энеолит»). В этот пик от 20 до 30 процентов скелетов несут следы конфликтов. Затем этот показатель снижается в эпоху империй (ранний и средний бронзовый век). Позднее насилие снова резко возрастает по мере распада последних империй бронзового века. Эта волна кровопролития продолжается и в железном веке, когда формируются новые империи, такие как Новоассирийская держава. То же самое наблюдается и в других регионах: повышенный уровень насилия сопровождает образование государств в Америке (например, Монте-Альбан) [13].
Общая закономерность такова: насилие достигает пика именно в периоды формирования государств. К насилию приводит не отсутствие власти как таковой, а лихорадочные попытки немногих создать структуры власти и монополизировать легко присваиваемые ресурсы. В случае коллапса это часто сопровождалось «сведением счётов», когда ранее угнетённые народы стремились отомстить своим бывшим хозяевам. Но в любом случае речь шла лишь об особом узком слое общества [14].
Насилие, в том числе во времена коллапса, – явление гендерно обусловленное. Солдаты, наёмники, разбойники и другие участники вооружённого насилия почти всегда были мужчинами. В 2001 году 99,9 процента вооружённых боевых сил составляли мужчины. По осторожным оценкам, за всю историю человечества 99 процентов солдат были мужчинами [15].
Однако дело не просто в мужчинах, а в определённой их категории: мужчинах боевого возраста. Римляне призывали мужчин от шестнадцати до сорока шести лет. Levée en masse – политика массовой мобилизации времён Французских революционных войн, начиная с 1793 года – была ориентирована на мужчин от восемнадцати до двадцати шести лет. Но даже среди мужчин боевого возраста непосредственные участники насилия обычно составляют весьма ограниченную группу. Во время геноцида в Руанде в 1994 году судебные приговоры показывают, что насильственные преступления совершили менее 3 процентов тогдашнего населения. Более 90 процентов участников были мужчинами, а медианный возраст составлял тридцать один год [16]. Криминология постоянно подтверждает: за значительную долю насильственных преступлений отвечает лишь небольшая часть людей [17].
Во времена коллапса и кризиса большинство участников боевых действий – это не случайные молодые мужчины. Обычно это уже подготовленные люди: солдаты и наёмники, служившие либо иностранным державам, либо прежнему правительству. Это не гоббсовская «война всех против всех». Это война немногих против многих. Скоординированная попытка небольшой части населения – молодых и мужчин среднего возраста, как правило, уже прошедших военную подготовку, – воспользоваться ситуацией и создать новый рэкетирский порядок.
Насилие во время распада Западной Римской империи осуществлялось главным образом германскими солдатами, прежде служившими империи, а также вторгавшейся Византийской (Восточно-Римской) империей. Насилие в Ираке времён Саддама Хусейна в основном исходило от военизированных группировок, ранее входивших в его силовые структуры, а также от армии США. Повторяющийся образ насилия во времена коллапса – это молодые, обученные, вооружённые мужчины, ведущие борьбу.
Именно эта война немногих против многих может объяснить, почему во время коллапса погибает и исчезает так много людей.
Вари (600–1000 н.э.) были первой империей Анд и пережили кровавый распад. При крушении Вари частота нелетальных повреждений головы утроилась – с 20 процентов до 60 процентов. Ситуация становится ещё хуже через столетия. Смертельные травмы головы при коллапсе достигали 10 процентов, а в постколлапсовый период это число возросло в четыре раза – до 40 процентов у взрослых и до 44 процентов у детей. На скелетах начали появляться странные следы от резаных ран. Эти отметины указывают не столько на то, что жертв закалывали или рассекали, сколько на то, что лезвие резало близко к кости. Это характерный признак каннибализма: выжившие разделывали плоть умерших (примечательно, что это происходило во время засухи) [18].
Не нужно возвращаться на тысячелетие назад к Вари, чтобы увидеть угрозы, связанные с крахом государства. В Ираке во время вторжения 2003–2006 годов погибло около 600 000 человек, и там возник ИГИЛ (запрещенная в России террористическая организация, - прим.). Свержение ливийского правительства в 2011 году привело к возрождению работорговли. Повторяющиеся гражданские конфликты в Конго, после зверств бельгийской колонизации, унесли, по разным оценкам, от примерно 900 000 до 5,4 миллиона жизней. Банды, воюющие в условиях вакуума власти, могут нанести серьёзный ущерб.
За развалинами майянских храмов или обугленными останками городов бронзового века скрываются массы лиц, которые умерли или бежали. Их имена часто утрачены, но их страдания были реальны. Хотя цифры сильно неопределённы, многие случаи коллапса могли привести к огромному сокращению численности населения. Таблица 3 суммирует верхние оценки некоторых из худших случаев по всему миру. Каждый из них связан с ошеломляющими масштабами перемещений и смертей, с потерями в диапазоне от 30 до более чем 95 процентов всего населения [19].
Хотя эти числа кажутся ужасающими, они являются преувеличением или, по крайней мере, вводят в заблуждение. Большая часть потерь населения связана с тем, что люди уезжали, а не умирали – исторически часто трудно различить эти два явления. Люди, которые переселялись в более сельские районы или растворялись в территориях без государства, становились менее видимыми археологически. Их останки и следы их деятельности становились мельче, более рассеянными и оказывались в сельских районах, которые археологи реже раскапывают [20].
Коллапс – это скорее история перемещений, чем древнего апокалипсиса. Когда мы смотрим на современные примеры, число людей, лишившихся домов, значительно превосходит число лежащих безжизненно на улицах и в моргах. Возьмём недавнюю сирийскую гражданскую войну. С 2011 года 14 миллионов человек покинули свои дома. 6,9 миллиона из них мигрировали внутри самой Сирии, тогда как остальные бежали в другие страны. Для сравнения, оценки числа погибших в войне варьируются примерно от 500 000 до 600 000 – почти в тридцать раз меньше числа перемещённых лиц. Сирия иллюстрирует норму: большинство людей принимают трудное решение уехать из опасной зоны, прежде чем столкнуться с угрозой смерти. Исторические коллапсы включали ту же динамику: большинство этих массовых сокращений населения отражали миграцию, а не смерти. Люди обычно пользовались старыми способами мобильности и стратегиями расщепления и слияния (fission-fusion), чтобы избежать ужасной судьбы на острие конфликта.
Таблица 3: Наихудший сценарий сокращения численности населения во время коллапса
Оценки числа смертей в результате коллапсов также завышаются из-за неточного ведения записей. На протяжении большей части истории у нас имеются слабые и крайне неопределённые оценки того, сколько людей жило в тот или иной период. Наиболее надёжные данные поступают из редких государственных переписей, проводившихся крупными административными системами, такими как Рим и династия Тан в Китае, и даже они обычно охватывали значительно меньше половины населения. Примеры Рима и Тан также являются исключением: ни один из других рассмотренных нами случаев – от Кахокии до Тиуанако – не проводил переписей населения. Даже когда такие данные существуют, они часто отражают скорее бюрократические возможности государства, чем реальное количество людей, живших на данной территории. Это делает их особенно ненадёжными во времена коллапса. Приоритет государства, находящегося в процессе распада, – вовсе не подсчёт своих граждан. Это создаёт огромные проблемы при попытках подсчитать число жизней, потерянных в периоды потрясений. В книге The Better Angels of Our Nature («Лучшее в нас») восстание Ань Лушаня оценивалось как событие, унесшее 36 миллионов жизней – примерно одну шестую населения мира того времени. Однако из-за проблем, связанных с использованием данных переписей, эта оценка позднее была сокращена почти на две трети – до 13 миллионов человек [21].
Тем не менее многие действительно погибали, а целые города людей были вынуждены переселяться. Почему? Наиболее повторяющимися причинами были конфликты, болезни, голод, недоедание и разрушение торговых связей. Потеря централизованной власти часто сопровождалась войнами или гражданскими конфликтами, когда различные группы пытались заново создать какую-либо форму государства. Обзор десяти случаев коллапсов, который я организовал вместе с группой археологов и историков, показал, что каждый случай включал ту или иную форму войны. В базе данных кризисов около трёх четвертей случаев сопровождались гражданскими войнами или революциями (либо и тем, и другим). Пятая часть таких конфликтов затягивалась на столетие и более. Однако главным убийцей были не топоры и стрелы, а микробы [22].
На протяжении всей истории болезни были самым опасным врагом на поле боя. Смертность от болезней регулярно превышала количество прямых боевых потерь. От пандемии гриппа 1918 года умерло примерно в три раза больше людей, чем погибло в ходе Первой мировой войны, а во время Гражданской войны в США от болезней умерло вдвое больше людей, чем от боевых ранений. Ужасные санитарные условия войны, кровь и части тел, попадающие с одного солдата на другого, ослабленные иммунные системы часто недоедающих и раненых бойцов, живущих в тесных условиях, – всё это превращает поле боя в опасную чашку Петри для распространения инфекций. В нашем обзоре десяти случаев коллапсов восемь сопровождались вспышками болезней, а в семи были обнаружены признаки голода и недоедания. Это перекликается с данными базы кризисов, согласно которым треть случаев сопровождалась эпидемиями. Болезни могли выступать непосредственным триггером коллапса – как, например, во время завоевания империи ацтеков испанскими конкистадорами, – либо распространяться вместе с передвижением войск и мигрантов во время кризиса. Зачастую происходило и то, и другое [23].
Насилие скрывается в основе первых Голиафов. В разных регионах мира более неравные, плотные и иерархические сообщества были связаны с более высоким уровнем насилия и в конечном итоге – с возникновением войн. Появление новых видов оружия, таких как бронзовые мечи и боевые топоры в Китае, Египте и Месопотамии, сыграло ключевую роль в формировании централизованных государств. Город на вершине холма Монте-Альбан в Мезоамерике, по-видимому, частично возник благодаря мигрантам, спасавшимся от набегов на их города и искавшим более защищённое место. Превращение Монте-Альбана в более организованное государство (известное как сапотекское) примерно совпадает с крупным региональным завоеванием (Куикатлана), строительством первой крепости (в Киотепеке) и созданием стойки с черепами, на которой находились останки шестидесяти одного человека [24].
Затем существует Палетка Нармера и другие подобные записи и произведения искусства. Месопотамские стелы (большие каменные плиты, использовавшиеся как памятники) регулярно изображают длинные процессии захваченных пленников и ряды убитых тел. Надписи зачастую были не менее жестокими. Неоассирийский царь Ashurnasirpal II (910–859 гг. до н. э.) так описывал свою кровавую «праздничную церемонию» после одной из побед:
«Я воздвиг груду и содрал кожу со стольких знатных людей, восставших против меня, сколько смог; их кожи я набросил на эту груду; некоторых я разложил внутри неё, некоторых посадил на колья на самой груде, а некоторых разместил на кольях вокруг неё. Я содрал кожу со многих по всей своей земле и украсил этими кожами стены».
Использование человеческой кожи в качестве украшения обычно ассоциируется с серийными убийцами, но в данном случае это было эффективным способом передать сообщение: подчиняйтесь и не восставайте [25]. Будь то политика или религия, насилие занимало центральное место в Месопотамии, где цари обещали выигрывать войны за пределами государства и предотвращать кровопролитие внутри него (за исключением тех случаев, когда сами его устраивали). В искусстве и письменности они изображались с тем же оружием и убивали врагов тем же способом, что и боги. Большинство ранних правителей не скрывали свою природу военных вождей – напротив, они её демонстрировали и обожествляли [26].
Война была движущей силой формирования государств. Каждый известный случай первоначального возникновения государства включал ту или иную форму завоевания [27]. Мы видим это и в относительно недавних примерах: создании народа зулу под руководством Shaka (1816 г.), объединении Мадагаскара под властью Andrianampoinimerina (1787 г.) и объединении Гавайев Kamehameha I (1810 г.) после появления огнестрельного оружия, завезённого европейскими торговцами [28]. Политолог Чарльз Тилли однажды написал: «Война создала государство, а государство создало войну» [29]. Он говорил о государствах раннего Нового времени в Европе, и последующие исследования подтвердили его гипотезу [30]. Однако эта теория оказалась слишком скромной. Война была не просто важным фактором европейского развития в тот период – она была ключевым двигателем образования государств на протяжении всей истории. Сообщества редко добровольно отказываются от своей автономии. Обычно они делают это либо после завоевания, либо под угрозой завоевания более сильным врагом.
Исследования с использованием базы данных Seshat также показали, что сельскохозяйственная производительность и военные инновации были главными движущими силами появления более крупных и иерархических обществ. Освоение бронзового оружия подготовило почву для первых государств Ближнего Востока, тогда как железное оружие и кавалерия стали основой для куда более крупных империй, таких как Династия Хань и Империя Ахеменидов. Группы, располагавшиеся ближе к Степи – обширным травянистым равнинам между Европой и Азией, где обитали конные воины, – также чаще формировали крупные системы господства. Если у вас были ресурсы, которые можно разграбить, и вы ощущали угрозу, вероятность объединения вокруг царей и полководцев значительно возрастала. Иначе вас мог подчинить кто-то другой [31].
Неудивительно, что вплоть до недавнего времени военные расходы составляли крупнейшую статью бюджета государства. Римская Империя тратила от половины до трёх четвертей своего бюджета на армию. Династия Сун в 1065 году направляла на военные нужды около пяти шестых ресурсов. В Британии раннего Нового времени (1685–1813 гг.) этот показатель составлял около 75 %, а во Франции (1630–1659 гг.) – примерно 89–93 %. Ситуация, когда государства тратят больше на здравоохранение и социальную поддержку, чем на армию, – явление сравнительно недавнее, ограниченное примерно последним столетием. Но даже тогда существовали исключения: множество стран во время Первой мировой войны тратили половину бюджета или больше на пули и бомбы [32].
То, что королевства часто возникали через завоевания, объясняет, почему короли нередко воспринимались как чужаки собственными подданными. Правитель заявлял о своей исключительности – будь то связь с богами или особое происхождение. Многие ранние цари были буквально «царями-чужаками». Мы наблюдаем это и в Месопотамии: названия ранних городов-государств – Ур, Урук и Эреду – происходят не из шумерского языка. Вероятнее всего, эти города представляли собой сельскохозяйственные общины, завоёванные пришельцами [33].
Порабощение, особенно военнопленных, стало побочным продуктом завоеваний. Голиафы превратили рабство в систему, напоминающую промышленное производство. Некоторые записи из древней Месопотамии утверждают, что число захваченных пленников достигало 36 тысяч человек. Скорее всего, это преувеличение, но оно показывает ценность, приписываемую человеческим пленникам. Даже в 1800 году до трёх четвертей населения мира находились в той или иной форме зависимости [34]. Некоторые становились рабами не из-за войны, а из-за долгов [35]. Долговое рабство во многом представляет собой извращённую форму древнего принципа взаимности: необходимости отвечать на действия других. Только здесь расплата осуществляется любой ценой – вплоть до владения другим человеком и принуждения его служить каждый момент своей жизни [36]. Рабство не было единственной формой господства, сопровождавшей государства-Голиафы. Первые государства также усиливали мужское доминирование и со временем способствовали формированию более патриархальных структур [37].
Это не означает, что участие в ранних Голиафах всегда навязывалось остриём меча. Возможности для торговли и работы, более широкие социальные сети, религиозные ритуалы и внушающие трепет монументы также могли привлекать людей к жизни под властью Голиафа. Многие из первых проектов по созданию Голиафов, такие как Кахокия и поселения пуэбло, по-видимому, начинались как церемониальные центры, объединявшие людей. Не все жители ранних государств существовали в цепях; для многих такая жизнь могла казаться привлекательной [38].
Важно понимать, что большинство государств были относительно авторитарными, однако некоторые предлагали своим жителям больше преимуществ, чем другие. Одно исследование формирования государств, охватившее тридцать случаев, выявило значительные различия в объёме создаваемых общественных благ [39]. Многие государства действительно разрешали споры, раздавали зерно во времена голода и координировали труд для строительства дорог, мостов и ирригационных каналов, хотя большая часть такой инфраструктуры создавалась прежде всего для перемещения войск и товаров, а не ради общественного благополучия. Тем не менее более высокий уровень координации часто всё же улучшал жизнь людей, находившихся под властью государства [40]. Также подобные улучшения обычно были связаны с государствами, которым было сложнее извлекать ресурсы из населения и которые были вынуждены чаще договариваться со своими подданными. Это можно увидеть во многих примерах из Америки, например в сравнительно более эгалитарных ранних формах Теотиуакан и Монте-Альбан. Вероятно, причиной было отсутствие у них одомашненных животных и бронзового оружия. Когда у Голиафа было меньше «топлива», правителям чаще приходилось прибегать к более инклюзивным формам управления [41].
Не все лидеры были хищными королями-пиратами (rapacious pirate-kings). Некоторые доиндустриальные политические образования были значительно более демократичными, а их лидеры – гораздо более благожелательными. Ранние города Дженне-Джено, Тиуанако и Монте-Альбан, а позднее и Теотиуакан, отличались более равноправными формами управления и распределения богатства. Аналогично, Афины славились своей совещательной демократией, Римская республика обладала республиканской системой с некоторыми элементами народного представительства (хотя зачастую это служило лишь тонкой маскировкой олигархии), а венецианцы выбирали своего правителя – дожа – через совет ведущих семей и строго следили за тем, чтобы он не злоупотреблял властью. Однако важно помнить: во всех этих случаях участие в политике ограничивалось свободными мужчинами, а богатые и влиятельные люди сохраняли непропорционально большое влияние. И неудивительно, что именно взрослые мужчины, особенно представители элит, были теми, кто применял насилие для создания государств. Проще говоря, участники банды, построившие систему рэкета, позаботились о том, чтобы сохранить для себя часть контроля, придав системе лишь некоторую видимость инклюзивности. Но только если вы не были рабом или женщиной [42].
Как и в случае с вооружёнными группировками в Демократической Республике Конго, пытающимися построить систему рэкета вокруг золотых рудников, более сложный и менее жестокий подход обычно требовался тогда, когда у подданных было больше возможностей уйти и меньше ресурсов, которые можно было легко разграбить [43]. Показательно, что раннее возникновение государственности является одним из лучших предикторов того, насколько авторитарным государство остаётся сегодня. Территории с большим количеством «топлива для Голиафов» создавали государства раньше, и это оставило после себя долгую диктаторскую традицию – достаточно вспомнить Китай, Египет и Ближний Восток [44].
Даже авторитарные системы могли приносить определённые выгоды по крайней мере части населения. Свободные взрослые мужчины в Афинах не только получали политический голос, но также извлекали выгоду из существования рабства и патриархата. Завоевания – будь то в Монте-Альбане или Риме – приносили добычу, трофеи и рабов не только элитам, но и значительной части населения. Часть общества активно участвовала в строительстве Голиафов и восстановлении их после распада [45].
Государства действительно могли приносить пользу, и некоторые были более инклюзивными, чем другие. Однако это не должно скрывать тот факт, что большинство из них представляли собой глубоко эксплуататорские системы – такие, которые приходилось поддерживать вооружённой силой и сложными идеологиями. Аналогия с войнами между бандами по-прежнему остаётся наиболее точной. Даже государства, начинавшиеся с более демократических и эгалитарных основ, со временем часто дрейфовали в сторону олигархии, большей концентрации власти и усиления эксплуатации ресурсов элитами.
Мы уже видели некоторые причины того, почему ранние государства были Голиафами. Ресурсы, которые легко разграбить, обычно со временем приводили к росту имущественного неравенства, а затем это неравенство постепенно распространялось и на политику, и на другие формы власти. Вторая причина – эволюция Голиафов: общества, успешнее других в завоеваниях, вытесняли менее эффективные. Со временем они становились больше и устойчивее. А такие завоёвывающие политические образования обычно и были Голиафами. Причина этого уходит корнями в базовую человеческую психологию [46].
Конфликт не является исключительно разрушительной силой. Он способен стимулировать сотрудничество – по крайней мере внутри группы. Данные шестнадцати исследований, охватывающих сорок стран, показывают, что пережитое насилие, связанное с войной, усиливает локальное сотрудничество внутри сообществ [47]. Группы, подвергшиеся внешнему нападению, склонны развивать символы, истории и формы поведения, укрепляющие их внутреннее единство – например, общее чувство патриотизма. Мы наблюдали это после террористических атак 11 сентября в США. Уже на следующий день после нападений сеть Walmart продала 250 тысяч американских флагов; в тот же день годом ранее было продано всего 10 тысяч. К концу недели запасы флагов в магазинах почти иссякли [48].
К сожалению, усиление координации внутри группы, похоже, имеет свою цену. Для этого требуется существование «другой» группы или врага, против которого можно сплотиться. Во всём мире лучшим предиктором уровня предубеждений и так называемой «культурной жёсткости» (‘cultural tightness’, когда культура характеризуется более строгими нормами, суровыми наказаниями и меньшей терпимостью к отклоняющемуся поведению) является степень воздействия на общество угроз – таких как войны, болезни и дефицит ресурсов. Народ под угрозой держится вместе, но отдельно от других [49].
Конфликт, а иногда даже просто угроза внешнего врага, меняет работу нашего мозга. В одном исследовании учёные сканировали мозг девяноста китайских студентов, пока те читали о потенциальной угрозе со стороны Японии. Поразительно, но их мозговые волны начали синхронизироваться. Это приводило к лучшей координации и более быстрому выполнению групповых задач [50]. Это вполне логично: если ваша группа находится в опасности, способность к тесному сотрудничеству и выживанию становится критически важной. Этот вывод подтверждается десятилетиями исследований террористических ячеек, революционных движений и военных подразделений, члены которых формируют сильные эмоциональные связи и готовность жертвовать собой ради товарищей (отсюда выражения вроде «боевой дух подразделения» (esprit de corps) и «братья по оружию»). Военные структуры активно используют это явление: небольшие подразделения проходят совместные испытания под давлением, чтобы разрушить индивидуальную идентичность и заново собрать участников в единый коллектив – более организованный и более готовый убивать. Внешняя угроза усиливает как сотрудничество внутри группы, так и способность к насилию по отношению к чужакам [51].
Но внешние угрозы меняют наш мозг ещё одним способом: они делают нас более склонными принимать доминирование. Авторитаризм – подчинение высокостатусным фигурам власти и стремление наказывать нарушителей правил – усиливается, когда люди сталкиваются с угрозой безопасности. Похоже, что определённая часть населения всегда обладает более выраженными авторитарными склонностями, а исследования близнецов показывают, что эта черта может быть во многом генетически обусловлена. Опросы в восьми современных развитых странах показали, что примерно 10–25 % людей обладают высоким уровнем авторитарности (самые высокие показатели были зафиксированы в США) [52]. Такие люди обычно становятся более политически активными и агрессивными, когда сталкиваются с социальными изменениями – чаще всего с появлением угрозы [53]. Однако угрозы активируют авторитарное поведение не только у людей с уже выраженными склонностями. Они воздействуют и на тех, кто в целом воспринимает мир как опасное место, и даже на самых убеждённых пацифистов, хоть и в меньшей степени [54].
Этот авторитарный импульс во времена кризиса настолько глубоко укоренён, что меняет даже наши предпочтения в отношении лидеров. Исследования показывают, что во время войн люди чаще предпочитают более высоких лидеров с более выраженными мужественными чертами лица. Старый стереотип о том, что испуганные люди тянутся к «сильной руке», оказывается довольно точным [55].
Современных примеров предостаточно. Владимир Путин стремительно укрепил свою власть на фоне жёсткой реакции на серию загадочных взрывов, обычно приписываемых чеченским боевикам. Биньямин Нетаньяху пережил всплеск популярности после вторжения в Газу. Жаир Болсонару в Бразилии и Дональд Трамп в США довели до совершенства искусство получения голосов с помощью обвинения иностранцев в проблемах страны. Рост авторитарных режимов перед Второй мировой войной также сопровождался политиками, использовавшими образ опасного «другого» для активации авторитарного импульса. Даже в демократических странах в чрезвычайных ситуациях – будь то война или пандемия – люди значительно охотнее, а иногда даже с энтузиазмом, соглашаются на снижение прозрачности власти и более драконовские меры. Типичная реакция – введение военного положения или режима чрезвычайной ситуации, которые дают исполнительной власти чрезвычайно широкие полномочия и часто сопровождаются усилением слежки и вооружённого контроля через полицию и армию. И это происходит несмотря на то, что люди обычно хорошо реагируют на катастрофы, а представление о массовой панике во многом является мифом. После событий 11 сентября изменилась не только статистика продаж флагов. Правительство США также приняло закон Patriot Act, позволивший бессрочно задерживать мигрантов без предъявления обвинений и давший Federal Bureau of Investigation право проверять электронную почту, финансовые и телефонные записи без судебного ордера [56].
Угроза насилия позволяла некоторым группам становиться более сплочёнными внутри, более склонными к убийству и более готовыми принимать авторитарные структуры. Иными словами, даже сама тень войны помогала строить Голиафов. Но этим дело не ограничивалось: Голиафы становились заразительными. Когда одна группа превращалась в завоевательную иерархию доминирования, остальные, ощущая угрозу, начинали ей подражать. Мы видим это в древнем Египте. Во время правления Нармера Египет начал расширяться и завоёвывать соседние территории, например в Ханаане; в ответ поселения этих регионов стали возводить стены, строить укрепления и вооружаться [57]. Германские племена на границах Римской империи, а также кочевые Хунну (Xiongnu) и Сяньби (Xianbei) на окраинах Китая также становились более дисциплинированными и иерархически организованными в ответ на столкновения с Римом и Китаем [58]. Это помогает объяснить и уже наблюдавшуюся закономерность: войны способствовали формированию государств, поскольку угрозы побуждали людей принимать более централизованные и авторитарные формы организации. Более агрессивные и завоевательные государства не только обладали эволюционным преимуществом – они ещё и распространялись как социальная инфекция. Насилие также отбирало определённый тип лидеров.
С психологической точки зрения не все люди одинаково стремятся к статусу и одинаково склонны к агрессии. Люди с высокими показателями по так называемой «тёмной триаде» – психопатии, нарциссизму и макиавеллизму – более предрасположены к доминированию над другими и настойчивому поиску высокого статуса. Сегодня психопатом является примерно один человек из ста или даже меньше. Наиболее часто психопатов можно встретить в тюрьмах, где они составляют около 2,5 % заключённых [59]. Второе по распространённости место – кабинеты руководителей крупных компаний. Среди генеральных директоров доля психопатов возрастает примерно с 1 % до 3–21 % (оценки здесь остаются неточными, особенно потому, что все черты тёмной триады существуют не как чёткие категории, а как спектр) [60]. Психологи обычно различают «успешных» и «неуспешных» психопатов. Успешные оказываются в советах директоров и парламентах, а неуспешные – в тюрьмах [61].
Люди с высокими показателями тёмной триады были наиболее вероятными кандидатами на роль тех, кто нарушил хрупкий мир палеолита и запустил циклы насилия. Авторы новейшего обзора по доаграрному насилию предполагают, что насилие в доаграрную эпоху могло быть инициировано сравнительно небольшим числом психопатов [62]. Психопаты не только сильно стремятся к доминирующему статусу, но и обладают склонностью к агрессии при крайне низком уровне эмпатии [63]. Именно такие люди, а не средний собиратель, вероятнее всего нарушали нормы мирных отношений между группами, провоцируя ответные нападения и дальнейшую эскалацию. А когда подобные циклы конфликтов запускались, остановить их становилось чрезвычайно трудно.
Психологические явления вроде авторитарного импульса и тёмной триады не являются чем-то новым. Как и наше стремление к равенству или любовь к статусу, это древние, эволюционно сформированные модели поведения. Механизмы противодействия доминированию и отсутствие «топлива для Голиафов» долго удерживали стремление к господству и черты тёмной триады под контролем. Но затем климат потеплел, окружающая среда изменилась, и появилось топливо для Голиафов.
Представьте себя охотником-собирателем в раннем голоцене. Каждое лето вы начинаете останавливаться в одном и том же месте, чтобы собирать дикие злаки в лесу. Они питательны, но способствуют вашей оседлости и уязвимости. Один дерзкий молодой человек начинает предупреждать вас и вашу семью, что подслушал разговор чужаков, которые якобы собираются совершить набег и забрать урожай. В вашей группе есть хорошие бойцы, но люди хрупки – особенно во сне. К тому же всегда есть преимущество у того, кто наносит удар первым и использует фактор внезапности. Обычные каналы общения с новыми группами отсутствуют. Молодой выскочка продолжает повторять свои предупреждения и предлагает возглавить упреждающую атаку. Затем приходит засуха. Урожай диких трав оказывается невелик. Делиться с соседями становится всё труднее, а сами соседи становятся всё более встревоженными. В конце концов вы соглашаетесь на нападение.
Рассветная атака на новых соседей проходит поспешно и хаотично, но оказывается успешной. К несчастью, вы оставляете много выживших. Через месяц они наносят ответный удар, метая копья в ваш лагерь посреди ночи. Гордый молодой выскочка начинает представлять себя как военного вождя. Он бесстрашен, харизматичен и великолепно разбирается в тактике. Остальные слушают его и после каждой победы начинают осыпать подарками.
Вы не знаете одного: он социопат, который всё это спланировал заранее. Другая группа никогда не собиралась нападать на вас. Но теперь это уже не имеет значения: медленная и кровавая спираль движения к Голиафам уже началась.
Сегодня многие страны обладают системой сдержек и противовесов, средствами массовой информации, которые следят за лидерами и критикуют их, устойчивыми избирательными процедурами и, конечно, знаниями о таких психологических особенностях, как нарциссизм и психопатия. Но даже при этом мы всё равно регулярно получаем мировых лидеров, в которых заметны черты тёмной триады. Трудно смотреть на некоторых наиболее влиятельных людей современности и не замечать признаков нарциссизма, психопатии, макиавеллистских политических манёвров или просто грандиозных амбиций. И это не баг политической системы – это её фича. Политика отбирает не самых добродетельных и не самых компетентных людей, и не тех, кто лучше всего использовал бы власть. Она прежде всего отбирает лучших манипуляторов и переговорщиков – тех, кто готов вложить колоссальное количество времени и усилий (а зачастую и ослабить собственные моральные ограничения) ради достижения статуса.
В прошлом механизм отбора был ещё жёстче. Эпоха первых государств не знала большинства современных механизмов подотчётности, а доиндустриальные лидеры обычно были успешными военными вождями – такими как Нармер.
После прихода к власти необходимость постоянно вести войны и угроза стать жертвой контрдоминирующей революции дополнительно отбирали только самых сильных жаждущих статуса. Всё это означает, что те, кто в итоге поднимался наверх – люди, спокойно относившиеся к насилию, способные активировать авторитарный импульс у своих последователей и достаточно амбициозные, чтобы рисковать жизнью, – с гораздо большей вероятностью обладали чертами тёмной триады и более сильным стремлением к статусу. Вероятно, среди первых лидеров доля психопатов была даже выше, чем сегодня среди руководителей корпораций и политиков.
Даже более доброжелательные люди, получив власть, вероятно, постепенно портились под её воздействием. Нахождение на вершине иерархии приводит к заметным изменениям поведения и даже работы мозга. В одном исследовании студентов, которых предварительно заставили почувствовать себя влиятельными людьми, поместили в сканер мозга. Исследователи обнаружили, что у них оказалась нарушена работа нейронного процесса, называемого «зеркалированием». Зеркалирование – это разновидность неврологического подражания: когда мы видим действие другого человека, в нашем мозге активируются те же участки, которые потребовались бы для совершения этого действия самим. А зеркалирование – одна из фундаментальных основ эмпатии [64].
Многочисленные исследования, эксперименты и лабораторные игры неоднократно показывали, что люди, обладающие властью, как правило, проявляют меньше эмпатии и сострадания, чаще идут на риск, чаще изменяют партнёрам, действуют более импульсивно, чаще демонстрируют лицемерие и более регулярно лгут и обманывают [65]. Как подытоживает Брайан Клаас в своей книге Corruptible: «все имеющиеся данные указывают в одном направлении: получение власти делает людей более эгоистичными, снижает эмпатию, усиливает лицемерие и повышает вероятность злоупотреблений» [66]. Или, как однажды выразился лорд Актон: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно».
Можно рассматривать этот набор характеристик – стремление к статусу через доминирование, тёмную триаду, авторитарный импульс и коррупционное влияние власти – как «тёмных ангелов нашей природы». В прошлом они удерживались под контролем механизмов контрдоминирования, но были «выпущены» благодаря так называемому «топливу Голиафов»: легко захватываемым ресурсам, монополизируемому оружию и ограниченной земле – всему, что позволяло немногим доминировать над многими. Речь шла не только о лидерах, которые отбирались в этих условиях, но и о формировании преданных авторитарных последователей. Экологические потрясения голоцена, рост населения и развитие Голиафов создавали внешние угрозы, которые делали значительную часть общества более склонной принимать авторитарные порядки.
Мы никогда полностью не узнаем, что происходило в те тысячи лет, когда возникали войны и первые государства. Мы не можем провести психологические тесты над давно умершими лидерами и воинами. Однако такая интерпретация – сочетание «топлива Голиафов» с тёмными сторонами человеческой природы и логикой бандитских конфликтов – хорошо согласуется с историческими данными и тем, что известно о психологии человека.
Она также помогает объяснить, почему ранние государства были столь неравными и эксплуататорскими. Обычное объяснение формирования государств заключается в том, что крупные проекты (дороги, мосты, ирригационные системы, зернохранилища) и большие населённые группы требовали сильных правителей для координации. Однако ирригационные системы и городские центры часто возникали до появления жёсткой иерархии. Более того, даже если правитель обеспечивал координацию или военное руководство, остаётся вопрос: почему он должен был считаться богоподобным и получать в сотни раз больше богатства, чем обычный человек? Почему нельзя было координировать общество через демократические коалиции работников? Ответ, согласно данной интерпретации, заключается не в необходимости «больших координаторов», а в логике насилия, власти, стремления к статусу и страха его утраты [67].
Разумеется, не все ранние элиты были маниакальными, психопатичными или одержимыми властью. Многие могли быть вполне умеренными и доброжелательными правителями. Однако даже небольшое число «отклоняющихся» лидеров могло формировать систему, в которой агрессия, обман и самовозвеличивание становились более допустимыми (по крайней мере для определённых слоёв общества). И как только такие прецеденты закреплялись, другим становилось проще повторять подобное поведение. Один воинственный город-государство мог легко подтолкнуть соседей к усилению стен и вооружений вместо развития сельского хозяйства и инфраструктуры. Те, кто этого не делал, оказывались завоёванными. Так формировалось новое эволюционное давление, и начинались гонки вооружений. Один самовлюблённый правитель, централизующий власть и создающий культ личности, давал другим одновременно и модель поведения, и оправдание для её копирования. Те, кто не следовал этому пути, оказывались менее убедительными как претенденты на власть. В результате возникала гонка ко дну.
Гонки вооружений, гонки к снижению стандартов и статусные соревнования через демонстративное потребление (пиры, монументы) превращались в конкурентные ловушки. Те, кто отказывался участвовать (пацифисты, люди без стремления к власти или общества, не желающие эксплуатировать природу ради оружия), либо проигрывали конкуренцию, либо были вынуждены менять свои принципы. Это можно назвать «ловушками Голиафов» – разрушительными конкурентными динамиками, к которым склонны иерархии доминирования. Они могут приносить пользу отдельным индивидам в краткосрочной перспективе, но не соответствуют долгосрочным интересам большинства.
Тёмные ангелы нашей природы – конкуренция за статус через доминирование, тёмная триада, авторитарный импульс и коррупционное влияние власти – совместно создавали системы, в которых одна группа эксплуатирует остальные. Насилие в ходе коллапса и формирования государств – это побочный эффект попыток построить эффективную систему доминирования. Многие такие системы действительно становились огромными взаимосвязанными империями и государствами. Однако, как и первые Голиафы, они со временем тоже разрушались – в значительной степени из-за неравенства, пусть и в куда большем масштабе и с более тяжёлыми последствиями [68].
IX. Сломанная бронза
По стопам Саргона – Размытая грань между государством и империей – Коллапс раннего бронзового века – Истоки Запада и капитализма – Системный коллапс позднего бронзового века – Коллапс как благословение – Светлая сторона тёмных веков
Нам неизвестно имя, данное при рождении первому императору в мире. Мы знаем его просто как Саргон: «истинный царь».
Как и в случае с Нармером, у нас есть резное изображение, показывающее его приход к власти. Оно известно как Победная стела Саргона (третье тысячелетие до н.э.) и хранится в Лувре в Париже. Оно тревожно напоминает Палетку Нармера. Саргон изображён держащим сеть с пленными врагами перед богиней Иштар, одновременно разбивая дубиной голову рабу (Рисунок 21) [1]. Отчасти это является притязанием на божественность: изображение сильно напоминает более раннюю стелу бога Нингирсу (показательно, что он был богом земледелия, который позже также стал богом войны), который похожим образом держит сеть с врагами [2].
Происхождение Саргона окутано мифами. Согласно легенде, Саргон был незаконнорождённым сыном верховной жрицы. Она тайно родила его, а затем положила в корзину и пустила плыть по реке – история, которая позже найдет отражение в сказании о младенце Моисее, плывущем в корзине по Нилу. Саргона удочерил скромный садовник Акки. В этом повествовании Саргон – человек, сделавший себя сам, который возвысился до виночерпия царя Киша, Ур-Забабы. Он сверг своего правителя и мобилизовал Киш на войну. Сначала он двинулся на юг, чтобы покорить великий город Урук. Он не остановился на этом. Он завоевал города по всему южному Междуречью, а затем и северному. Он основал новую столицу под названием Аккад – центральный элемент Аккадской империи – и изменил официальную письменность региона с шумерской на аккадскую. Точная дата его правления неизвестна, но она приходится примерно на 2334–2279 годы до н.э.
Саргон был «царём-маршалом»*. Он водил свою небольшую армию от города к городу, завоёвывая, требуя дань и назначая марионеточного правителя, который должен был управлять в его отсутствие. Эти правители часто не разделяли культуру Саргона, и за ними не было надзора, поэтому они были склонны к восстаниям. Такая система была достаточно хрупкой, и Саргону часто приходилось возвращаться в города, чтобы подавлять мятежи и восстанавливать свою власть.
Аккадская империя просуществовала столетие после смерти Саргона – впечатляющий срок, учитывая, насколько трудна работа по поддержанию империи.
Рисунок 21: Победная стела SB2 Саргона Аккадского
Перед амбициями Саргона были явные пределы, как и перед любым императором после него. Существовали две ключевые проблемы, которые мешали любой попытке создать долговременный социальный контроль. Во-первых, люди ненавидели господство. Города не желали оставаться завоёванными, а кочевники и скотоводы за их пределами не хотели отдавать свои ресурсы или независимость. Идеология и внешние угрозы могли помочь людям принять иерархию доминирования, но это было достаточно неустойчивой системой. Во-вторых, конкуренция за статус. Правитель не мог находиться везде одновременно, и стратегия Саргона, заключавшаяся в постоянных переходах от общины к общине, была неустойчивой. Вместо этого правителям приходилось полагаться на местные элиты, губернаторов и в конечном итоге бюрократов, чтобы устанавливать правила и изымать ресурсы. У этих элит были свои собственные стремления к более высокому статусу и богатству, а государство создало иерархию с троном и властными позициями – окончательную видимую лестницу статуса. Конкуренция за статус через доминирование стала легитимной, а ставки – намного выше, когда целые обширный районы городов, храмов и армий оказались доступны для захвата. Элитная конкуренция стала эндемичной.
Неприятие доминирования и конкуренция за статус делали строительство империи сродни попытке построить человеческую пирамиду из враждебных незнакомцев. Каждый хотел быть наверху, и никто не хотел тащить на себе бремя внизу. Огромные империи всё же были в конце концов построены, но только после тысячелетий борьбы и инноваций.
Это видно по цифрам. В первые 3600 лет после Нармера (с 3000 г. до н.э. по 600 г. н.э.) размеры империй варьировались от 0,15 до 1,3 миллиона квадратных километров. Чтобы понять масштаб: современный Египет занимает около 1 миллиона квадратных километров, а 3600 лет – это примерно столько же времени, сколько отделяет нас от времен Сократа и Классической Греции плюс еще более 1000 лет. (Эти оценки площади завышены, так как империи редко эффективно контролировали большую часть своей территории [3].) Ученые часто сравнивают империи с колесом без обода: исконная родина (ядро) завоевывала земли и города за ее пределами (периферию), но держала их разделенными, чтобы они не могли скоординироваться против завоевателя. Такое колесо обычно было нестабильным. Завоеватели, как правило, имели незначительный контроль над обширными территориями, практически не имея постоянной бюрократии и обладая слаборазвитыми коммуникационными технологиями (лошадь была завезена на Ближний Восток лишь в 2000 году). Завоеватели вроде Нармера и Саргона вынуждены были полагаться на вульгарные демонстрации грубой силы и наказаний – будь то общественные памятники, демонстрирующие, как они разбивают людям головы, или развешанные на городских стенах содранные шкуры – не потому, что они были сильны, а потому что были слабы. Они правили, используя запугивание.
Со временем это изменилось. Империи нашли способы сократить расстояние между правителями и подданными, развивая более совершенную бюрократию, ускоряя транспорт и коммуникационные технологии, а также делая ландшафт более проходимым – вырубая леса, осушая болота, направляя русла рек и прокладывая дороги. Это был долгий процесс, но империи эволюционировали и росли в размерах. По мере того как правители становились могущественнее и лучше организованными логистически, они всё больше полагались на бюрократию, пропаганду и религию для утверждения своей власти. На протяжении тысячелетий происходил переход от запугивания к управлению [4].
На протяжении всей истории империи были стандартной моделью для любого крупномасштабного государства [5]. История Китая – это история империи, существовавшей на протяжении более 2000 лет, начиная с правления Цинь (221 г. до н.э.) и до наших дней, с перерывами на периоды фрагментации. Империи стали движущей силой колонизации и определили нынешние границы мира. Большинство историй о коллапсе – это истории империй. Большая часть того, что мы считаем историей, – это просто повествования и деяния нескольких десятков империй [6].
РАЗМЫТАЯ ГРАНЬ МЕЖДУ ГОСУДАРСТВОМ И ИМПЕРИЕЙ
Хотя Саргона обычно помнят как первого императора, это не так. Нармер ближе к тому, чтобы претендовать на этот титул. Просто потому, что все государства – это империи.
Империи – это системы политического контроля, в которых одна группа доминирует над другими и ассимилирует их. Этот контроль может осуществляться либо путем прямого завоевания и господства (формальный), либо путем эффективного контроля над ресурсами (неформальный) [7]. Аккадская империя Саргона является парадигмальным примером первого: империя завоевывала город, устанавливала марионеточного правителя, а затем требовала дань (например, золото и рабов). Некоторые утверждают, что современные США – это пример второго. Они используют несправедливые соглашения о «свободной торговле», которые позволяют им получать более дешевый импорт и продавать свои продукты по более высокой цене. Империи требуют насилия или, по крайней мере, угрозы его применения для создания системы неравного обмена. Аккадцы правили благодаря военному превосходству. США являются сверхдержавой в значительной степени потому, что обладают самой передовой военной силой и арсеналом ядерного оружия. Будь то с помощью меча или переговоров, проводимых в тени этого меча, империи – это господство. Проще говоря, империя – это просто стремление одного общества контролировать ресурсы и людей другого [8].
Границы, разделяющие иерархических охотников-собирателей, государства и империи, размыты. Часто существовали огромные различия в размере контролируемой территории и населения, но методы их работы часто были схожи. Калуса были небольшой сплоченной группой рыбаков, которые силой изымали ресурсы у окружающих общин. Древнейшие города-государства обычно представляли собой ядро из дворцов и храмов, доминирующее над более широкой округой. Археологи в целом ищут небольшое количество крупных поселений и множество мелких как один из признаков «поселенческой иерархии». Рим был всего лишь городом, который вырос, завоевывая соседей. Британская империя началась с завоевания того, что мы сейчас называем Англией, норманнами. Затем они постепенно подчинили себе ирландцев и валлийцев. Спустя столетия эта английская империя расширилась за моря, вторгшись в Индию, Австралию, Карибский бассейн, Африку и Северную Америку. Калуса, Рим и Британская империя – все они предполагали доминирование одной группы и изъятие ресурсов у других. Некоторые выросли гораздо больше по размеру и бюрократическому аппарату, чем другие, но фундаментальный подход неравного обмена был одинаковым. Все они были колесами без обода, где столичная родина доминировала над периферией: столица калуса Калос доминировала над окружающими землями и фермерами; Рим доминировал над большей частью Европы, Северной Африки и Ближнего Востока; Лондон доминировал над Британией, затем над ее соседями, а затем и над всем миром.
Ученые запутались в попытках дать определение империи, отделить империю от колонизации и решить, была ли Англия/Британия империей до того, как начала свои заморские колонии. В конце концов, она уже завоевала ирландцев до того, как захватила Индию [9]. Причина, по которой империю так трудно определить, заключается в тревожной правде: все государства по сути своей являются империями. Это спектр, вопрос степени. Для простоты мы всё же можем называть государства, которые завоевывают другие государства, «империями», но разница невелика [10].
Империи различаются по размеру и способам правления [11]. Ассирийская империя управляла территорией в 1,4 миллиона квадратных километров и была одержима тем, чтобы все ее подданные ставили бога Ашшура на первое место. Западная Римская империя занимала 5 миллионов квадратных километров и мало заботилась о том, каким богам поклонялись ее граждане, если они платили налоги и не бунтовали [12].
Многие империи связывались друг с другом в сети торговли и дипломатии, подобно древним истокам современного гиперсвязанного, глобализированного мира. Ранний и поздний бронзовый век Средиземноморья – оба примера этих великих голиафских систем конкурирующих и сотрудничающих империй. Обе пережили системный коллапс: коллапс не просто одного города или империи, а целой взаимосвязанной системы их. Если мы хотим понять, как может развернуться коллапс в современном мире, то это одни из самых поучительных примеров.
КОЛЛАПС РАННЕГО БРОНЗОВОГО ВЕКА
Аккадская империя Саргона не была одинока в мире. К югу находилось Древнеегипетское царство. За тысячи километров к востоку располагалась цивилизация долины Инда: эти эгалитарные города с водопроводами и общественными банями. К северу, на Мальте, проходил «Храмовый Период». Это была не империя или государство, а время, когда на островах было возведено тридцать гигантских каменных зданий (возможно, иерархически организованными ранними земледельцами).
Все эти группы в конечном итоге потерпели крах. Аккадская империя, начавшаяся с Саргона примерно в 2334 году, распалась к 2150 году. Древнеегипетское царство децентрализовалось. Больше не было единого фараона, а появилось множество конкурирующих претендентов на разные регионы. Многочисленные поселения по всей Месопотамии, Леванте и Средиземноморье были заброшены. Цивилизация долины Инда, торговавшая с Месопотамией, реорганизовала многие свои метрополии. Люди постепенно начали покидать города и переселяться в окружающую сельскую местность. На Мальте закончился Храмовый Период.
Эти политические образования объединены в так называемый ранний бронзовый век, и все они, по-видимому, пережили трансформации, даже коллапсы, примерно в 2200-2000 годах.
Неясно, что стало причиной краха систем раннего бронзового века. Наиболее часто упоминаемой причиной является изменение климата, в частности, «мегазасуха», которая, по-видимому, поразила регион. Свидетельства засухи простираются от Нила до Испании и совпадают с сокращением городов и оставлением поселений на всей территории (Рисунок 22) [13].
Хотя существует четкая корреляция между засухой и коллапсами, трудно установить прямую причинно-следственную связь. Мы также знаем, что существовали значительные региональные климатические различия. Разные регионы отреагировали по-разному, и некоторые, например, западная Сирия, по-видимому, почти не пострадали [14]. В некоторых местах засуха наступила внезапно, в то время как в других сокращение количества осадков происходило на протяжении столетий, и существенных изменений не наблюдалось [15].
Рисунок 22: Хронология политических образований раннего бронзового века
Ничто из этого не означало фатального конца для этих популяций. Скорее, это означало децентрализацию власти. Императоры, фараоны и цари теряли централизованную власть, в то время как местные лидеры и собрания её обретали. Подобно процессам деления и слияния в прошлом, это было разукрупнением. В данном случае – разукрупнением на составные части империи. В долине сирийского Евфрата в бронзовом веке существовала комбинация правления царей вместе с народными собраниями и советами старейшин. По мере децентрализации региона собрания и советы становились более заметными. Более того, они, судя по всему, служили источником устойчивости, смягчая падение [16].
В Египте произошла схожая демократизация как религии, так и политики. Первая династия, подобно своим памятникам, была пирамидальной по структуре. Существовали жесткая классовая система, централизованное правительство и почитание лидеров, включая ритуальные жертвоприношения сотен людей на царских похоронах. Период коллапса отмечен тем, что гробницы и украшения стали более доступными, наряду с другими признаками более широкого доступа к религии. Хотя в конечном итоге новый фараон восстановил контроль, Среднее царство характеризовалось размыванием классовых границ при новых правителях, которые изображали себя скромными пастырями своего народа [17].
Что касается Месопотамии, то коллапс империй и царств, таких как Аккад Саргона или Вавилонской империи (ок. 1880–1595 гг. до н.э.), часто означал просто возврат к более автономным городам-государствам и локализованным формам коллективного управления. Императоров, как правило, мало интересовали местные вопросы, такие как разрешение споров и организация повседневной жизни города, они оставляли это местному управлению. Это было далеко не ужасным исходом. Аккадская империя была хищническим, милитаристским монстром, и многие были бы рады увидеть её распад [18].
В долине Инда коллапс был скорее медленной трансформацией, когда люди перемещались из городов в экономику с преобладанием деревень. На протяжении столетий люди двигались на восток, начинали выращивать более выносливые культуры, такие как устойчивое к засухе просо, и становились менее зависимыми от торговли между городами и с Месопотамией [19].
Хотя засуха, возможно, послужила катализатором коллапса по всему раннему бронзовому веку, реакции разных регионов и политических образований сильно различались. Ничто из этого не представляло собой древний апокалипсис. Хотя это не было увенчано негативным исходом, это всё же был системный коллапс. И это был не последний раз, когда такое случилось в Средиземноморье бронзового века.
Несколько столетий спустя восточное Средиземноморье, юго-западная Азия и Эгеида стали домом для сети взаимосвязанных Голиафов (1700–1200 гг. до н.э.). Среди них можно назвать микенцев Греции, минойцев, хеттов Анатолии (современной Турции), киприотов (на Кипре), хананеев южного Леванта, египтян, митаннийцев и ассирийцев в Месопотамии, а также касситов Вавилона. Микенцы были теми самыми безжалостными царями-воинами Греции, которые обитали в многочисленных дворцах по всему архипелагу. Они получали от сельского населения скот и зерно в обмен на защиту и проведение великих пиров. В период Нового царства в Египте жили некоторые из самых известных фараонов, таких как Тутанхамон и Рамзес II. Именно тогда появилась первая возможная монотеистическая религия – атонизм, поклонение Атону, изначально богу, изображавшемуся в виде солнечного диска. Минойцы занимали многочисленные портовые города по всему Эгейскому морю, в которых не было изображений правителей-мужчин. В эту сеть бронзового века входил и легендарный город Троя.
Это было также время, когда появились самые ранние проблески капитализма. Вопрос о том, когда начинается капитализм, зависит от того, как вы его определяете. Большинство словарей дают примерное определение как экономической системы, в которой промышленность находится в частной собственности. Академические круги склонны определять капитализм через набор определенных черт: частная собственность, договоры, имеющие юридическую силу, наемный труд, рынки с гибкими ценами и поддерживающее правительство. Большинство этих черт мы можем видеть тысячи лет назад, в бронзовом веке [20].
В Ассирии, около 4000–3000 лет назад, у нас есть множество свидетельств наличия основных черт капитализма. Более 1000 обнаруженных клинописных документов фиксируют использование кредита и долга в качестве виртуальных денег, использование «акционерных» соглашений, долгов под проценты и наличие автономного торгового сословия. Это были не государственные предприятия, контролируемые царем. Они управлялись частным образом, собранием элитных купеческих семей. Эти семьи обладали монополией на торговлю определенными товарами, гарантировали контракты, занимались дипломатией и регулировали взвешивание и измерение драгоценных металлов [21].
Именно в это время мы видим и первые признаки транснациональных корпораций. В Ассирии различные предприятия открывали свои представительства в торговом городе Канеш (на территории современной Турции), который был промежуточным пунктом для поставок олова из Афганистана в Ассирийскую империю. Эти компании обладали всеми признаками того, что мы сегодня назвали бы транснациональной корпорацией: долевое владение акциями, организационная иерархия, стремление к прибыли, а также зарубежная деятельность и сотрудники. Именно в ассирийском деловом сообществе бронзового века в Канеше мы находим первые свидетельства о женщинах-предпринимательницах (и инвесторках), которые даже собственноручно писали клинописные письма [22].
Государства всячески поддерживали такие соглашения. В одном из первых случаев дерегулирования финансовой сферы царские надписи из Ашшура сообщают о щедрых налоговых льготах, предоставленных купцам для поощрения торговли в городе. Даже знаменитый «Кодекс Хаммурапи» содержит правила предоставления кредита, а также налоги и пошлины на торговлю. Будь то капитализм, транснациональные корпорации, греческая культура или монотеистическая религия – эта система, короче говоря, была корнем того, что многие сегодня называют «Западом» [23].
К 1500 г. до н.э. эта сеть бронзового века представляла собой систему взаимосвязанной торговли. Каждое государство зависело от обмена с другими. Большая часть золота поступала из Египта (Нубия и Судан), серебро – из Греции (Лаврийские рудники), медь – с Кипра, а олово – с территории современного Афганистана. Олово и медь играли важнейшую роль, поскольку они составляли основу бронзового сплава [24]. Неслучайно эпоха называется бронзовым веком, и некоторые сравнивают роль бронзы с ролью нефти в современном мире [25]. (Ну, по крайней мере, для элит: бронза была прежде всего предметом роскоши, необходимой для оружия, зданий и украшений – и реже использовалась простолюдинами.) Существует прискорбная привычка называть исторические периоды в честь металлов (таких как бронза и железо), которые характеризуют в основном жизнь элиты в городах. Если называть периоды по самому используемому и жизненно важному ресурсу, то большую часть человеческой истории следовало бы назвать деревянным веком. Тем не менее, бронза и торговля были центральными для империи в бронзовом веке [26].
Если одно государство не торговало и не договаривалось напрямую с другим, то у него был косвенный контакт через одного из своих соседей. Тонны сырья и готовых товаров, а также приданое обменивались между правителями Египта, Митанни, Ассирии и Вавилонии, обычно под видом дарения подарков [27]. Например, в одном письме, подробно описывающем дары от фараона Эхнатона касситскому царю Бурна-Буриашу II, упоминаются золото, медь, серебро, бронза, браслеты, ожерелья, духи, зеркала и шкатулки из черного дерева [28]. Обмен и выгоды ограничивались верхушкой бронзового века и почти не просачивались вниз.
Элитная торговля позднего бронзового века происходила между городами и контролировалась городскими аристократами, которые сколачивали состояние на завоеваниях, принудительном труде и налогообложении крестьян и государств-данников. Как и сегодня, для самых богатых существовали налоговые льготы. Один богатый купец из Угарита хвастался в письме, что не платит импортный налог, возвращаясь из Греции с кораблем, груженым пивом, зерном и оливковым маслом [29].
Для обычного простолюдина такой расклад не обязательно сопровождался приятной жизнью. Оценки неравенства на Ближнем Востоке, основанные на размерах домов, показывают, что неравенство выросло с появлением первых городов и государств. Оно продолжало увеличиваться на протяжении всего бронзового века как в городах, так и в сельской местности [30].
Угнетение и неравенство отражаются и на скелетах людей бронзового века. Например, фараоны были выше ростом, чем остальное мужское население. Это потому, что они имели доступ не только к большему количеству пищи, но и к медицинским услугам, и жили дольше, более спокойной жизнью. Напротив, египетские крестьяне, судя по всему, регулярно страдали от туберкулеза и грыж – последствий тяжелого труда. В греческих Микенах цари и элита имели средний рост 172,5 см по сравнению со 166,1 см у среднего мужского населения. Женщины высокого статуса также были выше своих более бедных сверстниц примерно на 6 см. Эта система бронзовых Голиафов была глубоко неравной [31].
К 1100 г. до н.э. эта система распалась. Это было быстрое крушение: в течение двух-трех поколений рухнула элитная сеть «маленького мира»; многие из отдельных государств перестали существовать, а десятки городов были заброшены или сожжены дотла. В некоторых случаях была утрачена даже письменность, например исчезла письменность Угарита и Линейное письмо Б микенской Греции.
СИСТЕМНЫЙ КОЛЛАПС ПОЗДНЕГО БРОНЗОВОГО ВЕКА
Около 1185 г. до н.э. купец по имени Банния поспешно написал письмо своему начальнику. В нем говорилось: «В твоем доме голод; мы все умрем с голоду. Если ты не прибудешь сюда быстро, мы сами умрем с голоду. Ты не увидишь ни одной живой души из своей земли». Банния работал в торговой фактории компании в городе Эмар, расположенном в глубине Сирии, и отправлял сообщение своему вышестоящему начальнику в Угарит, торговый центр на побережье примерно в 250 километрах.
Похоже, что Угарит был охвачен засухой примерно в то же время, когда было написано письмо Баннии. В ответ на мольбу царя Угарита египетский фараон отправил в качестве помощи золото, рыбу и текстиль, но это не помогло. Вскоре после этого и Эмар, и Угарит были уничтожены. Обломки после сожжения Угарита достигали двух метров в высоту. Мы не знаем, кто сжег город [32].
Это был похоронный звон позднего бронзового века (Рисунок 23).
Поздний бронзовый век поразила череда различных потрясений. Возможно, самым решающим из них была засуха, которая обрушилась на регион около 3200 лет назад и продолжалась от 150 до 300 лет [33]. Засуха распространилась от северной Италии через Грецию и Турцию до Кипра, Леванта и Египта, а также на восток – до Ирана и Ирака. Засушливые условия, по-видимому, привели к нехватке урожая и голоду. В Египте выросли цены на зерно. Некоторые районы, судя по всему, пострадали особенно сильно, как видно из письма Баннии [34].
Рисунок 23: Хронология политических образований позднего бронзового века
Как и в случае с ранним бронзовым веком, засуха была не повсеместной. Некоторые районы, похоже, вообще не испытывали засухи. Климатические данные по сталагмиту возле дворца Пилос в Греции показывают, что перед коллапсом дворца условия были более влажными, а после – более сухими. Люди бронзового века также не были пассивными жертвами. Они адаптировались. Во время засухи египтяне вывели более выносливый скот в Ханаане и расширили богарное земледелие на южных и восточных окраинах Леванта, чтобы компенсировать более низкое производство зерна на севере. Засуха способствовала коллапсу, но ее последствия сильно различались в разных регионах [35].
Наряду с засухой произошла серия землетрясений. Весь регион изрезан линиями разломов, включая Анатолийский разлом через всю северную Турцию. Карты районов, наиболее пострадавших от землетрясений в XX веке, показывают совпадение со многими поселениями, которые были разрушены в позднем бронзовом веке. Землетрясения в регионе часто происходят группами, или «штормами» землетрясений, и могут иметь магнитуду 6,5 и более, чего достаточно для разрушения даже современных зданий [36]. Есть свидетельства шторма землетрясений по всей микенской Греции, Трое и поселениям в Ханаане (современные Израиль и Иордания). Однако одних землетрясений, похоже, недостаточно, чтобы объяснить столь масштабный системный коллапс. И в Угарите, и в микенской Греции есть свидетельства того, что после землетрясений около 1250 г. до н.э. некоторые объекты отстраивались заново [37].
К этим природным бедствиям, возможно, добавилась и эпидемия. Теперь мы знаем, что фараон Рамсес V умер от оспы, а вся царская хеттская семья была уничтожена эпидемией около 1350 г. до н.э. Однако в остальном доказательств мало: нам еще предстоит обнаружить какие-либо массовые захоронения или тексты, в которых упоминалась бы вспышка болезни [38].
Эти экологические опасности сопровождались угрозами, имеющими человеческое лицо. Пожалуй, самые известные и оклеветанные из них – «народы моря». Предположительно, это были захватчики, которые прошли через Средиземноморье, стирая города с лица земли. Представление о грабительских народах моря исходит из надписей фараонов Мернептаха и Рамсеса III, в которых описываются битвы 1207 и 1177 гг. до н.э. Рамсес изображает себя последним героическим бастионом цивилизации, сдерживающим натиск варваров: «Они простерли руки свои на земли, до самого края земли, сердца их были полны доверия и уверенности, ибо они думали: "Наши планы увенчаются успехом"». По словам Рамсеса, их замыслы провалились, ибо, как только они встретились с ним, они были «убиты и свалены в груды от головы до хвоста».
Это захватывающий рассказ, но есть несколько причин не доверять Рамсесу III. Его хроники превозносят его как военного гения, но по сути нет никаких доказательств, подтверждающих его версию. Некоторые города, которые, по утверждению Рамсеса, были разрушены, на самом деле не были, а в других случаях большая часть разрушений произошла до прибытия народов моря. В большинстве случаев мы знаем, что вторглись не народы моря. Эламиты завоевали хеттов, а хетты, судя по всему, завоевали Кипр. В некоторых областях, таких как микенская Греция, нет никаких признаков внешних захватчиков. Более вероятной причиной является восстание или конфликт между разными дворцами внутри самой Греции, а не иностранные захватчики.
Кроме того, не существовало единой вторгающейся силы. Скорее всего, это была смешанная группа беженцев, мигрантов, пиратов и просто мобильных людей из Эгеиды и восточного Средиземноморья, которые перемещались из-за засухи, войн, угнетения и экономических трудностей. Во многих случаях они селились с небольшими конфликтами, принося с собой новую культуру (например, мигранты-филистимляне, которые поселились на территории современного Израиля и принесли с собой керамику и архитектуру эгейского стиля). Как ни странно, существует странные двойные стандарты в том, как часто изображали мигрантов позднего бронзового века. Когда элиты бронзового века торговали или воевали, это было признаком процветающей культуры; но когда перемещались простолюдины, их воспринимали как таинственных, апокалиптических захватчиков [39].
Более очевидным фактором, способствовавшим системному коллапсу, являются внутренние распри. Рост неравенства и империи завоеваний не были самой стабильной основой для общественной системы. Покоренные подданные активно сопротивлялись своим имперским повелителям и подрывали их власть. Есть свидетельства восстаний – такие как сожженные поселения и наконечники стрел от битв, но без признаков иностранных вторжений или марширующей армии – в Греции, Хацоре в Ханаане и многих других поселениях по всему Леванту [40]. Будь то повстанцы или захватчики, множество городов по всей системе бронзового века были сожжены дотла, как показано на Рисунке 24 [41].
Рисунок 24: Карта коллапса позднего бронзового века
На этой карте показано примерное протяжение ключевых империй и культур, предшествовавших коллапсу позднего бронзового века, а также некоторые из крупных поселений, разрушенных во время коллапса.
Мой коллега Эрик Клайн, один из ведущих археологов, изучающих коллапс позднего бронзового века, предположил, что его причиной был не какой-то один фактор, а взаимодействие многих. Это был идеальный шторм из засухи, голода, землетрясений, болезней, вторжений и восстаний. Более того, каждый из этих факторов создавал волновые эффекты, которые усугубляли ситуацию. Восстания распространялись по мере того, как простолюдины штурмовали дворцы и зернохранилища. Поставки золота из Египта, серебра из Греции, а также олова и меди из Афганистана были нарушены. Бронза оказывалась во всё большем дефиците [42].
Сам способ организации системы бронзового века мог способствовать её быстрому падению [43]. Множественные различные стрессоры вызывают кризис в одной системе, что запускает кризис в другой. Это может усугубить первоначальный кризис, создавая «спираль смерти системы» [44].
Две ключевые потенциальные спирали смерти привели к дезинтеграции системы бронзового века. Во-первых, засуха и растущее неравенство породили больше восстаний и межгосударственных войн. Эти мятежи и вторжения разрушали города, включая ключевые торговые узлы, дестабилизируя торговую сеть. По мере того как торговая сеть распадалась и товаров перемещалось всё меньше, возникала ещё большая нехватка ресурсов, что подпитывало дальнейшие конфликты. Само по себе падение объёмов торговли делало торговые города менее прибыльными и более уязвимыми, повышая вероятность того, что их забросят, или внешнего вторжения (см. Рисунок 25). Усугубляло ситуацию и воздействие череды землетрясений. Пираты, появлявшиеся из разрушенных городов, а также перемещавшиеся в этот район из-за изменения климата, могли сделать торговлю ещё более опасной, ещё больше дестабилизируя взаимодействующую сеть бронзового века. Ключевой момент во всём этом заключается в том, что взаимозависимость бронзовых Голиафов была их слабостью. Как только достаточное количество городов было потеряно, сеть дестабилизировалась, побуждая всё больше городов разваливаться, медленно распуская систему позднего бронзового века [45].
Взаимозависимость бронзового века была благом для Голиафов в хорошие времена, но стала обузой в период множественных потрясений. Одно исследование, в котором были картированы торговые и дипломатические сети позднего бронзового века, показало, что, хотя обычно они были устойчивыми, возможно, потери всего одной-двух империй было достаточно, чтобы ввергнуть их в хаос. Их модель предполагает, что только потери Угарита и Хеттской империи могло быть достаточно, чтобы разрушить систему позднего бронзового века. Это правдоподобный сценарий, учитывая, что оба эти образования, судя по всему, рухнули примерно в одно и то же время [46].
Drought – Засуха, Trade Instability – Торговая нестабильность, Resource Scarcity – Дефицит ресурсов, Inequality – Неравенство, City Failure – Упадок городов, Piracy – Пиратство, Conflict – Конфликт, Earthquakes – Землетрясения.
Рисунок 25: Спирали смерти при коллапсе бронзового века
Коллапс позднего бронзового века не был апокалипсисом. Каждое политическое образование изменилось и восстановилось по-своему. Хеттская империя распалась, её столица Хаттуса была заброшена, а затем сожжена дотла. Остались лишь несколько городов и небольших царств на юго-востоке Анатолии и севере Сирии. Египет распался на враждующие фракции и соперничающих фараонов, однако его культура и население остались относительно стабильными. Ассирийцы оказались устойчивыми, и один эксперт, возможно чересчур оптимистично, описал это как «рецессию». Дворцы микенской Греции были полностью сровнены с землей и использовались сквоттерами и скотоводами. Города и торговые узлы, такие как Угарит, были сожжены дотла. Широким взглядом коллапс позднего бронзового века выглядит как единый системный коллапс, но при ближайшем рассмотрении это калейдоскоп различных процессов разрушения, устойчивости и восстановления, которые протекали по-разному в разных регионах [47].
Мы почти не представляем, как этот системный коллапс повлиял на людей, живших в сельской местности, которые составляли 95% населения. Конец Хеттской империи и дворцовой экономики Греции означал для большинства подданных освобождение от налогов и барщины (неоплачиваемого принудительного труда на определенный период, обычно для государственных проектов).
Немногочисленные имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что коллапс, возможно, стал благом для большинства людей. Оценки неравенства на основе размеров жилья показывают, что сельские районы стали более равными. Напротив, городские поселения продолжали становиться всё более неравными от позднего бронзового века к железному. Это связано с тем, что империи больше не могли эффективно изымать богатства из сельской местности [48].
Показательно, что те, кто жил при империях, которые во время коллапса испытали мало изменений, оказались в плохом положении. Ассирийская империя сравнительно (по сравнению с хеттами или микенцами) плавно перешла в военного монстра Новоассирийского царства. Это также один из немногих регионов, где у нас есть данные об изменении благосостояния людей с течением времени благодаря погребальному инвентарю. В Ассирии мы видим, что неравенство растет от позднего бронзового века к железному веку. Простолюдинов в железном веке хоронят с меньшим количеством погребальных даров и более низкого качества, таких как фрагменты керамики и украшения. Это уменьшение, вероятно, связано с большей зависимостью от труда мигрантов и тем, что ассирийская корона требовала больше налогов и барщины. Мы не знаем, богатели ли богатые, но бедные явно становились беднее [49].
В Греции более эгалитарные регионы без дворцов, по всей видимости, даже не столкнулись с коллапсом. Такие области, как Коринфия, Ахея и Эвбейский залив, не подверглись коллапсу и, судя по всему, процветали после того, как дворцы в других местах развалились. В отличие от ситуации с ассирийцами, бедные не становились беднее. Более эгалитарные сообщества были одновременно и более устойчивы к внешним потрясениям, и представляли собой лучшим местом для тех, кто в них жил. И коллапс был в значительной степени элитным явлением, вызванным неравенством. Без дворцов и элит не было ни конфликтов, ни коллапса [50].
У нас нет четкого, детализированного изображения жизни крестьян-земледельцев во время коллапса позднего бронзового века. Действительно ли их сильно волновало, что их прежние хеттские повелители больше не получают золото и страусиные яйца из-за моря? Или они просто пожимали плечами и продолжали пахать, радуясь менее частым визитам сборщика налогов? Мы вполне можем рассматривать микенскую Грецию как случай «побега» из неустойчивой системы конкурирующих дворцов, изымавших богатства у земель и людей вокруг них. Их конец был вызван войной и восстанием, а последовавшая засуха помогла гарантировать, что они никогда не будут отстроены заново. Вам было лучше быть пастухом, пасущим своих овец среди руин греческих дворцов, чем крестьянином при эксплуататорской диктатуре ассирийцев [51].
Один из экспертов по бронзовому веку предположил, что вместо того, чтобы думать об этом как о цивилизационном коллапсе, нам следует рассматривать это время как период, «в течение которого несколько крупных имперских государств пали жертвой своих структурных слабостей и коррупции», что позволило угнетенным группам и общинам реорганизоваться и процветать [52]. Хотя мы не должны отворачиваться от потерянных жизней или дыма сожженных городов, это уместная интерпретация коллапса. Возможно, сама идея цивилизационной катастрофы, за которой последовал темный век в позднем бронзовом веке, – это «имперская риторика из гробницы» [53]. Возможно, нам не следует оплакивать египтян, хеттов и микенцев.
Более того, возможно, есть основания даже праздновать последовавший «темный век».
То, что последовало за коллапсом позднего бронзового века, когда-то называли «тёмным веком». Это распространённый штамп в возвышенно-упадническом взгляде на историю: за коллапсами следуют тёмные века.
Эту позицию трудно отстаивать, если посмотреть на то, что произошло после позднего бронзового века. Гомер, автор «Одиссеи» и «Илиады», был поэтом этих греческих тёмных веков [54]. Как и Гесиод, поэт «Теогонии» и «Трудов и дней». Они почти наверняка являются частью более широкого корпуса героической поэзии, сложившейся в период тёмных веков. Без коллапса мир лишился бы Гомера и множества эпических произведений [55].
Коллапс также мог предоставить пространство для более демократичных устройств. Распад Микен снизил имущественное неравенство. В долгосрочной перспективе это оставило формирующуюся аристократию слабой и раздробленной даже после раннего железного века (750–480 гг. до н.э.). Первые законы (около 620 г. до н.э.), которые разработали греки, были направлены на ограничение способности отдельного человека доминировать над остальными. К 525 г. до н.э. многие взрослые мужчины стали принимать коллективные решения через народные собрания. Эти практики и нормы были основой для позднейшей афинской демократии [56].
Афины были ограниченной демократией, которая допускала рабство и предоставляла политическое представительство только 10–15% населения (только свободным мужчинам-гражданам взрослого возраста). Тем не менее, это был значительный шаг за пределы прежней автократии микенской Греции. Благодаря случайному выбору представителей и опору на обсуждение, это вполне можно рассматривать в качестве более развитой и интенсивной формы демократии, чем практика современных богатых стран, сводящаяся к простому голосованию раз в четыре года.
Коллапс принёс и множество других благ. Образовывались новые группы, которые процветали. В Ханаане, в нагорьях конца XIII–XI веков, появились жители деревень, которые были предшественниками израильтян. Другие независимые города, такие как Тир и Библ, поднялись и захватили торговые пути, ранее обслуживавшиеся Угаритом. Они стали пионерами-финикийцами, которые в конечном итоге создали империю с центром в Карфагене. Финикийцы подарили миру новый алфавит. Алфавитные системы письма существовали и раньше – в Угарите их было две, – но это были элитарные письменности с сотнями символов, которым было трудно научиться. Напротив, финикийский алфавит был коротким, простым и легким для освоения. Благодаря этому он широко распространился, став основой греческого алфавита, а также латиницы, которая лежит в основе многих языков, используемых сегодня во всем мире, включая английский, французский и испанский.
Аналогичную картину мы видим и с технологиями. Большинство ключевых технологических прорывов бронзового века, таких как алфавит и обработка железа, произошли на периферии империй и/или после коллапса бронзового века [57]. Другие технологии и практики, такие как животноводство, плуг, ирригация с помощью каналов и канав, парусная лодка и керамика, – всё это появилось ещё до первых государств бронзового века и часто было развито безгосударственными охотниками-собирателями. Представление о том, что золотые века империй ведут к технологическому и культурному прогрессу, а падение империй – к регрессу, в лучшем случае ошибочно.
Термин «тёмный век» вышел из употребления среди историков и археологов по уважительной причине. Конец позднего бронзового века, будучи отнюдь не началом периода уныния, привел к тому, что во многих регионах люди стали здоровее и богаче, подарил нам латинский алфавит и новые технологии, а также освободил место для демократической модели и культуры Классической Греции [58].
Системные коллапсы раннего и позднего бронзового века – не единственные в мировой истории. Примерно двумя тысячелетиями позже и в 11 000 километров за океаном развернулось похожее явление. Там другая система Голиафов – множество государств – столкнулась с засухой, войной, восстаниями, и их собственная взаимозависимость обернулась против них.
* marcher king – здесь игра слов: marcher (тот, кто совершает марши) и marcher lord (исторический термин для правителя пограничных областей, особенно на границах Уэльса и Шотландии). В данном контексте выбран вариант «царь-маршал» как компромисс, передающий идею постоянного передвижения и военной природы власти. Также можно было бы перевести как «царь-завоеватель».
X. Расколотый обсидиан
Коллапс на Юкатане – От засухи и войн до иноземных захватчиков – Когда заканчивается коллапс? – Когда письменность становится ненужной – Коллапс в Восточной и Западной Африке – Системные коллапсы по всему миру
В 1696 году испанский монах Андрес де Авенданьо стал одним из первых европейцев, столкнувшихся с городом-государством майя Тикалем – вернее, с тем, что от него осталось. Его удивление было очевидным: когда он и его спутники вышли из густых джунглей и наткнулись на «великое множество строений... нам показалось, что эти здания должны находиться неподалёку от поселения, но потом мы поняли, что были очень далеко от какого-либо жилья». Города, сверкающие огромными каменными пирамидами, вздымались над пологом леса – но были совершенно пусты. Тикаль был в основном покинут ещё пятьюстами годами ранее. Он был одним из многих городов майя, усеявших полуостров Юкатан до прибытия испанцев.
Классические равнинные майя (150–900 гг. н.э.) следовали той же схеме, что и древнейшие города Северной и Центральной Америки – от Монте-Альбана до Кахокии. Каменные площадки для игры в мяч и большие площади были окружены вздымающимися плосковерхими пирамидами-храмами. Глубокий чёрный вулканический обсидиан был аналогом бронзы: его перевозили на дальние расстояния и использовали для оружия, украшений и инструментов, главным образом элиты (по крайней мере, поначалу). Майя также разработали сложный космический календарь, изобилующий ритуалами в честь царственных предков, и глифическую письменность, которую регулярно использовали для увековечивания деяний умерших царей.
Классические равнинные майя не составляли единой империи; скорее, это была совокупность примерно шестидесяти-семидесяти различных городов-государств, разбросанных по территории, охватывающей Гватемалу, Белиз и части Мексики, Гондураса и Сальвадора. Каждый город различался по размеру и могуществу, но все разделяли общую культуру – подобно греческим или шумерским городам-государствам. Некоторые из городов были огромны, насчитывая до 120 000 жителей, не считая сети окрестных ферм и деревень. Они затмевали собой большинство городов Европы того времени. Равнины представляли собой густую метрополию с населением в 7–11 миллионов человек. Одно воздушное лазерное сканирование участка Гватемалы площадью 2144 квадратных километра обнаружило 62 480 древних сооружений (или двадцать девять на каждый квадратный километр), соединённых 106 километрами каналов [1]. Трудно сказать, насколько обширным был этот тропический городской лабиринт. Совсем недавно, в октябре 2024 года, был найден ещё один ранее не раскопанный город, который когда-то мог вмещать десятки тысяч человек, получивший прозвище Валериана [2]. Равнины представляли собой кипучую, сложно устроенную паутину джунглевых мегаполисов.
Это также была воюющая политическая экосистема, где города часто совершали набеги друг на друга и завоёвывали друг друга. Это приводило к серии циклов, в ходе которых одно государство расширялось, часто покоряя соседей и становясь империей, после чего покорённые отделялись и образовывали собственные государства. Например, город-государство Копан около 500–600 гг. н.э. расширился и стал доминировать на территории в 10 000 квадратных километров – от восточной Гватемалы до Белиза. В течение 140 лет Киригуа на его восточной границе отделилась, отпраздновав свою независимость в иероглифических текстах и также начав расширяться. Этот цикл подъёмов и падений, расширений и сжатий продолжался десятилетиями. Такие циклы наблюдаются периодически, каждый длится около 300 лет, а центр власти смещается между разными царствами и их столицами. В Классический период это было царство Кануль с центром в Дзибанче, затем Калакмуль и его соперник Тикаль. Трудно не заметить сходства с циклами бума и спада / деления и слияния у пуэбло, первых земледельцев Европы и других народов. Как и в их случае, такие регулярные циклы нельзя легко объяснить колебаниями климата (которые, как правило, не обладают подобной регулярностью) [3].
Коллапс южных равнинных майя (известный как «Терминальный классический период», примерно 800–1100 гг. н.э.) привёл к опустению множества городов. Некоторые города, такие как Тикаль, потеряли девять из десяти жителей. Производство монументов прекратилось. Создание предметов роскоши, использование календаря и глифической письменности – всё это резко пошло на спад. Календарь Длинного счёта (астрономический календарь для отслеживания более длительных периодов времени) был утерян полностью. Во многих случаях неясно, что именно вызвало такой коллапс.
В других же случаях происшедшее видно слишком ясно. Около 800 г. н.э. город Канкуэн подвергся внезапному нападению. Незаконченные каменные и деревянные частоколы окружают это место; внутри разбросаны наконечники копий, а также многочисленные скелеты со следами ран от топоров и копий. Элита была перебита и выброшена в резервуары для воды вместе со скипетрами и регалиями. Правящая семья была свалена в неглубокие могилы за пределами города. Было ли это вторжением, крестьянским восстанием или переворотом знатных родов – неизвестно. В других случаях картина более размыта. Но в этот период Равнины стали местом войн, распрей и бегства. К концу этого периода Голиаф южных равнин – системы религиозного и экономического господства, которые раньше мы назвали бы майянской «цивилизацией», – исчез. Правящий класс, по словам одного эксперта, был «унесён ветром» (Рисунок 26) [4].
Рисунок 26: Хронология коллапса низменных майя
ОТ ЗАСУХИ И ВОЙН ДО ИНОЗЕМНЫХ ЗАХВАТЧИКОВ
Как и в эпоху поздней бронзы, майя столкнулись с множеством проблем в этот терминальный период. В истории разных несостоявшихся государств мы часто видим резню правителей и аристократических семей, а также целенаправленное уничтожение элитных монументов и знаков отличия. Люди – будь то знать или крестьяне – похоже, отвергают майянских священных владык, кухуль ахав, которые правили прежде. Что спровоцировало этот конфликт?
Бóльшая часть южных равнин, судя по всему, столкнулась в этот период с беспрецедентной засухой. Майя радикально преобразовали землю, чтобы производить большие объёмы кукурузы, бобов и тыквы. Их выращивали на террасированных холмах, создавая каскад ферм, спускающихся по склону. К несчастью, кукуруза, бобы и тыква особенно уязвимы перед засухой. Даже незначительное сокращение осадков может серьёзно сказаться как на урожае, так и на количестве людей, которых можно прокормить. Хуже того, это был не просто период засухи. В 700–800 гг. н.э. количество осадков в этом районе стало гораздо менее предсказуемым и гораздо более изменчивым.
Большинство городов майя и раньше переживали периоды засухи – некоторые даже росли и расширялись в это время. Большинство людей также выращивали гораздо более засухоустойчивые культуры, такие как маниок и чайя (древесный шпинат), пользовались лесными садами, богатыми фруктами, и содержали обширные домашние огороды. Даже кукурузу можно было хранить годами, так что они не были всецело уязвимы перед изменением климата. Депопуляция городов могла быть вызвана не только войной и голодом, но и тем, что люди уходили в региональные области, чтобы во время засухи полагаться на более надёжные культуры.
Засуха также не была одинаковой для южных равнинных майя. Её сроки и интенсивность различались по региону. Например, город-государство Петен, похоже, разрушился ещё до того, как началась какая-либо засуха. Хотя такие города, как Тикаль и Канкуэн, были покинуты из-за кровавых событий, их разделяют столетия, а некоторые поселения вообще никогда не были оставлены. Западная часть южных майянских равнин пережила небольшие экологические стрессы либо их и вовсе не было, но зато мы наблюдаем высокую интенсивность войн. Вырисовывающаяся картина такова: засуха сыграла роль триггера распада, но эта роль была серьёзной в одних городах и незначительной или вовсе отсутствовала в других. Когда нехватка дождей и неурожай встречались с уже хрупкими государствами, результат обычно был непредсказуемым, но более устойчивые государства могли пережить перемены [5].
Ключевым фактором здесь, видимо, является деградация окружающей среды. Во многих районах майянских равнин мы наблюдаем увеличение отложений почвы в озёрах перед периодом коллапса. Это говорит о том, что вырубка лесов усиливалась, а почвы смывались. Аналогично, в этот период на многих археологических памятниках находят мало костей животных, что указывает на истощение лесов и сокращение популяций животных. Это может быть ещё одной причиной, почему равнинные майя легче пережили более ранние засухи, но пострадали во время позднейших [6].
Можно рассматривать деградацию окружающей среды как один из способов, которым общества создают энергетические проблемы. Общества в некотором роде представляют собой большой рынок, где всеобщей валютой выступает энергия. Каждое здание, каждая калория – это уловленная солнечная энергия. Извлечение энергии из окружающей среды требует затрат энергии. Это может быть труд, необходимый для вспашки, сева и сбора урожая. Это могут быть буровые установки, шахты и трубы, нужные для подъёма угля и нефти из-под земли и транспортировки их по всему миру. Отношение энергии, затраченной на добычу ресурса, к энергии, которую он даёт, называется «Энергетической рентабельностью инвестиций» (или EROI). Для простоты назовём это энергетическим коэффициентом. Если я добываю из земли десять баррелей нефти, затратив всего один баррель на питание техники, то энергетический коэффициент равен 10:1. Энергетический коэффициент, конечно, может падать – будь то из-за истощения шахт, поставляющих драгоценные металлы, или истощения почв, пока их урожайность не снизится. Энергетический коэффициент майя падал по мере того, как они сталкивались с засухой.
Мы видели это и в других случаях. Цивилизация долины Инда перешла на засухоустойчивые культуры в качестве адаптации к изменению климата [7]. Это, к сожалению, означало более низкие урожаи и более низкий энергетический коэффициент. Первые земледельцы Европы вынуждены были бороться со скудными урожаями и ухудшающимся качеством почвы. Опять же, их энергетический коэффициент страдал, что усиливало последствия засух.
Хотя деградация окружающей среды является популярным объяснением коллапса равнинных майя и других случаев, она редко бывает единственной или главной причиной, как подробно показал археолог Гай Миддлтон [8]. В тех немногих случаях, когда она играет бóльшую роль, замешаны неуклюжие реакции правителей в хрупких природных условиях [9]. Например, Аббасидский халифат (750–1258 гг. н.э.) унаследовал обширную ирригационную сеть на засушливых землях Месопотамии. Однако падение халифата ознаменовалось расточительными тратами, элитной конкуренцией и эксплуататорской системой откупа налогов – всё это привело к медленному разрушению ирригационной системы. Распался не только халифат, но и ирригационная система. К 1258 году оставалось всего лишь 5 процентов населения, которое проживало там во времена Сасанидов. Земля превратилась в пустошь, описанную европейскими путешественниками XIX века. Нижняя Месопотамия была уникальным случаем: ландшафт там особенно сух, хрупок и зависим от рукотворной инфраструктуры. Юкатан тоже хрупкая экосистема. В отличие от этого, континентальная Европа с её разнообразным и умеренным климатом никогда не переживала экологической катастрофы подобного масштаба. Экоцид может случиться, но, к счастью, это редкость [10].
Даже принимая во внимание хрупкую природу Юкатана, коллапс там явно был связан не только с засухой или падением энергетического коэффициента. Экосистемы южных равнин восстановились в течение столетия после коллапса: археологические раскопки показывают изобилие животных, в том числе обитателей высокого полога леса, таких как похожих на свинью тапиров. На некоторых памятниках археологи сообщают, что участок земли площадью четыре квадратных метра и глубиной 10–20 см может заполнить полуторалитровый пакет костями животных того периода. Это было время изобилия, но люди не вернулись. Если бы причина была чисто экологической, мы бы ожидали возвращения на такую продуктивную землю [11].
Наиболее недооценённым и, возможно, критическим источником коллапса был, на первый взгляд, безобидный фактор: изменения в торговле. Южные равнинные царства зависели от торговли, а их конкуренты на побережье процветали. Люди переселялись из внутренних районов равнин на север, а также на восточное и западное побережья. Именно в это время государства на севере, среди них знаменитая Чичен-Ица, достигли пика своего размера и престижа. Подъём этих регионов и невозвращение людей на прежние места после окончания засухи – оба факта подтверждают идею, что люди переселялись, чтобы избежать войны и найти лучшие экономические возможности, а не для того, чтобы сбежать от полного экологического краха, хотя все эти факторы, вероятно, вносили свой вклад: майянские царства больше всего полагались на торговлю во времена засух, и, когда торговли становилось меньше, они с большей вероятностью обращались к войне.
Последний фактор нам уже знаком: неравенство. Размеры жилищ позволяют предположить, что имущественное неравенство неуклонно росло на протяжении всего Классического периода и усугублялось в Терминальный период. Великий уравнитель – коллапс – нанёс удар, уничтожив элитные состояния, и имущественное неравенство наконец сократилось [12]. Самые автократичные царства демонстрировали самые высокие уровни неравенства – признак связи между неравенством и экстрактивными институтами [13]. Города на севере и прибрежные порты, куда мигрировали люди, также были более равными, чем равнины, которые они покинули.
Южные равнинные майя представляли собой всё более неравные царства с деградировавшей окружающей средой и зависимостью от торговли. Когда разразилась засуха и торговля иссякла, царства обратились к войне. Люди, как и следовало ожидать, умирали или уходили. Как и коллапс бронзового века, этот был многопричинным, с множеством угроз и уязвимостей, но движущей силой снова была группа государств, становившихся всё более перегруженными сверху и экстрактивными [14].
Майя не исчезли. В то время как южные равнинные майя разрушились, глифическая письменность и торговля продолжались. На севере выросло множество городов и городов-государств. История майя, по-видимому, частично заключается в том, что люди на юге отказались от более угнетающих религиозных лидеров в пользу более коммерческих, морских обществ, особенно на востоке, западе и севере. Чичен-Ица на севере стала новым доминирующим центром, когда имперский цикл возобновился. Хотя и эти северные поселения в конечном итоге распались в период засухи [15].
Но даже после этого периода возникали и росли новые города. Существовало множество взаимосвязанных городов и посёлков, а также городов, сверкающих пирамидами и насчитывающих от 10 000 до 20 000 жителей. Восстановление населения и возрождение «Голиафа» были впечатляющими. Имперский цикл повернулся снова, когда власть переместилась от Чичен-Ицы к городу-государству Майяпан (1200–1450 гг.) на равнинах. Он вырос до 15 000–20 000 человек в этот «постклассический» период. Затем государство Майяпан разрушилось за несколько десятилетий до прибытия испанцев [16].
Конец государства Майяпан, похоже, представляет собой знакомый коктейль из засухи, неравенства и элитных междоусобиц. Период, зафиксированный в календаре майя Катун (и очевидный в различных археологических данных), включает время «ужаса и войны» (1302–1323 гг. н.э.), инквизицию против знатной семьи Сю (1361–1381 гг. н.э.), сокращение населения (1381–1401 гг. н.э.), резню знатной семьи Коком (1440–1461 гг. н.э.) и последующее окончательное запустение города после 1450 г. н.э. Эти события оставили после себя ряд массовых захоронений. Одно из них, относящееся к 1302–1362 гг. (вероятному периоду ужаса и войны), содержало двадцать пять скелетов людей, которые, судя по всему, были убиты ударами по голове, а затем расчленены после смерти. Вскоре после этого происходит ещё одна резня – около двадцати человек, которые были изрублены и сожжены. Это произошло в то время, когда одна элитная фракция начала преследовать и пытать своих соперников. Последняя резня правящей знатной семьи Коком и запустение города совпадают с засухой. Майяпан сильно зависел от земледелия, питаемого дождями, и у него отсутствовало централизованное хранение зерна. Правители, которые должны были быть посредниками между людьми и богами, легко могли быть обвинены в неурожаях, поэтому засуху можно было использовать как способ для конкурирующих элит посеять недовольство [17].
Коллапсы, включая драматичный коллапс южных равнин, не были полностью негативными явлениями. В Чичен-Ице и Майяпане было большее имущественное равенство и более открытые иерархии, чем в прежних государствах, таких как Тикаль. Будучи более инклюзивными, они тем не менее оставались государствами-завоевателями, которые почитали жрецов и правителей способами, схожими с теми, что были на южных равнинах [18].
История майя – это история не только коллапса, но и устойчивости и сопротивления. Когда прибыли испанцы, они обнаружили процветающий народ, торгующий по огромной сети более мелких городов и поселений, с разными валютами – какао-бобами, раковинами, каменными бусинами, медью и хлопком. Они всё ещё писали своим глифическим письмом, жили в городах и воевали друг с другом. Оставалось около пятнадцати государств. В одних были цари, в других – знатные семьи с иерархией. Это был мир с меньшим количеством людей, меньшими городами и менее могущественными царями. Но это не значит, что мир стал хуже. Его размеры и децентрализация могли даже оказаться преимуществом, когда они столкнулись с европейскими захватчиками [19].
Испанцам было трудно победить майя. В некоторых битвах испанцы даже терпели поражение. В битве при Чичен-Ице в 1533 году города майя объединились в войско численностью в десятки тысяч, чтобы отразить испанскую осаду. Они убили многих захватчиков, вынудив их отступить. Это была одна из нескольких побед майя. Неудивительно, что колонизаторам потребовалось около 170 лет, чтобы завоевать их земли. Рассредоточенное региональное население также смягчило бы воздействие болезней, завезённых вторгшимися европейцами. Такие города, как Тикаль, стали бы демографической бомбой замедленного действия для оспы, в то время как разбросанные посёлки были менее уязвимы.
Народ майя существует и по сей день: 6 миллионов человек говорят на разных диалектах майя в таких странах, как Белиз, Мексика и Гватемала. Хотя язык майя и большая часть их культуры сохранились, другие традиции, включая их глифическую письменность, вышли из употребления в период колонизации. Письменный язык майя перестал существовать.
КОГДА ПИСЬМЕННОСТЬ СТАНОВИТСЯ НЕНУЖНОЙ
И майя, и микенская Греция (печально) известны тем, что утратили свою письменность. Письменность цивилизации долины Инда и линейное письмо А минойцев на Крите также исчезли во время коллапсов. Утрата письменности является центральной в истории коллапса. С «тёмными веками» связано то, что они часто оставляют историков и археологов в неведении относительно того, что происходило в то время. Это потому, что письменность сокращается или исчезает полностью.
Исторически письменность была связана с властью, и системы письма часто были привязаны к конкретному государству. Глифы майя могли быть оригинальной письменностью (или быть вдохновлены ольмеками), и все оригинальные формы письменности, такие как месопотамская клинопись, египетские иероглифы, гадательные кости династии Шан, письменность ольмеков (и более поздняя сапотекская письменность), были связаны с государствами [20]. Точно так же брахми связана с империей Маурьев в Индии, а кхароштхи – с Кушанской империей, простиравшейся по Южной и Юго-Восточной Азии [21]. Их первоначальное назначение, как правило, ограничивалось пропагандой, учётом и администрированием: инструментами для стабилизации Голиафа. Письменность – это недавнее изобретение, которое на протяжении большей части истории использовалось очень немногими для специфических элитных целей. В этом была её слабость.
Когда меняется власть, меняются и письменность, и способы письма. Использование письменности майя резко сократилось во время коллапса, поскольку распалась элита, которая её использовала. Тем не менее, она выжила. Она не умерла, пока её намеренно и систематически не истребили испанцы, чтобы навязать свой собственный режим. Они запретили использование глифов, сожгли сотни книг и свитков, принудительно ввели испанский язык, преследовали, пытали и убивали писцов майя. Тем не менее, майя с вызовом продолжали писать на юкатекском языке (используя испанское письмо) и записывать свои традиционные тексты (такие как книги «Чилам-Балам»). Похожие случаи мы видим и в других местах. Египетские иероглифы и другие местные системы письма были связаны с государством. Как только Египет стал римской провинцией, использование этих систем письма было ограничено храмами, которые зависели от государственной поддержки. Эта поддержка прекратилась в начале первого века н.э., и египетские системы письма постепенно утратились в пользу греческих (Рисунок 27) [22].
Письменность часто было легче уничтожить, потому что она практиковалась узким элитным классом. Эксклюзивность письменности и алфавитов делала их уязвимыми. Майя использовалась в основном небольшой частью населения, по которой испанцы могли эффективно нанести удар. Аналогично, линейное письмо Б микенцев (использовавшееся главным образом для документирования коммерческих транзакций и дворцового производства шерсти и льна), судя по всему, использовалось только во дворцах и лишь несколькими десятками писцов. В Пилосе (южная Греция) было всего около сорока пяти писцов линейного Б, а в Кноссе (Крит) – шестьдесят шесть. Неудивительно, что линейное Б было утрачено после того, как дворцы были покинуты. Мало кто за пределами цитаделей знал его, и у писцов было мало нужды в нём (или работы) после того, как цари ушли [23].
Рисунок 27: Исходные письменности мира
Эти четыре системы письма являются наиболее широко признанными исходными письменностями в мире. Каждая из них была связана с появлением Голиафа и первичного государства. Каждая из них в конечном счёте привела к более развитым системам письма.
Языки также обычно отражают власть. Майя всё ещё существует, но на землях, которые он когда-то охватывал, теперь официальными языками являются испанский или, в Белизе, английский. Латынь, официальный язык Западной Римской империи, также отражала власть в том, как она менялась. Она стала ограничена могущественными сетями, такими как церковь, в то время как местные народы преобразовали её в диалекты, что привело к появлению современных романских языков: французского, испанского, итальянского, каталанского и португальского.
Коллапс перестраивает структуры власти, и устаревание письменностей, письма и языка зачастую является просто сопутствующим ущербом.
КОЛЛАПС В ВОСТОЧНОЙ И ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ
Латынь была не единственным языком, который после коллапса устарел и был ограничен крошечным элитным классом. Другой пример – геэз, письменность, созданная на Африканском Роге. Сейчас это в значительной степени литургический язык, используемый в основном в православных и католических церквях по всей Эфиопии, и никто не использует его как родной. Когда-то он был распространён гораздо шире, ибо геэз возвысился и пал вместе с могущественной африканской империей.
Геэз когда-то был основным языком и письменностью Аксумской империи (ок. 150–900 гг. н.э.). Аксумская империя была торговой империей, центром которой было восточное побережье, простиравшаяся через Красное море, а также на территории современных Судана, Джибути, Эритреи и Эфиопии. Двумя её ключевыми городами были Адулис и Аксум на эритрейском побережье, оба идеально расположенные для контроля над узким местом Красного моря в месте его встречи с Индийским океаном. Аксумская империя росла в размерах и значении, используя своё стратегическое положение, чтобы доминировать в торговой сети через Красное море, установив почти монополию (и в процессе создав обильный источник ресурсов, доступных для грабежа, подобно тому, как лосось идёт по реке через узкое место). Она разбогатела благодаря контролю над торговлей предметами роскоши, включая золото, скот, слоновую кость и благовония. Её могущество также строилось на экологической удаче: примерно с 100 по 350 г. н.э. климат сместился в сторону более влажных условий. Сезон дождей, возможно, почти удвоился по продолжительности – с примерно трёх с половиной месяцев до шести месяцев [24].
Удаче не суждено было длиться вечно. Дожди, должно быть, казались благословением, но каждая капля имела свою цену. Сухая почва всё больше размывалась. Эрозия почвы была особенно серьёзной проблемой, поскольку фермы часто располагались на холмах. Деградация окружающей среды создавала для империи проблему энергетического коэффициента, которая вскоре усугубилась другой, ещё большей [25]. Региональная политика начала истощать жизненную силу Аксумской империи – торговлю. Войны между Византийской и Персидской империями (540–561 и 602–632 гг. н.э.) постепенно подорвали спрос на предметы роскоши. Затем ситуация ухудшилась ещё сильнее. Омейядский халифат расширился на юг и уничтожил и Адулис, и аксумский флот (702–715 гг. н.э.). С потерей торговых сетей Аксуму пришлось вести ещё более интенсивное сельское хозяйство, что привело к катастрофической эрозии почвы после 650 г. н.э. Энергетический коэффициент империи резко упал из-за сочетания эрозии почвы и развала торговли. Империя прекратила чеканку собственных монет, и столица была заброшена в течение нескольких поколений, превратившись в рыхлое скопление деревень. В десятом веке остатки империи были завоёваны царицей Гудит, мародёрствующей иудейско-эфиопской правительницей. Вместе с ней пал и язык геэз. Будущие империи Эфиопии возникли дальше на юге, в стороне от истощённых почв земли, где когда-то обитали аксумиты [26].
Аксумская империя была не одинока в своей судьбе. Африка была родиной многочисленных коренных империй, многие из которых пришли в упадок или распались ещё до европейского вторжения.
За пять с половиной тысяч километров на другой стороне континента возникла иная империя: Империя Гана (ок. 300–1203 гг. н.э.). И Гана, и Аксумская империя имеют схожую историю происхождения: обе они были порождением пустыни Сахара. Примерно с 12 500 по 3000 г. до н.э. Сахара не была бескрайним простором колышущихся дюн. Она была полна пышных лесов, редколесий и травянистых саванн, где обитали антилопы, жирафы, газели, гиены, бегемоты, носороги и зебры. У нас даже есть пещерные рисунки в Сахаре, изображающие крупный рогатый скот и лодки. Этот период называют Африканским влажным периодом – климатической эпохой, породившей «Зелёную Сахару». Когда климат изменился и территория начала превращаться в песчаные волны, которые мы знаем сегодня, жители в основном были вытеснены на её окраины; на восточной окраине возникли Аксумская и Египетская империи, а на западной границе со временем пустила корни Империя Гана (Рисунок 28). (Третьим исходом был уход на северо-восток, где возник Египет.)
Империя Гана возвысилась благодаря появлению ресурсов, доступных для грабежа, и оружия, которое можно было монополизировать. В третьем веке были завезены верблюды, что позволило создать более эффективные торговые сети через Сахару, особенно для вывоза золота, соли и рабов. Массовое производство железного оружия позволило создать армию численностью до 200 000 человек. Кроме того, продолжались конфликты с берберскими рейдерами (группой коренных скотоводов в северо-западной Африке).
Рисунок 28: Хронология ключевых западноафриканских империй
Подобно Аккадской империи Саргона, Гана была построена на доминировании одной группы над многими другими, в данном случае над несколькими другими городами-государствами и царствами, такими как Соссо, Джолоф и Мали. Хотя точные причины неясны, Империя Гана в конце концов распалась, уступив место Империи Мали (ок. 1230–1650 гг. н.э.) [27].
Империя Мали оказалась ещё больше и могущественнее своей предшественницы, расширившись до площади более 1 миллиона квадратных километров. Империя достигла своего зенита во время правления Мансы Мусы. Манса Муса славился своим огромным богатством (возможно, он был самым богатым человеком из когда-либо живших), его лицо даже появилось на средневековой карте.
После правления Мусы Империя Мали начала медленно разрушаться. Преемник Мусы был свергнут своим дядей Сулейманом через четыре года. После долгого девятнадцатилетнего правления Сулеймана дела пошли хуже. Началась серия кризисов престолонаследия и недолговечных правителей: правления следующих семи королей длились четыре, девятнадцать, менее одного, четырнадцать, одиннадцать, два и один год соответственно. В конце четырнадцатого века два лидера были убиты всего за три года. Когда империю раздирали внутренние распри, берберские рейдеры с севера начали свои грабежи, перерезав её экономическую пуповину – транссахарскую торговлю. Другие города начали отделяться, включая Гао. Город Гао постепенно захватил империю у Мали, восстановил транссахарский торговый путь и утвердил на своём месте Империю Сонгай (ок. 1376–1591) [28].
Сонгай постигла та же участь, что и Мали. Они стали даже больше Мали, но страдали от споров о престолонаследии и гражданских войн. Огромный объём элитных междоусобиц означал, что империя едва контролировала своих подданных. Она в основном собирала дань и почти ничего не давала управляемым ею царствам [29]. Как и империи Аксум и Гана, она также пострадала от упадка торговли. В данном случае это было связано с тем, что португальские корабли использовали западноафриканское побережье как новую линию снабжения золотом из Африки в Европу, отвлекая товары от транссахарской торговли [30].
В конце концов Марокко, новая региональная держава, вооружённая португальскими ружьями и пушками, разгромила Сонгай. Берберские налётчики удвоили свои усилия; империя снова раскололась. Враждующие царства и города начали совершать набеги друг на друга для получения рабов, когда Империя Сонгай впала в упадок. В конце концов она была завоёвана европейскими колонизаторами. Её столица Гао постепенно опустела и к моменту посещения немецким исследователем Генрихом Бартом в 1854 году представляла собой просто скопление нескольких сотен хижин [31].
Возвышение и падение западноафриканских царств во многом напоминает проблемы, с которыми столкнулся Саргон: трудность для одного царства управлять многими. Это было постоянной уязвимостью, изначальной раной, которая грозила открыться при любом достаточно сильном потрясении, таком как потеря торговли или кризис престолонаследия. Это также похоже на майя, с циклом, когда один город или царство набирает силу, а затем затмевается другим. Это был цикл захвата и последующего раскола.
Но была и дополнительная проблема. Короли Западной Африки практиковали полигинию, беря несколько жён. По средневековым законам короли могли иметь до четырёх жён – правилом, которым они, судя по всему, широко пользовались. Один король, Аския Мухаммад, имел где-то от тридцати до пятисот детей (в зависимости от того, какому источнику верить). Это усугублялось второй проблемой: правила престолонаследия часто были неясны, что вело к частым спорам за трон. Это мучило западноафриканские царства, часто оставляя режимы слабыми и отвлечёнными.
Голиафы Юкатана и Западной Африки разделяли более 9000 километров и Атлантический океан, но оба усвоили, что взаимозависимость и конкуренция за статус смертельны.
СИСТЕМНЫЕ КОЛЛАПСЫ ПО ВСЕМУ МИРУ
Группы близко расположенных городов и империй, как правило, объединялись в более крупные системы. Одни, как равнинные майя, были сильно децентрализованы, и ни один город или царство не могли создать прочную крупномасштабную империю. Другие, как системы раннего и позднего бронзового века, были всё ещё более децентрализованы, но имели несколько более крупных империй, соединённых в одно экстрактивное лоскутное одеяло. В Западной Африке существовала последовательность из трёх продолжительных империй (Гана, Мали и Сонгай), но каждая из них с трудом удерживала свои составляющие царства. Как и у равнинных майя, это был имперский цикл: одна держава захватывала другие, затем происходил раскол, и цикл возобновлялся (очень напоминая процессы деления и слияния ранних Голиафов). Аксумская империя была единой, но зависела от более крупной системы торговли с Египтом и Евразией. Каждая из них представляет собой разную ступень спектра от более или менее интегрированных систем Голиафов. И у каждой были сходства в том, как они разрушались.
Системные коллапсы по всему миру различались во времени и пространстве. Хеттская империя рухнула в эпоху поздней бронзы, но финикийцы расширились; большинство городов на майянских равнинах были заброшены, но другие на севере выросли. Конец Империи Мали стал благом для города Гао, точно так же, как конец Империи Гана стал благом для Мали.
Мы видим ту же вариативность и в современном мире. Разговоры о «несостоявшемся государстве» Сомали скрывают тот факт, что Сомали распалось на четыре различных региона с четырьмя разными устройством и исходами: есть Огаден (управляемый авторитарной единственной партией с незначительными налоговыми полномочиями); Сомалиленд (независимая республика, построенная на многопартийной клановой демократии); Пунтленд (автономный регион, полный полевых командиров); и южная часть Сомали (международно признанное и поддерживаемое правительство, которое практически не имеет возможности собирать налоги или предоставлять услуги и раздираемое конфликтами). Коллапс – не однородное явление [32].
Существовали также различия в том, насколько быстро рушились отдельные города и империи и сколько времени требовалось для распада всеобъемлющей системы. Первое могло произойти за месяцы, в то время как второе занимало столетие или больше. Когда изменение длится века, оно почти незаметно для людей, живущих в эту эпоху. Люди редко осознают, что переживают коллапс. Вместо этого они разумно воспринимают отдельные катастрофы, разворачивающиеся перед ними. Они чувствуют голод, когда поставки зерна не прибывают. Они чувствуют страх, охватывающий город в осаде. Они чувствуют запах дыма и щебень под ногами, осматривая дом, сожжённый во время восстания. Историк видит коллапс через поколения, но эти поколения переживают его совершенно по-разному. Многие из них восприняли бы его скорее как прискорбную серию войн, кризисов и голодов – а возможно, и вовсе не заметили бы.
Системные коллапсы в Африке, Америке и Средиземноморье можно рассматривать как ещё один вид неудачного эксперимента. Крупномасштабные империи в Средиземноморье были относительно недавним изобретением, собранным из прежних городов-государств. Представьте это как обращение завоеваний Саргона: империя разлагалась на свои строительные блоки – независимые города и территории. За этим часто следовал возврат к более эгалитарным городам-государствам, таким как классическая Греция и Финикия. Они оказались более инновационными и устойчивыми перед лицом климатических изменений. У майя сдвиг в сторону более демократичных, морских государств на севере и более сельского образа жизни также можно рассматривать как разумную реакцию на засуху и безудержное угнетение на равнинах.
Это был также пример провалившейся взаимозависимости. Аксумская империя и другие африканские царства отчасти были основаны на благоприятных торговых монополиях. И эпоха поздней бронзы, и равнинные майя были исключительно взаимозависимы. Эти связи, особенно в эпоху поздней бронзы, позволяли интенсивно обмениваться письмами, товарами и людьми, осуществляя дипломатию и заключая союзы через междинастические браки. Эти элитные сети способствовали процветанию империй и городов-государств, но в конечном итоге стали обузой. Это означало, что потрясения – будь то болезни, агрессивные соседи или потеря торговых партнёров – легче распространялись в период смуты. Разрыв этих элитных связей и рассредоточение, включая переселение в новые районы (будь то миграция простолюдинов в северные города майя или прибытие филистимлян в Палестину), могли снова оказаться разумным приспособлением [33].
Мы можем видеть древние корни этих системных коллапсов. Ранние лидеры использовали дальнюю торговлю для приобретения редких, дальних товаров (в первую очередь для статуса). Точно так же даже у иерархических охотников-собирателей пиры, союзы и браки использовались как инструменты укрепления власти. Это было интенсифицировано и расширено до целой торговой сети в бронзовом веке, а также у майя и западноафриканских царств. Неравенство, конкуренция за статус, многочисленные потрясения и сама структура элитных сетей оказались причиной падения этих систем. Захват и раскол у майя или западноафриканских царств не совсем отличается от деления и слияния ранних Голиафов, но эти системы Голиафов сумели вырасти гораздо больше и стать более неравными благодаря лучшим системам контроля. Этот рост масштаба и взаимозависимости в конечном итоге обернулся ещё одной уязвимостью. Коллапс теперь мог происходить на гораздо большей территории.
В Восточной Азии коллапс выглядел иначе. Вместо нормы в виде множества конкурирующих городов и государств Китай обычно был покрыт единой империей. В то время как микенцы и майя утратили свою письменность, Китай ни разу её не утрачивал. Тем не менее, эта восточноазиатская империя не всегда была единой или стабильной: она разваливалась снова и снова.
XI. Взлет и падение китайского Голиафа
Бронза, кости и предательство: истоки Китайской империи – Цикличный Китай – Элитная конкуренция, кооперация и коррупция – Бегство элит и поедание богатых – Почему коллапс никогда не длится вечно
БРОНЗА, КОСТИ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО: ИСТОКИ КИТАЙСКОЙ ИМПЕРИИ
Китай пережил почти 2000 лет почти непрерывного имперского правления. Однако за этим скрывается достаточно неустойчивое начало.
Где-то между 2200 и 1850 гг. до н.э. на севере Китая, близ Желтой реки, установилась династия Ся. Она возникает одновременно с бронзовым оружием (очередной случай использования монополизируемого оружия). О конце династии Ся мы почти ничего не знаем, кроме мифов. Легенда гласит, что правящая семья стала тиранической и была в итоге свергнута новыми правителями – династией Шан (Рисунок 29).
Шан правили с 1600 по 1046 гг. до н.э., их правление ознаменовалось массовыми жертвоприношениями и первой в Азии формой письменности. Царь, царская семья и особые гадатели нагревали кости (обычно лопатку быка или панцирь черепахи) и истолковывали появившиеся от жара трещины, чтобы предсказывать будущее. Несмотря на якобы пророческую силу «гадательных костей», Шан не предвидели собственного конца. Династия пала так же, как и возникла – будучи свергнутой Чжоу.
Именно Чжоу первыми ввели понятие Небесного мандата: идею о том, что добродетельные правители получают божественное благословение небес на управление народом. И наоборот, правитель, при котором случались засуха, наводнения, голод и распри, считался утратившим благосклонность небес. Он более не годился для правления, и его свержение было полностью легитимным. Очевидно, что Чжоу использовали это для оправдания своего переворота против Шан. Одна из древнейших и важнейших идей Китая – это пережиток мятежной пропаганды. Это также идеологическая бомба замедленного действия: когда всё идет плохо, любой режим можно обвинить в утрате Небесного мандата.
Рисунок 29 – Хронология раннего императорского Китая (от Ся до Цзинь)
Примерно через три столетия Чжоу начали приходить в упадок. Мы точно не знаем почему, но гимны того времени намекают на междоусобную борьбу, и феодальные правители, похоже, со временем становились всё более автономными [1]. К 481 г. до н.э. эти феодальные правители впали в состояние перманентной войны. Начался первый коллапс Китая, известный как период Сражающихся царств (Warring States period) [2].
Это был один из самых кровавых периодов китайской истории. Победившая в итоге династия Цинь уничтожила, по оценкам, 1,5 миллиона солдат и гражданских лиц в своей борьбе за объединение Китая. Включая чудовищные массовые убийства, такие как в 293 г. до н.э., когда Цинь перебили около 240 000 воинов. Захватив территорию, Цинь систематически казнили всех взрослых мужчин, которых находили. Это была тактика устрашения, призванная свести к минимуму шансы будущих восстаний [3]. Один из самых результативных генералов Цинь, Бо Ци, позже был назван некоторыми «супер-мясником». Эта резня заложила чудовищный фундамент для непрерывного периода правления империи в Китае [4].
Период Сражающихся царств был также временем нового мышления. В эту эпоху возникли десятки новых идей и философий, включая две, которые мы сегодня ассоциируем с Китаем: легизм и конфуцианство. Они были среди множества доктрин, процветавших в этот период – эпоху, позже названную временем «Ста школ мысли» [5].
Цинь (221–206 гг. до н.э.) положили конец этому времени философских инноваций. Они систематически пытались очистить Китай от других философий, сжигая бесчисленные книги. Их целью было не оставить альтернативы их предпочтительной философии легизма. Это была лишь часть стратегии централизации китайского общества.
Цинь создали первую объединенную крупномасштабную империю на севере Китая и открыли новую эру. Первый император, Цинь Шихуан, провозгласил себя не царем и не оракулом, а поистине божественным существом – воплощением неба на земле [6]. Этот новый божественный лидер ввел упрощенную письменность, установил стандартизированные меры веса, длины и объема, унифицировал валюту и приказал построить имперскую дорожную сеть протяженностью 6840 километров (главным образом для переброски войск). Он переселил элитные семьи в столицу, чтобы за ними можно было пристально следить. Империя также начала строительство огромной стены из утрамбованной земли на севере, чтобы не пускать захватчиков, удерживать налогоплательщиков внутри и лучше контролировать торговлю. Это было предшественником Великой Китайской стены [7].
Создание столь обширной, новой бюрократической и религиозной системы власти обычно заняло бы столетия; Цинь достигли этого за два десятилетия. Однако это достижение имело свою цену. Элиты и простолюдины восставали, трудовые отряды бунтовали, и «даже многие собственные чиновники и народ государства Цинь обратились против своих правителей» [8]. В очередной раз контрдоминирование и конфликты между элитами разорвали на части зарождающегося нового Голиафа. Первая крупная объединенная империя Китая была воздвигнута и сожжена дотла менее чем за пятнадцать лет.
Хотя правление Цинь было недолгим, их проект божественной империи оказался долговечным. Четыре года спустя, после недолгой гражданской войны, установилась династия Хань. Хань обычно изображают как золотой век Китая. При них были изобретены бумага и солнечные часы. Современные китайцы до сих пор называют себя «ханьцами», а китайскую письменность – «ханьскими иероглифами». Однако эти достижения были построены на сокрушительном неравенстве, которое со временем росло.
Империя поддерживала небольшое число баснословно богатых семей чиновников, землевладельцев и купцов. Богатые купцы скупали земли и пополняли ряды правительства вопреки запретам, часто накапливая богатства, равные тем, что были у высших имперских сановников [9]. Двадцать удельных царей Хань владели феодами с 1,35 миллиона домохозяйств в 2 г. н.э. Чуть более века спустя, в 140 г. н.э., это число выросло до 2 миллионов (с 11 до 20 процентов населения). За это же время количество зарегистрированных домохозяйств при Восточной Хань сократилось с 12 миллионов до 10 миллионов, несмотря на расширение империи. Это потому, что удельные цари уклонялись от налогов, пряча своих крестьян от государственных сборщиков податей. По меньшей мере несколько миллионов крестьян облагались налогами своими частными сюзеренами, а не правительством. Растущая элита убедила правительство отменить рекрутский набор и начала создавать собственные частные армии [10]. Это было началом конца для Хань. Два миллиона человек восстали против такого сочетания высоких налогов, коррупции, бедствий и болезней, устроив революцию под руководством религиозного лидера (Восстание желтых повязок: 184–205 гг. н.э.). В конце концов один военачальник захватил трон (установив династию Цзинь), но коррупция и склоки между элитами привели и ее к концу [11].
В отличие от системных коллапсов по всему миру, имперский Китай всегда возрождался, а периоды фрагментации были в конечном счете недолгими. Китай – это история о том, как Голиаф может сохраняться, несмотря на коллапс, а также о роли коррупции и элитной конкуренции в коллапсе.
Падение Хань и Цзинь положило начало серии имперских циклов в Китае. После гражданской войны Китай пережил пять периодов единой империи: Тан (618–907 н.э.), Сун (960–1276 н.э.), Юань (иностранная оккупация степными кочевниками, длившаяся с 1276 по 1368 н.э.), Мин (1368–1644 н.э.) и Цин (1644–1912 н.э.) [12]. Перерыв в первом тысячелетии с 907 по 960 н.э. был вызван чередой сражений между царствами, называемой периодом Пяти династий и Десяти царств; второе тысячелетие стало временем стабильной империи. По-прежнему случались восстания и бедствия, которые могли унести миллионы жизней, и часто они происходили в конце правления династии, но имперская архитектура Китая никогда по-настоящему не разрушалась. Историки Китая могут говорить о коллапсе конкретной династии или режима, но редко – о социальном коллапсе. Это потому, что, хотя режим мог быть свергнут и тысячи людей могли погибнуть, бюрократия, письменность и общая система управления никогда не исчезали.
Пока имперское правление было стабильным, быть правителем было делом опасным. От первой империи династии Цинь (221–206 до н.э.) до династии Цин (1644–1912 н.э.) в Китае было почти 300 императоров, каждый из которых правил в среднем от шести до семи лет. Это среднее значение скрывает огромные различия: император Мо из Цзинь (1234 г.) пробыл на троне менее дня, а император Канси, третий глава династии Цин, продержался шестьдесят два года. Шестьдесят два были почтенным возрастом даже для того времени, не говоря уже об императорском правлении. Пожалуй, самый любопытный тренд в том, что самые долгоправящие императоры, как правило, управляли самыми слабыми империями, и наоборот. Например, династия Тан славится как вершина могущества Китая, однако у поздних императоров Тан был один шанс из двух быть убитым на посту. И наоборот, долгое правление Канси пришлось на династию Цин – исключительно слабую империю, которая собирала налогов менее 1% своей экономики. Ранняя Сун тысячелетием ранее собирала около 15% экономического продукта [14].
Почему у слабых китайских империй были долгоживущие правители? Юхуа Ван, профессор государственного управления Гарвардского университета, использовал сложную базу данных о 282 императорах и 50 000 генеалогий, чтобы дать простой ответ: элитная конкуренция. Китай столкнулся с «дилеммой суверена»: сильная, сплоченная элита, которая может укрепить государство, предоставляя больше налогов и ресурсов, может также и свергнуть его. И она это делала регулярно. Династия Тан делила власть более равномерно между императором и другими ведущими аристократическими семьями и чиновниками. Это был золотой век торговли по Шелковым путям с Европой и Ближним Востоком, а также время, когда Китай сильно влиял на культуру Японии. Тем не менее пятеро из дюжины императоров позднего периода Тан были свергнуты в результате переворотов.
Китай также находился под постоянной угрозой со стороны конных воинов из восточной степи (современная Монголия), включая сяньби и сюнну, и ему нужна была единая элита для самозащиты [15]. В одном показательном примере император Шэньцзун (1067–1085 н.э.) из Северной Сун держал свою элиту настолько раздробленной, чтобы избежать переворота, что это ослабило армию до тех пор, пока степные кочевники не нахлынули, не завоевали Сун и не установили династию Цзинь. Сплоченная элита означала, что имперское правительство, как правило, разъедалось коррупцией, уклонением от уплаты налогов и переворотами, в то время как раздробленная элита означала, что государству часто не хватало ресурсов и единства для защиты от захватчиков [16].
Конкуренция за статус между аристократами и государственными чиновниками сопровождалась регулярными народными восстаниями, будь то Восстание желтых повязок (около 184 н.э.), восстание Сунь Эня (399–403 н.э.), восстания Красных повязок (1351–1368 н.э.), восстание Нянь (1851–1868 н.э.), Тайпинское восстание (1850–1864 н.э.) или Боксерское восстание 1899–1901 годов. Изменение климата, когда оно встречалось с элитными конфликтами и восстаниями, могло спровоцировать коллапс. Династия Цин (1644–1912 н.э.) – один поучительный пример. Засухи и голод вызывали восстания на протяжении всего правления Цин, включая восстание Нянь и Тайпинское восстание. Тайпинское восстание было самой кровавой гражданской войной в истории человечества, унесшей, по оценкам, 20 миллионов человеческих душ. Оно также было примером элитных междоусобиц, будучи спровоцировано молодыми бюрократами, которые сдали экзамены, но не смогли получить престижных должностей в китайском правительстве. Засухи и наводнения в регионе Хуанхэ вызвали Боксерское восстание, которое привело к потере 100 000 жизней и временно раскололо правительство Цин. Все эти восстания истощали Цин, пока эта последняя (формально) имперская династия Китая не пришла к концу. И, как и следовало ожидать, это произошло через очередное восстание – в 1911–1912 годах [17].
Цин были не одиноки в том, что засухи и наводнения катализировали резню. Одно исследование, сопоставляющее 1062-летнюю реконструкцию китайских войн с задокументированными периодами похолодания, вызванными извержениями вулканов, выявило сильную корреляцию между ними. Другое исследование использовало тысячелетия климатических данных и сравнило их с каталогом из 789 восстаний и 2214 внешних войн, снова обнаружив значимую корреляцию. Хотя корреляция – это не причинно-следственная связь, эту закономерность трудно игнорировать. Существуют и убедительные объяснения. Небесный мандат означал, что моральный авторитет императора мог быть поставлен под сомнение, когда случались стихийные бедствия, погода портилась, а урожаи сокращались. С утратой Небесного мандата часто следовали восстания и элитные междоусобицы [18].
Как и в случае с первыми земледельцами Европы или майя, один лишь климат не может объяснить циклы династийных коллапсов, пережитых Китаем. Существует множество кризисов, где климат не играл никакой роли. Например, династия Тан рухнула без какого-либо серьезного экологического стресса. На протяжении всей китайской истории было также много засух и наводнений, с которыми справлялись без особых проблем. Серьезность засухи или наводнения имела значение, а уязвимость династии имела еще большее значение. Экологические потрясения обычно вызывали коллапс только тогда, когда сопровождались неравенством и элитной конкуренцией. Коррупция также, судя по всему, играла повторяющуюся главную роль [19].
ЭЛИТНАЯ КОНКУРЕНЦИЯ, КООПЕРАЦИЯ И КОРРУПЦИЯ
Династийные циклы в Китае демонстрируют, как элитные междоусобицы раздирают общества на части. Судьба разных династий зависела не только от интенсивности элитных склок, но и от самой структуры элитных сетей [20].
Динамика проста: по мере роста численности элиты растет и число соискателей статуса. Могущественные редко довольствуются лишь одной формой власти. Как мы видим на протяжении всей китайской истории, богатые купцы пытаются купить себе дорогу в политическую систему (как при Хань); образованные бюрократы и принцы используют свои должности для накопления состояний; генералы регулярно применяют свои мечи и секиры, чтобы захватить трон; а религиозные лидеры не удовлетворяются пребыванием в Божьей благодати, им тоже нужно восседать во дворце (Тайпинское восстание возглавил Хун Сюцюань – недовольный школьный учитель, утверждавший, что он младший брат Иисуса Христа). Более неравное общество с большим числом элиты, как правило, означало больше междоусобиц и больше потенциальных демагогов, стремящихся использовать крестьянские восстания в своих интересах. Властная политика и конкуренция за статус существуют всегда, но они обостряются по мере роста числа тех, у кого есть и средства, и желание добиваться трона, и когда они начинают опережать количество доступных высокостатусных позиций [21].
Подобная элитная конкуренция наблюдается в случаях кризиса и коллапса далеко за пределами Китая. Ленин был юристом, Фидель Кастро – юристом и сыном богатых сахарных плантаторов, а люди, воевавшие за контроль над Римом, были сыновьями сенаторов, магистратов и генералов из элитных семей. Усиление элитной конкуренции, как правило, происходит наряду с растущим обнищанием народа: по мере роста неравенства элитная конкуренция обостряется, а остальное общество становится беднее и больнее (что создает благодатную почву для враждующих элит, чтобы разжигать восстания). Исследователи под руководством кураторов базы данных Seshat Питера Турчина и Дэна Хойера показали, что растущее неравенство, обнищание народа и элитная конкуренция, судя по всему, играли ключевую роль в ряде коллапсов на протяжении истории – от Западной Римской империи в V веке н.э. до династии Цин в XX веке (это обычно называют Структурно-демографической теорией) [22]. Возможно, она даже сыграла роль в коллапсе многих древнейших Голиафов, хотя необходимы дополнительные доказательства.
Движущей силой этой привычной истории о враждующих вельможах является, конечно же, статус. Мы видим это даже сегодня. Стремление Дональда Трампа стать президентом усилилось после того, как он был унижен Бараком Обамой на ужине Ассоциации корреспондентов Белого дома в 2011 году. Всего пять лет спустя он выиграл президентские выборы в США. Правый поджигатель Такер Карлсон переделал себя в антиэлитного популиста после того, как был публично растерзан комиком Джоном Стюартом и впоследствии уволен с CNN. Публичная утрата статуса – великий мотиватор. Хотя оба используют антиэлитную риторику, они явно сами являются элитой. Они родились в богатстве: Трамп уже в восемь лет был миллионером благодаря своему отцу, а мачеха Карлсона была наследницей гиганта замороженных продуктов Swanson. Оба – известные личности и не имеют материальной необходимости неустанно работать, чтобы наращивать еще большее влияние. Тем не менее они это делают. Статус неисчерпаем, особенно когда вас окружают другие амбициозные конкуренты [23].
Что касается элитных междоусобиц, следует учитывать два предостережения. Во-первых, это, как правило, конкуренция между сильными мира сего, которую можно видеть как у сегодняшних миллиардеров, так и у принцев, богатых семей и генералов в китайской истории. Мы наблюдаем это в крупнейших коллапсах на протяжении всей китайской истории, будь то свержение династии Тан ведущим генералом Чжу Вэнем или раздел империи Чжоу феодальными правителями. Наиболее распространенная модель такова: именно элиты стремятся преобразовать свое богатство в другую форму власти (обычно в ту форму власти, которая наиболее ценится в данном обществе). В Китае особенно ценилась информационная власть, и поэтому удивительное число мятежников составляли люди, не сдавшие государственные экзамены на должность, например Хун Сюцюань, зачинщик Тайпинского восстания. Нечто подобное мы видим и сегодня: именно миллиардеры вроде Дональда Трампа и Илона Маска пытаются вооружить народное недовольство и преобразовать свою экономическую власть в политическую, захватывая правительство США [24].
Во-вторых, дело не только в элитной конкуренции. Речь идет также и о кооперации. Вспомните уличные банды в Колумбии: они устраивали перестрелки на улицах за территорию, но объединялись и заключали пакты, когда перед лицом более серьезной угрозы со стороны полиции оказывались вместе. Подобно этому, китайские принцы регулярно сотрудничали, чтобы свергнуть неугодного императора (например, Ван Мана), прежде чем вернуться к соперничеству друг с другом. Ту же модель мы наблюдаем сегодня, когда крупные технологические компании и нефтегазовые корпорации конкурируют коммерчески, но при этом совместно лоббируют в политике блокирование законодательства, которое могло бы их регулировать. Обычная часть рэкета заключается не только в том, что могущественные игроки конкурируют за извлечение ресурсов у тех, кто ниже, но и в том, что они регулярно объединяются, если это в их собственных интересах – будь то для подавления восстания или борьбы с внешним врагом. Это своего рода подвижная элитная фракционность.
Наряду с этой конкуренцией и кооперацией обычно появляется и коррупция. Коррупция (злоупотребление должностным положением в личных целях) была широко распространена на протяжении всей истории – от бронзовых торговцев и китайских принцев, уклоняющихся от налогов, до политиков, снижающих налоги и регуляторные требования в интересах своих богатых доноров (и потенциальных будущих работодателей). Будучи выгодной для отдельного человека или отрасли, такая выгода достигается ценой доверия и сокращения доходов государства. В худших случаях это может напрямую привести к кризису. Восстание желтых повязок привело к гибели сотен тысяч людей и ввергло династию Хань в хаос. Это восстание питалось верой в то, что правящая династия стала слишком коррумпированной, утратила Небесный мандат и стала причиной наводнений и мора. Это повторяющаяся жалоба в китайской истории: режим утратил Небесный мандат из-за мошенничества и бесхозяйственности. (Мы видим это и в Древнем и Среднем царствах Египта, а также во многих режимах Месопотамии.) Во всех этих случаях общей фундаментальной причиной социального слома был институциональный провал, особенно в виде некомпетентности и коррупции. Коррупция лишает государство его доходов и легитимности [25].
Коррупция имеет тенденцию усиливаться с течением времени, наряду с ростом имущественного неравенства. Сегодня у нас есть множество доказательств того, что неравенство и коррупция ускоряют друг друга. Чем больше разрыв во власти, тем больше возможностей для злоупотребления ею. Аналогично, коррупция может помочь богатым становиться еще богаче. В доиндустриальном мире, с менее развитыми бюрократиями и более слабыми механизмами подотчетности, возможностей для эксплуатации системы было бы еще больше [26].
Китай показателен не только с точки зрения роли элитной фракционности и коррупции, но и того, как коллапс может влиять на неравенство и элиты.
БЕГСТВО ЭЛИТ И ПОЕДАНИЕ БОГАТЫХ
В Китае восстания и перевороты часто означали не только новый режим или разрушение правительства, но и намеренную выбраковку старого. Мы видим это в конце династии Тан в Китае. Этот период стал свидетелем череды зверств, которые «фактически уничтожили столичную элиту». Одно из самых известных произошло в 900 году н.э., когда придворные евнухи систематически убивали элиты и государственных чиновников, приближенных к императору. Это был упреждающий удар против тех, кто планировал их устранить. Это не сработало, и евнухов в ответ немедленно убили. Несколько лет спустя семеро самых могущественных из оставшихся министров были сброшены в Желтую реку [27].
В более древних примерах, таких как Тиуанако и Таоси, мы видим некоторые свидетельства нацеленности на высшие классы, главным образом через осквернение элитных монументов и резиденций. Даже без целенаправленных нападений элиты часто могли потерять больше. Их богатство и власть зависели от статус-кво; и по мере того как мир раскалывался, значительная часть их состояний могла ускользнуть в трещины социального порядка. Их богатство либо сжигалось, либо разграблялось, либо мало что значило в новом, постколлапсном мире.
Быть богатым может быть обременительно во время кризиса. Эта тенденция не ограничивается Китаем или Америкой. В Базе данных кризисов около трети случаев включают убийства. Сюда входят семь случаев только в Китае (включая Цинь и Хань), а также множество других, таких как конец Малийской империи в Западной Африке и падение Западной Римской империи. Примерно в 10 процентах случаев предпринимались попытки систематически нацелиться на элит и перебить их. Только на Китай приходится пять таких событий «истребления» элит, включая конец Тан и Цин, как и на многие другие уже встреченные нами общества, включая Новоассирийскую империю, которая пережила коллапс позднего бронзового века [28].
Быть элитой во время кризиса рискованно. Это может быть невероятно опасно, однако когда элиты не являются прямыми жертвами во время коллапса, и сам коллапс не слишком глубок, богатые часто могут избежать худших последствий коллапса и даже извлечь из него выгоду. Бюрократы и богатые купцы в Китае часто просто меняли объект своей преданности, когда к власти приходил новый режим, что является ключевой причиной, почему многие базовые структуры китайской бюрократии и письменности демонстрировали такую преемственность на протяжении десятков столетий и смены режимов [29]. Средние элиты Западной Римской империи, которые были меньше затронуты коллапсом, часто продолжали обладать значительной долей собственности и власти. То же самое произошло после падения их конкурентов в Персидской империи Сасанидов. Многие византийские элиты (Восточной Римской империи) после османского завоевания Константинополя (1453 н.э.) просто приняли мусульманские имена и эмигрировали, сохранив большую часть своего богатства. Могущественные люди обычно имели больше средств, чтобы спастись от кризиса, и были весьма полезны ленивым завоевателям, которые могли использовать их культурные знания и связи для легкого управления и налогообложения вновь приобретенных территорий. Элиты часто избегали худших последствий коллапса, переселяясь или сливаясь с новым правящим классом. Это часто называют «элитной миграцией»: могущественные и богатые либо меняют местонахождение, либо просто переориентируют свои верности, чтобы оставаться на высокостатусных позициях, несмотря на кризис или коллапс [30].
Успеют ли элиты спастись от коллапса или будут поглощены хаосом, зависит от нескольких факторов. Восстания и революции, проникнутые антиэлитным духом, обычно приводят к тому, что землевладельцы, господа и царственные особы теряют свои богатства и жизни через конфискации и казни. Это динамика, которую мы наблюдаем в кризисах, не достигавших даже уровня коллапса, таких как «царство террора» 1793–1794 годов после Французской революции и последствия Октябрьской революции 1917 года в России. Коллапсы, которые являются особенно глубокими, также стоят элитам большего. Правящие жрецы Кахокии и Хухугама, вероятно, не имели возможности бежать, и их прежняя власть мало что значила в новом мире, рожденном из коллапса.
Однако у элит, особенно в Китае, почти всегда была другая империя или царство, куда можно было мигрировать. Это потому, что коллапс редко длится долго. Несмотря на разговоры и страх перед темными веками, Голиафы, особенно в Китае, устойчивы и почти всегда возрождаются.
ПОЧЕМУ КОЛЛАПС НИКОГДА НЕ ДЛИТСЯ ВЕЧНО
Нас часто завораживает вопрос о причинах коллапса, но мы игнорируем, возможно, более интересный вопрос: почему общества-Голиафы почти всегда воскресают?
Этот вопрос наиболее актуален для Китая. Начиная с Цинь, Китай, как правило, был объединен в крупномасштабную империю. Историки не говорят о «темных веках» в Китае, поскольку письменность, бюрократия и империя никогда не утрачивались [31].
На удивление мало случаев, когда проект построения Голиафа в регионе проваливался и не воспроизводился или не возрождался в течение одного-двух столетий. Во всех пяти регионах мира, где Голиафы возникли впервые – Китай, Египет, Месопотамия, Мезоамерика и Анды – империи в конце концов брали верх. Коллапсы в этих регионах редко бывают перманентными или даже долговременными. Даже самые глубокие коллапсы, которые полностью уничтожают элитный класс, их культуру и письменность – как в Микенской Греции – все равно приводили, спустя несколько столетий более демократического правления, к новым царям и воинственным императорам. Устойчивая тенденция такова: везде, где государства правили и падали, они возвращались и расширялись. Династию Шан сменила Чжоу в Китае, Уари – Инки в Андах, а в Египте фараоны сменяли друг друга почти три тысячи лет, перемежаясь тремя периодами более децентрализованного правления. Хотя ранние эксперименты с Голиафами часто забрасывались, те, что продвинулись достаточно далеко, было удивительно легко перезапускать.
Существует несколько исключений, где Голиафы либо никогда не возникали, либо пали и больше не восставали. Люди и в Северной Америке, и в Зомии рассеивались на более мелкие группы, сеяли меньше зерна и больше занимались собирательством (или полагались на «культуры спасения»), а также рассказывали истории, предупреждающие об опасностях коррумпированных правителей. Однако это редкие и своеобразные случаи: Зомия – невероятно гористая и негостеприимная местность, в то время как Кахокия и Хухугам были новыми экспериментами в областях с низкой плотностью населения и множеством вариантов выхода, которые к тому же вступили в затяжной холодный период, угнетавший рост урожаев. Эта география и новизна неравных царств облегчали уклонение от Голиафа.
Топливо для Голиафа – ресурсы, доступные для грабежа, монополизируемое оружие и запертая земля – может объяснить, почему Голиафы сохранялись в таких местах, как Китай и Ближний Восток, но могли быть утрачены в других местах. Везде, где топливо для Голиафа оставалось, всегда был приличный шанс, что кто-то сможет основать и вырастить новое централизованное государство. Доступные для грабежа ресурсы имеют обыкновение не исчезать, даже если исчезает отдельное государство или Голиаф. Есть причина, по которой кваквакавакв (индейцы северо-западного побережья) оставались иерархическими рабовладельцами на протяжении столетий: лосось не заканчивался. Аналогично, как только ландшафт превращен в фиксированные поля, а люди зависят от земледелия, возникает непрерывный поток ресурсов, доступных для грабежа. Ландшафт с небольшим количеством вариантов выхода также не изменится самопроизвольно. Рост населения, скорее, сокращает варианты выхода по мере того, как земля становится более перенаселенной. Подобно этому, если появляется новое оружие, позволяющее одной группе доминировать над другой, оно должно быть полностью забыто или намеренно уничтожено, чтобы избежать повторного использования. Топливо для Голиафа имеет свойство быть липким, что делает Голиафов устойчивыми.
Повторяющаяся тенденция такова: чем дольше Голиафы существовали, тем вероятнее было, что один из них перевоплотится. Земля, которая была преобразована в возделанные поля пшеницы или рисовые чеки, не может легко или быстро стать пригодной для охоты и собирательства. Как и фермеры не могут быстро выучить и принять совершенно иной образ жизни. После нескольких поколений интенсивного земледелия земля склоняется в пользу иерархии доминирования.
То же самое верно и в отношении оружия. Чем дольше оружие циркулирует среди населения, и чем больше людей знает, как его производить, тем труднее вытравить его из коллективной памяти. Если у большинства семей есть железное оружие, и большинство кузнецов знают, как плавить железо, то будет трудно полностью утратить железные топоры и мечи из арсенала разных групп [32].
Одну из самых трудных вещей для окончательного уничтожения представляют собой не мечи и не урожаи, а идеи. Как только легитимизированная иерархия глубоко укореняется в культуре, ее становится трудно искоренить. Целые системы оправдания неравенства переносятся вперед на тысячи лет. Небесный мандат, начавшийся с Чжоу около 3000 лет назад, все еще использовался во время восстаний против Цин в XIX и XX веках. Генетические данные свидетельствуют о том, что кастовая система Индии началась около 1500 лет назад с незначительным смешением и рождением детей между кастами. Когда истории о различиях и иерархии становятся распространенными, их легко могут подхватить и использовать заново будущие лидеры после коллапса. Апелляция к старым символам и историям часто очень сильна [33].
Культура также может глубоко укоренить топливо для Голиафа, делая ресурсы, доступные для грабежа, кажущимися незаменимыми. Сьерра-Леоне находится на Верхнегвинейском побережье – районе Западной Африки, известном как «Зерновой берег» или «Рисовый берег». Снижение плодородия почвы сделало рисоводство все более трудным, вынуждая многих фермеров брать рисовые кредиты (ссуды семенами риса для посадки). Это обычно приводит к тому, что фермеры попадают в долговую ловушку из-за неспособности вырастить достаточно риса, чтобы вернуть кредит. Они продолжают выращивать рис, несмотря на то, что земля лучше подходит для альтернативных культур, таких как картофель и маниок. Почему? Школьные сборы традиционно платятся рисом. Многие теперь просто идентифицируют себя как рисоводы и отказываются меняться или утверждают, что не могут чувствовать себя «сытыми» без риса. Как воскликнул один местный житель, проблема не в земле, а в том, что «жители Сьерра-Леоне могут только мечтать о рисе!» И, конечно, зерно занимает центральное место во многих современных культурах сегодня – будь то бросание риса на свадьбах, «что посеешь, то и пожнешь» или молитва Богу «хлеб наш насущный даждь нам» (строка из молитвы «Отче наш»). Ресурсы, доступные для грабежа, как правило, глубоко укоренены в культуре [34].
Культура сыграла критическую роль в сохранении империи в Китае. Цинь преуспели в создании крупномасштабной бюрократии, а также в стандартизации и распространении единого языка и письменности по всему Китаю. Повсеместная грамотность, обширные исторические записи и традиция бюрократии – все это облегчало возрождение империи после ее падения. Особенно после еще более организованной династии Тан у правителей всегда был готовый шаблон для подражания и рабочая сила для управления им. Голиаф был закреплен в культуре [35].
Эта более прочная основа бюрократии и письменности была не просто случайным совпадением. География повлияла на нее. Китай находился в непосредственной близости от Степи и ее конных кочевников. Постоянная угроза вторжения помогала ускорять строительство империй, поскольку у земледельцев срабатывал авторитарный импульс, и они обращались к иерархии. Все объединения Китая, кроме одного, начинались на севере или северо-востоке страны – районе, особенно подверженном набегам степняков. Некоторые называют их «теневыми» или «зеркальными» империями: Китай организовывался более иерархически в ответ на конных воинов из Степи, которые также перенимали более организованные иерархии и формировали свои собственные империи (включая власть над Китаем во времена династии Юань). В Китае мало высоких горных хребтов к востоку от Тибета. Большая часть «ядерной» территории имперского Китая относительно плоская, лежит в основном ниже 300 м и с немногими районами выше 1500 м. Ее пересекают реки, которые способствовали крупномасштабному земледелию, поддерживали плотное население и помогали перебрасывать товары и войска на кораблях. География позволяла более легкое расширение Голиафов с небольшим количеством убежищ, где люди могли бы практиковать искусство не быть управляемыми [36].
Изменение ландшафта для выращивания ресурсов, доступных для грабежа, создание запасов монополизируемого оружия, распространение идеологий, оправдывающих подчинение, и использование бюрократии и письменности для создания шаблонов возрождения Голиафов – все это облегчало их воскрешение.
Каждый Голиаф оставляет следы своих сапог на земле и людях, и китайский Голиаф оставил их на удивление глубокими. Возможно, есть только один другой Голиаф, который соперничает с наследием китайского – это римский Голиаф.
XII. Падения Рима
Рожденный войной – Три падения Рима – Имперское перенапряжение – Убывающая отдача от изъятия ресурсов – Уроки древнейшей империи – Сжимающиеся блузки и раздробленная торговля – Почему кризисы могут быть полезны – Ешь или будешь съеден
Во втором веке нашей эры, когда династия Хань правила Восточной Азией, Римская империя достигла вершины могущества на Западе. У неё были акведуки общей протяженностью более 800 километров, общественные бани с водопроводом и двойным остеклением для теплоизоляции, а также импортные товары из мест, удаленных на более чем 6000 километров. Рим, её эпицентр, стал первым городом в истории человечества, достигшим миллионного населения. Влияние Рима простиралось на север до Германии, на восток до Месопотамии, на северо-запад до Британии и на юг через часть Северной Африки, включая Египет. В 390 году н.э. империя занимала 4,4 миллиона квадратных километров – площадь, превышающую территорию современного Европейского союза [1].
Всего через столетие влияние западной половины Империи фактически сошло на нет. Она распалась на несколько враждующих королевств. А примерно еще через столетие население города Рима сократилось до жалких 30 000 человек. Ему потребовалось более тысячи лет, чтобы снова достичь миллиона граждан. Со времен Рима в Европе больше никогда не существовало долговечной империи, охватывающей весь континент. Ближе всех подошел Наполеон, основав в 1812 году Французскую империю, простиравшуюся от Испании до Польши. Но Французская империя просуществовала всего десять лет. Западная Римская империя просуществовала более пятисот лет. Рим до сих пор сохраняет почти мифический статус среди народов Запада [2].
Несмотря на свою легендарную репутацию, Рим начинался как один из сотен городов-государств, разбросанных по Средиземноморью. Легенда гласит, что он был основан в 753 году до н.э. братьями-близнецами Ромулом и Ремом. Их матерью была смертная женщина, а отцом – бог войны Марс [3].
Неудивительно, что римляне считали своих основателей сыновьями бога войны, поскольку именно воины были создателями Рима. В VI и V веках до н.э. Италия была землей зарождающихся поселений и кочующих аристократических грабителей, после которых оставались богатые погребения, полные оружия. Коалиции мобильных воинов начали постепенно оседать в этих ранних городах-государствах. Управление народом и постоянное изъятие его ресурсов, вместо эпизодических набегов ради грабежа, оказалось более устойчивой стратегией [4].
Начиная с VI века до н.э., Рим постепенно наращивал мощь и доминировал в регионе. Соседние города-государства, которые он не завоевывал, он контролировал с помощью двусторонних договоров (их было 150). Этим «союзникам» запрещалось общаться друг с другом, чтобы они не могли объединиться против Рима. Союзники поставляли рекрутские отряды, тогда как покоренные становились гражданами, но должны были платить налоги на финансирование военных операций. Рим перенимал и адаптировал культуру завоеванных. Греческий пантеон стал римским пантеоном, а Арес, бог войны, превратился в Марса. Но если греки недолюбливали Ареса, то Рим чествовал Марса – бога, который буквально считался легендарным отцом Рима [5].
Рим мобилизовывал огромное количество молодых людей для битв. С IV по I век до н.э. от 10 до 25 процентов мужчин старше семнадцати лет в Римской республике отправлялись на войну. В расцвете сил армия Рима насчитывала около 400 000–500 000 человек. Для сравнения, большинство армий в Европе в Средние века, последовавшие за Римом, обычно насчитывали всего 10 000–20 000 воинов.
Этот огромный военный механизм был центральным элементом римской стратегии: быстро расширяться, управлять ненавязчиво, а завоевания использовать для финансирования всё новых военных кампаний. Налоги были низкими для всех, особенно для элит, и Рим мало вмешивался в управление своими подданными. Он полностью интегрировал завоеванные элиты, заставляя их перенимать латынь и римские обычаи. По сути, это была финансовая пирамида: завоевывать соседей, а затем вербовать их для завоевания земель еще дальше [6].
Рим зависел от плодов завоеваний. Золото, серебро, рабы (используемые как домашние и сельскохозяйственные работники, а также гладиаторы для развлечений), трофеи и даже экзотические животные с недавно завоеванных территорий – всё это проводили по улицам Рима, обогащало его граждан и умиротворяло союзников. Эти вторжения часто были чрезвычайно прибыльными. Захват казны Македонии в 167 году до н.э. позволил республике отменить налоги в самом Риме. Завоеванная провинция Египет стала житницей империи: Рим получал более половины своего дотируемого зерна (около 200 000 тонн в год) с урожаев, орошаемых Нилом. Большая часть выгод от империи направлялась в столицу, которая оставалась ее «ядром». К концу Республики жители Рима получали бесплатное зерно – положение, называемое cura annonae (лат. «забота о снабжении зерном»). Римский поэт Ювенал предположил, что граждан отвлекает поверхностная привлекательность «хлеба и зрелищ» [7].
Рим процветал благодаря мечам, щитам и копьям своих легионеров.
На протяжении этого расширения Рим был Республикой (начиная с 509 года до н.э., рисунок 30) с некоторым подобием демократии, которое включало в себя собрания и голосования, проводившиеся в городе Риме и открытые для всех граждан. Это был тонкий фасад олигархии. Несколько десятков элитных семей доминировали на высших должностях в Сенате и в магистратуре [8]. По мере роста неравенства, а также могущества богатых и военных, Республика, как известно, пала и превратилась в империю в результате переворота, совершенного Юлием Цезарем. Во многих отношениях это было первым падением Рима. Рим всегда был исторически исключительным как крупномасштабная республика. Теперь он стал всего лишь очередной военной диктатурой, управляемой монархом: Римской империей (хотя Рим фактически был империей на протяжении столетий, завоевав десятки городов-государств).
Несмотря на военные успехи, Рим постоянно находился под угрозой. На севере жили германские племена, с которыми он часто воевал; на востоке – его соперник Парфянское царство (а затем государство Сасанидов), а также другие противники, такие как Карфаген, периодически возникали на протяжении римской истории. Тем не менее Римская империя сохранялась и росла, принося огромные богатства, особенно высшим классам.
Рим обычно ассоциируют с его знаменитыми (и печально известными) императорами, такими как Юлий Цезарь, Август, Нерон и Марк Аврелий. Это упускает из виду тот факт, что Рим был в равной степени как царством землевладельческой аристократии, так и средой прославленных полководцев и безумных царей. Двумя важнейшими сословиями были Сенат (около 300–600 человек, избиравшихся из патрицианской аристократии и действовавших как государственные служащие) и наместники, управлявшие различными провинциями. Бюрократический аппарат также укомплектовывался ведущими семьями и местными элитами. Император не мог выжить без поддержки этих элит, как обнаружил Юлий Цезарь с каждым клинком, вонзившимся в его тело. Этот элитный класс отличал себя от простого народа, которого они клеймили как vulgus – от этого слова происходит наше «вульгарный» (пошлый, грубый). Даже расширение империи было вопросом превосходства: демонстрацией превосходства Рима над соседями.
Власть элиты над империей означала, что они могли действовать с высокой степенью автономии. Поскольку налоги были низкими, а надзор минимальным, наместники, сенаторы и богачи были склонны к коррупции, нарушению законов и уклонению от уплаты налогов. Несмотря на редкие исключения, их редко привлекали к ответственности за преступления и коррупцию; как заметил один историк, «как общее правило, хищнический наместник мог никогда не ожидать привлечения к ответу». Это приводило к безудержной эксплуатации населения. Один наместник южной Испании хвастался в частных письмах, что вымогал у своих подданных 4 миллиона сестерциев (бронзовых римских монет; для сравнения: чтобы получить право на членство в Сенате в конце Римской республики, требовалось состояние в 1 миллион сестерциев), а затем продал некоторых в рабство. Местные элиты также укрывали крестьян под своим контролем от налогов и призыва. Это была форма уклонения от уплаты налогов: они скрывали крестьян от имперского сборщика налогов и облагали их налогами частным образом.
Подобные практики делали Рим всё более экономически и политически несбалансированным. Неравенство в Риме всегда вызывало проблемы. Три еврейских восстания произошли между 66 и 135 годами н.э., а мятежи в Галлии и Испании привлекли участие как крестьян, так и среднего класса. Рабские восстания случались периодически, включая знаменитое обреченное восстание бывшего гладиатора Спартака. Около 6000 выживших повстанцев были распяты.
Со временем неравенство усугублялось. К пику могущества империи, согласно консервативным оценкам, около трети экономического производства принадлежало всего лишь 1,5 процентам самых богатых домохозяйств. Несмотря на впечатляющие виллы, бани и акведуки, лишь около десятой части населения Рима за пределами богатейшей элиты жили значительно выше уровня простого выживания (subsistence). У большинства населения не было намного больше того, что необходимо для выживания и воспроизводства [9]. По крайней мере, в ранний период Империи потери от низких налогов и коррупции компенсировались доходами от завоеваний, которые также использовались для умиротворения масс [10].
Такое устройство не было устойчивым. Вторжения Рима во всё более отдаленные земли становились всё дороже. Всё более длинные цепочки поставок зерна и снаряжения для поддержки армий и крепостей за сотни километров означали более высокие затраты. В то же время богатейшие серебряные рудники империи, расположенные в Испании, начали истощаться. Коррупция, дорогостоящая армия, уменьшение добычи и трофеев, а также снижение добычи серебра привели к финансовому кризису. Во времена кризисов и войн денарий – серебряная монета римлян – подвергался порче (обесценивался) для увеличения предложения драгоценных металлов. Это стало обычной тактикой императоров, которые всё больше сокращали содержание золота и серебра в валюте. Количество серебра в денарии упало с 3,5 граммов на монету в 50 году н.э. до практически нуля к 269 году н.э. [11].
Это обесценивание валюты означало, что империи стало трудно платить своим солдатам. Большая, недополучающая оплату группа молодых, обученных и вооруженных мужчин обычно является обузой – как вскоре обнаружил Рим. III век стал свидетелем почти пятидесяти лет гражданской войны с 235 по 284 год н.э., периода, который стал известен как «Кризис III века». Соперничающие полководцы нападали на империю при поддержке недовольных римских армий, которым обещали платить монетами и грабежом. В конце концов кризис был взят под контролем Диоклетианом (284–305 гг. н.э.), который победил других претендентов на трон. Однако это имело свою цену.
Диоклетиан ввел ряд реформ, включая значительное расширение бюрократического аппарата и удвоение как численности армии, так и земельных налогов империи (между 324 и 364 гг. н.э.) [12]. Были введены наследственные профессии, рекрутский набор и оценка всех земель для налогообложения. Реформы сместили власть от местных элит к бюрократии и преобразовали империю. Но это было лишь временным решением, и оно так и не решило основополагающую проблему «насоса богатства». Неравенство и олигархия продолжали расти по всей империи [13].
Сочетание разрушительного неравенства, низкой отдачи от завоеваний и чрезмерного налогообложения привело к тому, что фермеры забрасывали землю и не могли растить большие семьи. Это означало, что империи приходилось всё больше полагаться на германских наемников вместо традиционного подхода с использованием призванных на службу солдат-земледельцев. В 476 году н.э. германские войска совершили переворот против последнего императора, Ромула Августула, когда им больше не могли платить. Дело было не только в отсутствии платы; германские мигранты хронически находились в маргинальном положении и подвергались жестокому обращению. Военные чиновники, которые должны были выдавать им зерно, копили его для себя, что приводило к голоду среди мигрантов; некоторые из них, по сообщениям, продавали своих детей в рабство, чтобы купить собачье мясо.
Это было второе падение Рима: конец Западной Римской империи. На этом беды не закончились. Извержения вулканов в 536 году н.э. привели к похолоданию и засухе на большей части Средиземноморья, а Юстинианова чума унесла еще больше жизней. Хотя влияние этого «двойного удара» – климата и болезни – оспаривается, он, несомненно, стал дополнительным стрессовым фактором для и без того хрупкой ситуации. Византийцы попытались отвоевать Рим и воссоединить западную и восточную половины империи. Им это удалось, но ненадолго, и столица была потеряна снова. Их военные авантюры оставили город Рим и большую часть Италии обезлюдевшими и опустошенными [14].
В политическом плане падение было стремительным. В начале 395 года н.э. Западной Римской империей правил один император. В течение семидесяти лет Римская Британия была заброшена, император был свергнут, а город Рим дважды разграблен. В V веке многие городские центры были оставлены, а большая часть империи обезлюдела – в некоторых регионах почти наполовину. Другие изменения были куда медленнее и незаметнее. Латынь на протяжении столетий постепенно стала второстепенным языком, ограниченным элитами и монахами, а грамотность упала. Восточная половина империи просуществовала еще столетия, пока не была побеждена османами в 1453 году, что ознаменовало третье и последнее падение Рима. Что касается Западной Римской империи, многие элиты просто слились с новыми германскими правителями. Сами германские правители были «римлянами»: они продолжали римские обычаи и культуру, сочетая их со своими собственными. С падением Рима в V веке н.э. возросла мощь христианской церкви, которая стала соединительной тканью нового раздробленного политического тела Европы [15].
«Есть... одна нация, которая за свой счет, своими собственными усилиями, на свой страх и риск вступила в войну ради свободы других. Она оказывает эту услугу не тем, кто за ее пределами, не народам соседних государств и не тем, кто живет на том же материке, но пересекает моря, чтобы нигде в широком мире не существовало несправедливости и тирании, но чтобы право, справедливость и закон были верховными повсюду».
Это утверждение было написано историком Ливием и относилось к Римской республике. Рим никогда не считал себя имперским агрессором. Его войны были либо (иногда упреждающей) самозащитой, либо защитой его союзников. С точки зрения некоторых его членов, он создал империю почти случайно, преследуя благородные цели.
В это трудно поверить, учитывая масштабы роста Рима. В 500 году до н.э. Рим был всего лишь одним городом-государством с населением около 60 000 человек и территорией в 1000 квадратных километров. В конечном итоге он увеличился в 5000 раз, достигнув пика примерно в 5 миллионов квадратных километров. Это примерно равносильно тому, как если бы жители среднестатистического американского города среднего размера завоевали всю территорию США. Рим и многие постциньские династии Китая, казалось, раздвигали границы размера для империй железного века. Другие, например монгольские империи из степи и различные исламские халифаты, иногда превосходили этот размер, но ненадолго. Монгольская империя под предводительством Чингисхана достигла пиковой площади в 24 миллиона квадратных километров, но распалась на четыре враждующих ханства примерно за два десятилетия [16].
Все империи, будь то Рим, Цинь или монголы, следовали экспансионистской политике. Они часто изображали свое правление не просто как законное, но и как божественную миссию править всем человечеством. Британцы и другие колониальные державы верили, что несут цивилизацию дикарям. Исламские правители были обязаны расширять свою собственную моральную общину верующих (умму). Джихад переводится как «усилие» или «борьба»: борьба за расширение уммы. Исламский халифат должен был стать (в конечном счете) всеобщим. Точно так же Чингисхан и империи, непосредственно последовавшие за Монгольской империей, должны были завоевать весь мир [17].
Завоевание не только обеспечивало рост, статус и легитимность; оно также могло приносить множество практических выгод. Оно могло нейтрализовать враждебных соседей, обеспечить новый источник дохода, предложить новые земли, которые можно было дарить конкурирующим элитам, предоставить свежую добычу и рабов для умиротворения масс на родине, а также позволить сохранять низкие налоги.
Как мы видели на примере Рима, проблема в том, что всеобщее завоевание так никогда и не было достигнуто, а выгоды от завоевания имеют тенденцию со временем иссякать. Новые территории требуют обслуживания. Вторжения всё дальше от дома стоят всё дороже. Новые границы и интервенции создают новых врагов. Германские племена на границах Рима начали организовываться более иерархично в ответ на римскую экспансию. В конце концов затраты на поддержание, не говоря уже о расширении, империи начинают превышать выгоды. Это и есть идея «имперского перенапряжения».
Современные империи, такие как Испанская, Османская и Британская, все перенапрягли возможности своих вооруженных сил. Их огромные флоты, раскинувшиеся по многочисленным океанам, требовали всё больше ресурсов для управления, постепенно истощая их внутренние бюджеты. Их долги росли, и они с трудом изыскивали больше денег для дальнейших войн и военных расходов, не говоря уже о финансировании остальной экономики. В конце концов появлялся новый конкурент, менее обремененный перенапряженной армией, и занимал их место, примерно как США в случае с Британией [18].
В то время как Кахокия и Тиуанако должны были больше бороться с отсутствием механизмов контроля над населением, для более поздних Голиафов эта проблема не была столь велика. Рим ввел первую в Европе перепись населения (учет граждан), а Хань первыми сделали это в Китае. В расцвете сил в Риме насчитывалось около 34 000 государственных служащих. Для сравнения: в современной Европейской комиссии работает всего 32 000 человек. Крупные администрации с лучшими инструментами служили надзирателями за элитами и неуправляемыми группами (например, восставшими городами-государствами, завоеванными Саргоном), которые находились далеко от столицы. Рим и Хань были гораздо лучше оснащены, чем Кахокия или Тиуанако, но им приходилось сталкиваться с новыми проблемами, такими как коррупция и имперское перенапряжение. По мере того как Голиафы становились крупнее и организованнее, Проклятие соответствующим образом трансформировалось [19].
УБЫВАЮЩАЯ ОТДАЧА ОТ ИЗЪЯТИЯ РЕСУРСОВ
Мы видим, как закономерность вновь возникает на примере различных исследований. Общества со временем становятся более хрупкими и более склонными к коллапсу. Угрозы, с которыми они всегда сталкивались, такие как захватчики, болезни и засухи, начинают наносить более тяжелый урон. В первой итерации Проклятия Голиафа – Изначальном Проклятии – главными проблемами были некомпетентность и сопротивление иерархии. Неприятие доминирования, негативные последствия неравенства и различные угрозы сталкивались с государствами, имевшими мало возможностей контролировать своих граждан. Поскольку других Голиафов было так мало, коллапс иногда мог означать постоянное запустение, как это было в случае с Кахокией.
За тысячелетия общества становились больше – будь то системы взаимосвязанных государств (например, майя и поздний бронзовый век) или огромные всеобъемлющие империи (такие как Рим или династия Хань) – и более организованными. Они использовали администрацию, инновации и новые источники «топлива для Голиафа», чтобы преодолеть Изначальное Проклятие и контролировать гораздо более крупные группы на протяжении более долгого времени. Они больше не сталкивались с теми же ограничениями, что и самые ранние Голиафы. По мере трансформации Голиафов трансформировалось и их проклятие.
Они по-прежнему сталкивались с основополагающей (и продолжающейся) проблемой растущего неравенства, которое создавало общества с более высокой концентрацией власти и более грабительскими институтами. Это имело несколько побочных эффектов, некоторые из которых были новыми для этих более крупных имперских систем. Неравенство, как правило, обостряет социальные проблемы, будь то насильственная преступность или психическое здоровье населения [20]. Растущее число элит усиливает неравенство, находя способы перераспределять богатство от беднейших к богатейшим, обедняя массы. Элиты с растущим влиянием находят всё больше способов откачивать деньги и власть от государства, используя коррупцию и уклонение от уплаты налогов. Это взаимосвязь, которую подтверждают многочисленные исследования в современном мире, и закономерность, которую мы наблюдаем повсеместно: будь то князья Китая, наместники Рима или уклоняющиеся от налогов торговцы в позднем бронзовом веке [21].
Растущий пул элит, конкурирующих за статус, власть и ограниченное число высокопоставленных должностей, прибегает к более крайним мерам, будь то организация переворотов, гражданских войн или мятежей (или просто захват существующих). Мы ясно видим это на примере враждующих вельмож и императоров в Китае, устраивающих перевороты и мятежи, руководимых элитами переворотов и гражданских войн в Риме, постоянной «игры престолов» в Западной Африке, а также городов-государств майя и микенских дворцов, обращавших оружие друг против друга. Это лишь несколько примеров из множества свидетельств, показывающих важность элитной фракционности для кризиса и коллапса на протяжении тысячелетий [22].
Чтобы умиротворить обездоленное население и успокоить растущую элитную борьбу, государство часто стремится к всё более дорогостоящим завоеваниям или к интенсификации сельскохозяйственного и горнодобывающего производства. Это ухудшает состояние окружающей среды, делая общество более уязвимым для засухи, как мы яснее всего видели на примере Рима и майя. Общество, которое становится всё более «верхушечным» с более многочисленным классом влиятельных элит, с меньшей вероятностью будет принимать эффективные решения, особенно когда они касаются изменения статус-кво, от которого эти элиты выигрывают [23]. Один обзор устойчивого развития на протяжении истории, в котором я участвовал, показал, что реакция на экологические катастрофы – будь то наводнения, засухи или эрозия почвы – была хуже, когда решения присваивались элитами и ставили во главу угла их краткосрочные интересы [24]. Многие сожалели, что прошлые общества, похоже, страдали параличом, когда требовалось решать очевидные проблемы [25]. Олигархия – вот причина.
Результатом становятся всё более грабительские институты, создающие растущую нестабильность, внутренние конфликты, отток ресурсов от правительства, захват государства частными элитами и худшее принятие решений. Общество – особенно государство – становится более хрупким. Частные элиты, как правило, забирают себе большую долю грабительских выгод. Затем государство и многие опирающиеся на него властные структуры обычно разваливаются, когда случается шок: для Рима это было изменение климата, болезни и восстающие германские наемники; для Китая – часто наводнения, засухи, болезни и конные налетчики; для западноафриканских королевств – захватчики и потеря торговли; для майя – засуха и потеря торговли; а для бронзового века – засуха, сбой в торговле и «шторм землетрясений».
Я называю это «убывающей отдачей от изъятия ресурсов». Государства стремятся изъять больше ресурсов, становясь более бюрократическими для более жесткого контроля над гражданами, интенсифицируя производство (будь то в шахтах или в полях) и расширяясь через завоевания. Элиты стремятся изъять больше ресурсов посредством уклонения от налогов, коррупции, частных армий и других способов, чтобы конкурировать друг с другом и захватить государство. Независимо от того, изымается ли богатство у населения, у земли или у соседей, в конечном итоге отдача снижается. Завоевания со временем становятся всё дороже, пока не начинают приносить больше проблем, чем выгод. Более интенсивное сельское хозяйство и горное дело могут означать более высокую производительность, пока не наступают обезлесение, эрозия почвы и снижение добычи в шахтах. Расширение бюрократии может сначала означать больший контроль, но в конечном итоге может истощить государственную казну. Элиты, извлекающие богатство из населения – и даже из государства посредством коррупции и олигархии – поначалу могут выигрывать, но в конечном итоге они обедняют и истощают людей и правительство, от которых зависят. Аналогичным образом, крупные торговые сети, используемые в основном для элитной торговли, могут приносить процветание и культурный обмен, но в конечном итоге становятся обузой, поскольку передают потрясения или поскольку общество становится чрезмерно зависимым от них (как это было в случае с Аксумской империей и западноафриканскими королевствами). Вот почему общества со временем становятся более хрупкими и почему существует повторяющийся цикл разделения и слияния у ранних Голиафов или захвата и фрагментации у более крупных империй. Это происходит из-за убывающей отдачи от изъятия ресурсов [26].
Таблица 4 - Убывающая отдача от изъятия ресурсов
Мы видим, как этот процесс воплотился на примере Рима. Изначально Рим был республикой, по крайней мере с некоторым ограниченным политическим представительством. Неравенство было ниже, а власть более сбалансированной. Со временем он стал более неравным, чрезмерно расширился и впал в автократию. В Риме образовался избыток лишенных прав граждан и честолюбивых элит. Затем появилась массовая коррупция: римские наместники обманывали своих подданных и продавали их в рабство. Также наблюдалось снижение доходности как в горнодобывающей, так и в сельскохозяйственной отраслях. Поставки серебра из рудников Испании начали истощаться, а вырубка лесов по всей Италии, возможно, привела к эрозии почв и снижению урожайности в разных регионах. Как и майя, римляне столкнулись с падением энергетического коэффициента [27]. Коррупция, неравенство, олигархия и элитная фракционность были ключевыми виновниками, разрушившими Римскую империю изнутри. Они создали ситуацию, в которой население обеднело и стало враждебным, армия была в значительной степени приватизирована, правительство накопило огромный долг, было парализовано изнутри из-за захвата высших должностей элитами, а также имело раздутую армию и бюрократию. Империя превратилась в хрупкую скорлупу, которая была разбита захватчиками, гражданской войной, засухами и болезнями.
Существует примерный консенсус относительно факторов, приведших к падению Рима, таких как коррупция, разрушающиеся институты, захватчики, изменение климата, эпидемии и борьба за власть над прибавочными ресурсами, доступными для грабежа, и за высокостатусные должности. Историки сейчас спорят в основном о том, какие из них были наиболее важными [28]. Убывающая отдача от изъятия ресурсов объединяет все их в один процесс. Выдающийся историк империй Уолтер Шайдель уже назвал коллапс как династии Хань (и Цзинь), так и Западной Римской империи случаями убывающей отдачи от изъятия ресурсов. Растущее неравенство наряду с коррупцией, элитной фракционностью и олигархическим принятием решений истощило две крупнейшие империи древнего мира [29].
Во всех случаях коллапса – от системных коллапсов в Средиземноморье и на Юкатане до Китая и Рима – мы видим сходство. В каждом случае перед коллапсом наблюдается медленный рост неравенства, олигархии, коррупции и фракционности между элитами из-за прибавочного продукта в виде ресурсов, доступных для грабежа. Наступает убывающая отдача от изъятия ресурсов. Затем такая система сталкивается с рядом потрясений, обычно засухой, болезнями, захватчиками, наводнениями или землетрясениями. И тогда всё рушится (Рисунок 31).
Рисунок 31 – Убывающая отдача от изъятия ресурсов
Первые Голиафы и их Изначальное Проклятие имели некоторые схожие элементы. Например, мы видим некоторые свидетельства элитной фракционности в таких случаях, как Теотиуакан. Они, по всей вероятности, также страдали от ухудшения качества решений из-за олигархии. Некоторые, как первые земледельцы Европы и пуэблоанцы, также сталкивались со снижением энергетического коэффициента. Однако более серьезной проблемой для самых ранних Голиафов было более сильное сопротивление доминированию (интуитивное неприятие), сочетающееся со слабыми контрольными механизмами. Другие факторы – такие как имперское перенапряжение и коррупция – возникли только в крупных имперских системах. Более сильные контролирующие механизмы таких империй, как Рим и Хань, также означали, что у убывающей отдачи было больше времени, чтобы проявиться. Общим для Изначального Проклятия и убывающей отдачи от изъятия ресурсов является то, что большее неравенство и более грабительские институты делали общества более хрупкими [30].
Эти тенденции выходят за рамки данных примеров. Один обзор, который я возглавлял, охватывал десять тематических исследований, включая коллапс позднего бронзового века, падение Рима и несколько других, таких как династия Тан, империя Ахеменидов и первая Арабо-исламская империя. Почти во всех из них наблюдались растущее неравенство и более ожесточенная борьба между элитами за прибавочное богатство и статусные позиции. Коллапс в каждом случае совпадал с потрясениями, такими как болезни, засухи и войны. В результате государство распадалось, элиты и солдаты становились более регионализованными, верования, оправдывавшие иерархию, трансформировались, а население рассеивалось или умирало [31].
За каждым из этих факторов, способствующих имперскому коллапсу, можно разглядеть холодные, ледниковые корни. Неравенство вступало в конфликт с нашим врожденным неприятием доминирования. Это неприятие можно было преодолеть с помощью разделяемых вымыслов (фикций), особенно тех, которые оправдывают иерархию, таких как «Мандат Неба». Однако это было весьма деликатным делом, и наша аллергическая реакция на угнетение никогда не покидала нас полностью. Элитная фракционность – это, по сути, борьба за более высокий статус, особенно учитывая, что у этих элит обычно было более чем достаточно богатства и безопасности по сравнению с остальным населением [32].
И всё же некоторые империи, казалось, бросали вызов проклятию на удивительно долгое время.
В наборе данных «Смертность государств» (MOROS) одно государство особо выделяется: Восточная Римская империя, также известная как Византийская. Она исключительно долговечна, просуществовав более тысячи лет. Это была, по словам историка Джона Хэлдона, «империя, которая не желала умирать» [33].
Византийский период начался в 330 году н.э., когда Рим был разделен на Западную и Восточную империи. Несмотря на падение западной половины, восточная половина сохранилась и даже расширилась после падения Рима, отвоевав к 541 году н.э. большую часть Италии и Северной Африки. Затем её поразили бубонная чума и позднеантичный малый ледниковый период. Она боролась с аварами (кочевыми грабителями) и славянами, вторгавшимися на её восточный фронт через Балканы, а также с войной против Сасанидской империи на территории Северной Африки и Ближнего Востока. Затем стало еще хуже. Праведный халифат вырвался с Ближнего Востока, захватив богатейшие провинции Византии: Сирию, Египет и Палестину. Византийская столица Константинополь подвергалась осаде каждый год с 674 по 678 год. Империя потеряла около двух третей своей территории и трех четвертей доходов. Казалось, всё потеряно. И всё же она каким-то образом выжила и даже восстановилась. В течение двух столетий империя оттеснила арабские силы и вернула себе большую часть территории, почти удвоившись в размерах.
Чем объясняется устойчивость и долговечность Византийской империи? Во-первых, у неё была сильная общая религия – православные христианские верования. Эти связи укреплялись наличием религиозного врага – ислама – на границах. Это помогло объединить как элиты, так и широкие массы населения во времена кризисов. Во-вторых, элиты на провинциальном уровне стали зависеть от империи, поскольку гражданское управление и военное дело были объединены, и им были дарованы военные титулы. В-третьих, империя проявляла гибкость в реагировании и готовность к децентрализации. После потери такой большой территории империя едва могла платить своим войскам и вынуждена была сократить военное жалованье наполовину в 616 году и снова в 659 году. В качестве замены солдатам давали землю в обмен на военную службу. Бюрократия была упрощена, и войска, теперь защищавшие свою собственную землю и семьи, сражались более ожесточенно и стали сильнее идентифицировать себя с империей. В-четвертых, позднеантичный малый ледниковый период создал более прохладные и влажные условия, благоприятные для содержания скота и выращивания зерновых. Это означало больше продовольствия, более здоровое население и меньшую вероятность голода. В-пятых, империи повезло с легко обороняемой географией: горный хребет Тавр на юге служил естественным барьером для экспансии халифата (это стало частью границы между ними) [34].
География и климат были в значительной степени вопросом везения, но три других фактора – нет. Все они были ответными мерами, которые помогли объединить население и подавить элитную конкуренцию. Общая идеология и интересы империи и местных элит снизили статусную конкуренцию, а более децентрализованное устройство укрепило местную веру в империю. Общая религия православного христианства среди элит и местных солдат-крестьян создала более эффективную военную машину, одновременно уменьшая угрозы мятежей и внутренних распрей среди элит. Хотя Византия в конце концов была побеждена Османской империей, ей удалось достичь беспрецедентного долголетия. Несмотря на её долговечность, падение западной половины империи имело огромные последствия для Европы.
СЖИМАЮЩИЕСЯ ДОМА И РАЗДРОБЛЕННАЯ ТОРГОВЛЯ
Коллапс уничтожает богатство и выравнивает его распределение. С падением государства приходят в упадок и охраняемые государством торговцы, и торговля. Предметы роскоши исчезают, а торговля становится более локализованной.
На большей части бывшей территории Римской империи, особенно в Римской Британии, конец империи означал уменьшение домов и уменьшение благосостояния. В Британии медианный размер дома вырос с примерно 150 квадратных метров до римской оккупации до примерно 200 квадратных метров в период империи, а затем сократился до менее чем 100 квадратных метров после ухода римлян [35].
Потери благосостояния также могут приводить к опустению городов и, вероятно, являются причиной большей части перемещений населения, которые мы наблюдаем во время коллапса. Рим потерял более 95 процентов своего населения, но это вряд ли было связано прежде всего с войной или болезнями. Рим веками выдерживал осады и эпидемии. Чего он не мог выдержать, так это прекращения cura annonae – поставок дотируемого зерна из Северной Африки в город. Бесплатное зерно искусственно раздувало население города; как только его система жизнеобеспечения была отключена, город сократился до нескольких десятков тысяч человек. Не имело большого смысла оставаться в городе, который был мишенью для захватчиков и болезней, если у вас больше не было бесплатного зерна, бесплатных развлечений и надежной защиты [36]. Поселения и города часто зависели от такой имперской поддержки из отдаленных территорий. Как только она исчезала, эти места теряли свою привлекательность и предназначение. Мы видим это начиная с древнейших поселений Месопотамии и заканчивая перемещением майя в прибрежные районы и даже современными «ржавыми» городами Среднего Запада и северо-востока США. Люди естественным образом перемещаются туда, где есть возможности [37].
Падение Голиафа не всегда было таким экономически разрушительным, как в случае с Римом, и меньшее общее богатство не означает, что всем стало хуже. Это означало большее равенство в богатстве, а иногда даже рост уровня жизни. Примечательно, что коллапс, даже экономики, часто полезен для здоровья населения.
ПОЧЕМУ КРИЗИСЫ МОГУТ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫ ДЛЯ ВАС
Скелеты европейцев рассказывают совсем иную историю Римской империи, нежели та, которую большинство из нас слышало. Подъем Рима в первом веке н.э. сопровождался уменьшением роста: римляне были на 8 см ниже, чем следовало бы согласно прогнозам, основанным на тенденциях до его возвышения. В то время как рост римлян стагнировал на протяжении следующих столетий, области, не занятые империей, такие как Восточная Европа, демонстрировали рост. Есть причина, по которой германских «варваров» запомнили как огромных верзил. Люди в Римской империи (за странным исключением Римской Британии), особенно в Средиземноморье, снова начали увеличиваться в росте только в V и VI веках, после того как империя распалась. Зубной кариес и костные поражения уменьшились, что также указывает на улучшение здоровья после падения. С точки зрения здоровья человека, Римская империя была темными веками, а средневековый период – Золотым веком [38].
Мы видим схожую картину у народов восточного Средиземноморья в бронзовом веке. Рост снижается на протяжении столетий по мере того, как люди всё больше переходят к городской жизни. Рост мужчин немного увеличивается в раннем бронзовом веке, а затем стагнирует на протяжении столетий, в то время как рост женщин падает, а затем медленно начинает расти. Коллапс позднего бронзового века вновь укрепляет здоровье. Рост мужчин снова начинает увеличиваться, а рост женщин ускоряется. Падение империй часто означало увеличение роста человека [39].
Есть несколько факторов, объясняющих эту удивительную тенденцию. Во-первых, люди переходили к диетам со всё большим преобладанием зерновых. Большинство Голиафов полагались на зерно как на налоговую культуру, а кормление больших масс людей, скученных в городах, обычно означало употребление в пищу большего количества пшеницы, ячменя, кукурузы или риса. Скученность также часто означала больше болезней, что сказывалось на здоровье и росте человека. Диеты с большим содержанием животного белка обычно приводят к более высокому и здоровому населению. Большинство людей в «темные века» переходили на более разнообразное питание с большей долей скотоводства и охоты, меньшей долей сельского хозяйства и меньшим воздействием инфекционных болезней [40].
Во-вторых, разрушение всеобъемлющих экономических систем часто может приводить к большему количеству свободного времени и более здоровым привычкам. Экономические рецессии и депрессии за последнее столетие часто неожиданно увеличивали продолжительность жизни из-за меньшего загрязнения воздуха (меньше трафика), меньшего потребления алкоголя и курения (поскольку у людей меньше денег), меньшего количества смертельных несчастных случаев на работе или на дорогах, а также большего количества досуга и социального времени (один из немногих плюсов потери работы). Мы наблюдаем это на примере рецессии 2008 года в Европе: в регионах с самым сильным экономическим спадом наблюдалось и самое большое увеличение продолжительности жизни. Хотя экономические спады могут ухудшать другие показатели здоровья – такие как психическое здоровье и уровень самоубийств – они также могут спасать жизни [41].
В-третьих, коллапс часто приводил к гораздо большему равенству. Коллапс – великий уравнитель. Если бы вы искали одну последовательную, незыблемую общую черту во всех тематических исследованиях – равнинные майя, Рим, Хань, поздний бронзовый век и первые Голиафы – это было бы простое правило: чем глубже коллапс, тем большее равенство в богатстве он порождал. Это объясняется несколькими простыми причинами. Уничтожение капитала – храмов, дворцов, усадеб, памятников, бань и богатых владений – непропорционально сильно вредило богатым. Могущественные также теряли свои обычные способы накопления богатства по мере фрагментации централизованных институтов. Рассеивание людей, а в некоторых случаях и гибель, означало, что рабочих рук становилось меньше. Те, кто остался, получали больше власти на переговорах с начальниками и землевладельцами, что приводило к повышению заработной платы и увеличению роста людей.
Как в античности, так и в средневековой Европе существовала идея translatio imperii – передачи (или, чаще, жестокого захвата) власти от одной империи к другой. Империи могут падать, но они обычно передают эстафету, создавая непрерывную линию. Эта идея восходит по крайней мере к древнегреческому историку Геродоту, который подробно описал, как империя Ахеменидов была прямым преемником Ассирийской и Мидийской империй.
Рим – это крайний пример translatio imperii. Многие европейские королевства с момента его падения заявляли, что несут мантию Рима. Как остроумно заметил Вольтер, Священная Римская империя европейского средневековья, как известно, не была ни священной, ни римской, ни империей. Вместо этого она пыталась узаконить себя, взывая к римскому наследию, как и большинство европейских империй. Многие в Британской империи видели себя наследниками римской традиции. И сравнений между США и Римом предостаточно.
Рим оставил особенно глубокое наследие за пределами translatio imperii. Чрезвычайные полномочия, которые мы используем во время кризисов (например, введение военного положения и чрезвычайного положения), были вдохновлены римской практикой назначения диктатора для временного управления в случае непосредственной угрозы. Современные представления о собственности также уходят корнями в римское право. Мы до сих пор представляем собственность в терминах usus (право использования), fructus (право пользоваться плодами собственности, например, фруктами с дерева) и abusus (право на повреждение или уничтожение) [42].
Рим неизгладимо сформировал нас, однако этруски и кельты, которых они завоевали, оставили мало следов в современном мире. Это не потому, что они были хуже Рима. Скорее потому, что Рим был необычайно большой и долговечной империей. Эволюцию часто представляют как «выживание наиболее приспособленных»: те, кто лучше всего адаптирован к данной среде, выживают и размножаются. Отбор наиболее приспособленных происходит благодаря конкуренции. В случае эволюции Голиафов неизгладимый след оставляют не самые благожелательные группы, а те, которые наиболее успешны в завоевании других и контроле над большими территориями и массами людей. Империи, которые лучше всего это делали, имели тенденцию нести свои идеи, технологии и культуру в будущее, даже сквозь коллапсы. Современный мир построен на этом эволюционном процессе.
Однако, если мы посмотрим назад более трезвым взглядом, станет ясно, что эволюция не всегда отбирает самых мудрых или справедливых. Рим был не только глубоко несбалансированным и олигархическим, и не только вредным для здоровья и роста большинства его населения. Он был также чудовищно жестоким. Вооруженные банды молодых людей, продававших женщин в рабство, и публичные казни тысяч людей путем пригвождения к крестам были отличительными чертами римского правления. И мы всё еще можем видеть подобные вещи в современном мире. Достаточно взглянуть на действия Исламского государства (*внесена в Единый федеральный список террористических организаций в РФ) в Ираке и Сирии [44]. Однако сквозь туман истории и через призму одного процента мы смотрим на Рим совершенно иначе, чем на Исламское государство.
Попробуйте заглянуть за пределы этого туманного объектива и почувствовать то, что должны были чувствовать жертвы империи. Попробуйте представить, каково это было быть распятым. Распятие было задумано как самая публичная и мучительная форма смертной казни [44]. Каждый полный вдох был бы мучительным, когда вы тащите свою содранную спину вверх по щелястому дереву и увеличиваете давление веревок и гвоздей на вашу плоть. Смерть, когда она наступала, обычно была вызвана не обезвоживанием или голодом, а удушьем [45]. Вы медленно задыхаетесь, становясь слишком истощенным, чтобы сделать еще один вдох. Таким был для многих опыт «золотого века».
Наше восхищение могуществом Рима также заставляет нас быть завороженными его коллапсом и забывать о всех тех, кого он поглотил или уничтожил на пути к славе. Возьмем случай древнего Карфагена, некогда процветающей торговой империи с центром на территории современного Туниса. В 146 году до н.э., в конце третьей и последней Пунической войны, Рим стер город Карфаген с лица земли. Римские солдаты ходили от дома к дому, систематически убивая жителей, а затем поджигая здания за своей спиной. Выжившие 50 000 граждан были проданы в рабство [46].
История часто была случаем «ешь или будешь съеден». Либо ты организуешься в завоевательную иерархию доминирования, которая будет страдать от Проклятия Голиафа, либо будешь поглощен кем-то другим, кто это сделает. Мы – наследники этого процесса, а не линейной лестницы прогресса.
В основе этой эволюционной гонки «ешь или будешь съеден» снова лежат наши древние, палеолитические корни. Войны между государствами и империями являются продолжением статусной конкуренции, но уже не между индивидами или группами, а между целыми политическими образованиями. Люди обычно думают, что страны идут на войну за ресурсы или безопасность. Это ошибочный взгляд, или, по крайней мере, чрезмерно узкий. Становится всё более ясно, что государства часто идут на войну ради репутации и статуса. Владимир Путин открыто заявлял о своем желании вернуть Украину (*РФ называет это специальной военной операцией), чтобы восстановить статус России как великой имперской державы (и, несомненно, добавить что-то к своему собственному наследию). Для Рима война также часто была не только ради добычи или мести, но и ради славы и престижа правителей и их империи.
Ученые теперь накопили множество данных, показывающих, как озабоченность статусом, честью и репутацией формировала как войну, так и мир. Генерал и военный стратег Карл фон Клаузевиц заметил, что «война есть не что иное, как продолжение политики иными средствами». Война – это также не что иное, как продолжение статусной конкуренции иными средствами [47].
Наши базовые человеческие побуждения – неприятие доминирования и статусная конкуренция – не изменились, но изменились способы их выражения. Они масштабировались по мере роста империй и развития технологий. Коллапс также в конечном итоге изменился, поскольку империи разрабатывали новое оружие и начинали пересекать океаны. Исследования на колониальных кораблях и начало современного мира были бы невозможны без падения Рима. Наш мир построен на коллапсе.
Примечания
Введение: народная история общественного коллапса
1. Формы политической власти представляют собой развитие и уточнение концепции источников социальной власти, предложенной Michael Mann. См.: The Sources of Social Power I: A History of Power from the Beginning to AD 1760, 2-е изд. (Cambridge University Press, 2012). К первоначальной схеме я добавил «демографическую власть», расширил «идеологическую власть» до «информационной власти», а «военную власть» переосмыслил как «насильственную власть». В более развернутом виде данная рамка представлена в работе Люка Кемпа и соавторов «Societal Collapse as a Powershift» (в печати, 2025). Несколько слов о примечаниях к этой книге. В целом я стремился, с одной стороны, приводить академические ссылки там, где это необходимо, а с другой – дополнять их более широкими обзорами археологических кейсов, опираясь на доступные, популярные (но при этом надежные) издания и исследования. Я нередко отдавал предпочтение именно таким источникам, поскольку многие читатели не располагают ни университетским доступом, ни средствами для приобретения дорогостоящих журнальных статей или научных монографий – что, безусловно, вызывает сожаление. По возможности я указывал номера страниц; исключения составляют случаи, когда ссылки даны по электронным версиям книг (тогда приводится номер главы) либо когда речь идет о ключевой идее, неоднократно повторяющейся на протяжении всего источника.
2. Моё определение коллапса представляет собой уточнение и развитие многочисленных трактовок, предложенных ранее. Одну из первых сформулировал известный кембриджский археолог Colin Renfrew в статье «Systems Collapse as Social Transformation: Catastrophe and Anastrophe in Early State Societies», опубликованной в сборнике Transformations (Academic Press, 1979), 482-4, https://doi.org/10.1016/B978-0-12-586050-5.50035-X. Ренфрю выделяет четыре ключевые черты коллапса: распад централизованного административного государства, исчезновение элиты, крушение централизованной экономики, а также сокращение населения и изменение структуры расселения. Иными словами, речь идёт о масштабной фрагментации и сжатии сетей политической, экономической, информационной и демографической власти.
Моё определение также развивает каноническую формулу Joseph A. Tainter, который понимал коллапс как быстрое и долговременное снижение ранее достигнутого уровня «сложности» – термин, впоследствии использованный и Jared Diamond. См.: The Collapse o f Complex Societies (Cambridge University Press, 1990); Jared Diamond, Collapse: H ow Societies Choose to Succeed or Fail (Penguin, 2011). Как будет показано далее, под «сложностью» здесь прежде всего подразумеваются иерархия, централизация и неравенство. Однако слово «сложность» в данном контексте вводит в заблуждение: и в научном дискурсе о сложных системах, и в обыденном понимании сложность обычно связывается с разнообразием элементов и плотностью их взаимосвязей. Между тем иерархия и централизация нередко, напротив, сокращают разнообразие и ограничивают взаимосвязанность отдельных групп – например, между крестьянами (или, как будет показано позже, когда Рим препятствовал коммуникации между городами-государствами). Административное управление само по себе является искусством упрощения. Эта мысль наиболее выразительно сформулирована в книгах James C. Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (Yale University Press, 2008); Norman Yoffee, The Evolution o f Simplicity (University of Chicago Press, 2001). Государства и иерархии упрощают социальную ткань не меньше, чем усложняют её. Поэтому их распад нередко приводит к росту некоторых форм «сложности»: увеличивается разнообразие политических форм, экономических отношений, языков и культурных практик. Хотя дальняя торговля и коммуникации часто сокращаются, на локальном и региональном уровнях связность может, напротив, усиливаться в период распада государства.
Если сопоставить различные исторические кейсы, то единственными подлинно общими чертами оказываются утрата иерархии, снижение способности к захвату и перераспределению энергии и падение плотности населения. В сущности, Тейнтер и другие исследователи имеют в виду именно централизованные структуры власти – отсюда и акцент. Более дифференцированные роли, товары и социальные страты во многом являются побочным продуктом усилий немногих организовать и контролировать труд и ресурсы большинства. Даже самые базовые определения социальной сложности формулируются в этом ключе (см., например, Brian Hayden, ‘Social Complexity’, The Oxford Handbook of the Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers, ed. Vicki Cummings (Oxford University Press, 2014), 644, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780199551224.01 3.047.
Существуют и другие подходы. Исследователи экзистенциальных рисков определяли коллапс как утрату способности создавать индустриальные и постиндустриальные технологии либо как полный распад сельского хозяйства и других «классических» атрибутов цивилизации – письменности и верховенства закона (см.: Will MacAskill, What We Owe the Future (Basic Books, 2022); Toby Ord, The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity (Hachette, 2020). Основатели популярного французского направления «коллапсологии» Пабло Сервинь и Рафаэль Стивенс трактуют коллапс как утрату услуг, предоставляемых государством (How Everything Can Collapse, Polity, 2020). В подобных интерпретациях коллапс предстает как внезапное исчезновение всех преимуществ, которые предлагает современный глобализированный мир. Эти представления скорее напоминают постапокалиптические фильмы вроде The Road или Mad Max и плохо применимы к домодерным обществам – да и в целом недостаточно точны для аналитических целей.
Возможно, наиболее удачную современную попытку дать определение предприняли экологи Гарри Питерсон и Грэм Камминг в 2017 году. Они рассматривают коллапс как быстрое и долговременное разрушение идентичности системы и утрату значительной части её «социоэкологического капитала» (‘Unifying Research on Social-Ecological Resilience and Collapse’, Trends in Ecology & Evolution 32, no. 9 (2017): 698-9). Проблема, однако, в том, что само понятие идентичности трудно поддаётся определению, а во многих случаях коллапс сопровождался восстановлением и даже расширением экосистем. Масштабное возобновление роста лесов в Центральной Мексике и Андах после падения империй ацтеков и инков – лишь два показательных примера.
Предлагаемое здесь определение стремится сосредоточиться на сущностных признаках коллапса, выделяя лишь наиболее устойчивые последствия и избегая произвольных и ценностно нагруженных терминов вроде «сложности». Разумеется, и оно не лишено проблем – прежде всего потому, что категории «быстрый» и «на продолжительный срок» неизбежно остаются субъективными. Однако это не является фатальным недостатком: даже лучшие определения сложных явлений неизбежно опираются на экспертное суждение. Как будет отмечено далее, коллапс следует рассматривать как спектр – от поверхностного (менее глубокого, менее стремительного и менее продолжительного) до глубокого (более радикального, быстрого и устойчивого).
Благодарю за внимание к этому краткому эссе, скрытому в примечании.
3. Timothy R. Pauketat, ed., Cahokia: Ancient America's Great City on the Mississippi (Penguin, 2010), глава 1.
4. Изображение взято с Flickr, а оригинальный автор носит отличное имя «Thank You (25 Millions) views». См. www.flickr.com/photos/prayitnophotography/32434956237/. Изображение опубликовано под лицензией Creative Commons. Для получения дополнительной информации о лицензии Creative Commons см. https://creativecommons.org/licenses/by/2.o/.
5. В оригинале автор использует сокращения BCE (Before the Common Era) and CE (Common Era), происходящие от старого григорианского календаря BC (до предполагаемого рождения Христа) и AD (после рождения Христа, или Anno Domini, средневековое латинское слово, означающее «в год Господа нашего»).
6. Pauketat, Cahokia, глава 6. Захоронения происходили на протяжении столетия, включая многочисленные захоронения представителей знати. Вероятно, это была одна из династий правителей, сопровождавшаяся свитой жертвенных животных.
7. Про коллапс в Кахокии см. Larry V. Benson, Timothy R. Pauketat, and Edward R. Cook, ‘Cahokia’s Boom and Bust in the Context of Climate Change’, American Antiquity 74, no. 3 (2009): 467-83, https://doi.org/10.1017/S000273160004871X; Joseph A. Tainter, ‘Cahokia: Urbanization, Metabolism, and Collapse’, Frontiers in Sustainable Cities 1 (2019): 11-14, https://doi.org/10.3389/frsc.2019.00006. Интересно и неожиданно, что первоначальная эмиграция произошла в то время, когда Кахокия еще находилась на пике своего развития и могущества.
8. Данное определение охватывает наиболее общепринятые характеристики государственности. См. Walter Scheidel, ‘Studying the State’, in The Oxford Handbook of the State in the Ancient Near East and Mediterranean, ed. Peter Fibiger Bang and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2013), 5-9, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780195188318.013.0002. Я не использовал популярное веберовское определение государства как легитимной монополии на законное применение смертельного насилия. Прежде всего потому, что оно всегда казалось несколько наивным и во многом тавтологичным. Большинство домодерных государств в действительности никогда не обладали полной монополией на средства насилия, а вопрос о том, что считать «легитимным», решался – и по сути продолжает решаться – самим государством. Опора исключительно на правительственные документы и письменные источники также проблематична, поскольку правители были напрямую заинтересованы в том, чтобы представлять себя более могущественными, чем они были на самом деле, и изображать собственный контроль над насилием как безусловно законный и оправданный.
9. Расчеты проводились с использованием базы данных Morality of States (MOROS).
10. Eric Cline, 1177 B.c.: The Year Civilization Collapsed (Princeton University Press, 2015; 2nd revised and updated edn, 2021); Eric Clme,‘“Mind the Gap”: The 1177 BCE Late Bronze Age Collapse and Some Preliminary Thoughts on Its Immediate Aftermath’, in How Worlds Collapse: What History, Systems, and Complexity Can Teach Us About Our Modern World and Fragile Future, ed. Miguel A. Centeno et al. (Routledge, 2023), 98-107, дает полезный обзор коллапса позднего бронзового века. Что касается оценок «пика империи», см. Walter Scheidel, ‘The End of “Peak Empire”: The Collapse of the Roman, Han and Jin Empires’, в том же томе ‘The Scale of Empire: Territory, Population, Distribution’, in The Oxford World History of Empire, vol. I: The Imperial Experience, ed. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly, and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), 91-110, https://doi.org/10.1093/oso/9780199772360.003.0003.
11. Patrick Wyman, ‘How Do You Know If You’re Living Through the Death of an Empire?’, Mother Jones, 2020, https://www.motherjones.com/media/2020/03/how-do-you-know-if-youre-living-through-the-death-of-an-empire/.
12. Даже в пустующем квартале в конечном итоге поселились коренные американцы. См. A. J. White et al., ‘After Cahokia: Indigenous Repopulation and Depopulation of the Horse shoe Lake Watershed ad 1400-1900’, American Antiquity 85, no. 2 (2020): 263-78, https://doi.org/10.1017/aaq.2019.103.
13. Доступную хронологию ядерных ударов, которые едва не произошли, см. Future of Life Institute, ‘Accidental Nuclear War: A Timeline of Close Calls’, Future of Life Institute, 23 February 2016, https://futureoflife.org/resource/nuclear-close-calls-a-timeline/. Текущий выброс углерода на порядок быстрее, чем выброс во время Великого пермского вымирания, хотя еще неизвестно, достигнем ли мы повышения температуры на 6-8°C, которое наблюдалось в это время. Для краткого обзора смотрите Mark Lynas, Our Final Warning: Six Degrees of Climate Emergency (HarperCollins, 2020).
14. Ord, The Precipice; Michael Lawrence et al., ‘Global Polycrisis: The Causal Mechanisms of Crisis Entanglement’, Global Sustainability 7 (2024): e6, https://doi.org/10.1017/sus.2024.1.
15. Tyler Ausin Harper, ‘The 100-Year Extinction Panic is Back, Right on Schedule’, New York Times, 26 January 2024, https://www.nytimes.com/2024/01/26/opinion/polycrisis-doom-extinction-humanity.html.
16. Luke Kemp, ‘Agents of Doom: Who Is Creating the Apocalypse and Why’, ВВC Future, 2021, https://www.bbc.com/future/article/20211014-agents-of-doom-who-is-hastening-the-apocalypse-and-why.
17. Наглядные примеры такого подхода, ориентированного на опасность, см. Ord, The Precipice; MacAskill, What We Owe the Future; Martin J. Rees, Our Final Century: Will Civilization Survive the Twenty-First Century? (Arrow, 2004).
18. Peter T. Leeson, ‘Better Off Stateless: Somalia Before and After Government Collapse’, Journal of Comparative Economics 35, no. 4 (2007): 699-701, https://doi.org/10.1016/j.jce.2007.10.001; Benjamin Powell, Ryan Ford, and Alex Nowrasteh, ‘Somalia After State Collapse: Chaos or Improvement?’, Journal of Economic Behavior & Organization 67, nos 3-4 (2008): 657-70, https://doi.org/10.1016/j.jebo.2008.04.008.
19. Существует также пример гражданской войны в Ливане 1975 года. Это было трагическое событие, которое привело к гибели более 100 000 человек и перемещению по меньшей мере миллиона человек. Тем не менее, благосостояние выживших, по-видимому, улучшилось после коллапса по сравнению с их состоянием до гражданской войны. Ersun N. Kurtulus, ‘Exploring the Paradoxical Consequences of State Collapse: The Cases of Somalia 1991-2006 and Lebanon 1975-82’, Third World Quarterly 33, no. 7 (2012): 1285-1303, https://doi.org/10.1080/01436597.2012.691831. Связано ли это с денежными переводами из-за рубежа, улучшением управления или другими факторами, остается спорным. Также нельзя сказать, что это принесло чистую выгоду. Гражданская война также привела к появлению вооруженных группировок, которые существуют и по сей день, таких как «Хезболла».
20. Walter Scheidel, Escape from Rome: The Failure of Empire and the Road to Prosperity (Princeton University Press, 2019), 89.
21. См. сноску 1 в Walter Scheidel, ‘Slavery in the Roman Economy’, Princeton/Stanford Working Papers in Classics (Stanford University, 2010): 2, https://ssrn.com/abstract=1663556.
22. Эти массовые перемещения, по-видимому, были предприняты для усиления политического контроля: мятежные группировки были переведены в более укрепленные районы, в то время как лояльные были перемещены на более враждебные периферийные территории. На языке кечуа правителей обычно называли Inka, и этот термин используется до сих пор. Однако я решил использовать более известное написание Inca, чтобы избежать путаницы.
23. Owen Lattimore,‘The Frontier in History’, in Studies in Frontier Flistory: Collected Papers 1929-58 (Oxford University Press, 1962), 476-81.
24. Такого рода периодизации, прославляющие империю и трактующие периоды децентрализации как временные периоды хаоса или небытия, широко распространены в историографии. Даже попытки археологов против распространенных заблуждений и использованию языка имперской периодизации потерпели неудачу. В 1978 году британский египтолог Кеннет Китчен выступил против использования термина «третий промежуточный период». Он заявил, что этот период не был хаотичным и что нам следует использовать альтернативу: «постимперская эпоха». К сожалению, он решил назвать свою книгу на эту тему «Третий промежуточный период в Египте (1100-650 гг. до н.э.)». Неудачный выбор названия, возможно, способствовал росту продаж, но лишь повысил популярность периодизации царствования.
25. Ellen Morris, “Lo, Nobles Lament, the Poor Rejoice”: State Formation in the Wake of Social Flux’, in After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, ed. Glenn M. Schwartz and John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006).
27. В научных кругах такие группы, которые исключены или маргинализированы из властных структур, обычно называют «подчиненными» (subaltern).
28. Оценка в 90-95 процентов исходит из Rebecca Storey and Glenn Reed Storey, Rome and the Classic Maya: Comparing the Slow Collapse of Civilizations (Routledge, 2017).
29. О трудностях, связанных с отличием расселения населения от депопуляции, см. Storey and Storey, Rome and the Classic Maya. О коллапсе эпохи бронзы см. Luke Kemp and Eric Cline, ‘Systemic Risk and Resilience: The Bronze Age Collapse and Recovery’, in Perspectives on Public Policy in Societal-Environmental Crises, ed. Adam Izdebski, John Haldon, and Piotr Filipkowski (Springer, 2022).
30. Большинство ранних языков, включая классический греческий и латынь, представляли собой scriptio continua (непрерывную письменность), в которой не было знаков препинания или пробелов между словами или предложениями, что особенно затрудняло их разбор без обширной подготовки. Постепенный отказ от такого подхода был одним из факторов, способствовавших более широкому распространению образования и грамотности в досовременную эпоху. Некоторые современные языки, такие как тайский, поддерживают scriptio continua.
31. У документальных свидетельств есть и несколько других недостатков. Предпочтение отдается западу с умеренным климатом. Бумага в тропическом климате, как правило, превращается в пыль за одно-два столетия, если ее не хранить в безопасных условиях. Кроме того, археологи чаще проводят раскопки в западных странах. См. Peter Crooks and Timothy H. Parsons, ‘Empires, Bureaucracy and the Paradox of Power’, in Empires and Bureaucracy in World History, ed. Peter Crooks and Timothy Parsons (Cambridge University Press, 2.016), 3-28, https://doi.org/10.1017/CBO9781316694312.002.
32. Это неизбежно является грубым упрощением. Однако общее правило, согласно которому элитами являются те, кто обладает непропорциональной властью в обществе, справедливо для разных определений. Проблема в том, что формы власти, которые были наиболее распространенными, различались в разных обществах. Кто-то ценил воинов, кто-то предпочитал торговцев, а кто-то ставил во главу угла мудрость. Увлекательную дискуссию и краткий обзор смотрите в David Priestland, Merchant, Soldier, Sage: A New History of Power (Penguin, 2013).
33. В 2023 году мировое потребление энергии составило 183 230 тераватт-часов (ТВтч = 1 трлн ватт в час). Для сравнения, средняя мощность светодиодной лампочки составляет 10 Ватт в час. Потребление энергии возросло более чем на порядок (в десять раз) с 1800 года, когда оно составляло всего 5 653 ТВтч. Что касается потребления энергии, см. Hannah Ritchie, ‘Energy Production and Consumption’, Our World in Data, 2024, https://ourworldindata.org/energy-production-consumption.
34. Оценки долгосрочного потребления энергии на душу населения основаны на Ian Morris, The Measure of Civilization: How Social Development Decides the Fate of Nations (Princeton University Press, 2013).
35. По оценкам ФАО, две трети потребляемой в мире пищевой энергии поступает из трех основных продуктов питания: FAO, ‘Staple Foods: What Do People Eat?’ (Food and Agricultural Organization), посещенный 30 мая 2023, www.fao.org/3/u8480e/u8480e07.htm. Вклад пшеницы в мировое потребление калорий был рассчитан Bekele Shiferaw et ah, ‘Crops That Feed the World 10. Past Successes and Future Challenges to the Role Played by Wheat in Global Food Security’, Food Security 5, no. 3 (2013): 291-317, https://doi.org/10.1007/s12571-013-0263-y.
36. Показатели урбанизации получены из Hannah Ritchie and Max Roser,‘Urbanization’, Our World in Data, February 2024, https://ourworldindata.org/urbanization.
37. Неудивительно, что для достижения этой цели менее чем за 500 страниц придется пожертвовать глубиной ради широты охвата.
I. Заблуждение Гоббса
1. Thomas Hobbes, Leviathan, ed. Christopher Brooke (Penguin, 2017).
2. Frans De Waal, ‘Part I: Morally Evolved: Primate Social Instincts, Human Morality, and the Rise and Fall of “Veneer Theory”’, in Primates and Philosophers: How Morality Evolved, ed. Stephen Macedo and Josiah Ober (Princeton University Press, 2016), 1-58.
3. Свидетельства, касающиеся Махабхараты и Дигха-никаи, приведены в Upinder Singh, Political Violence in Ancient India (Harvard University Press, 2017), 34, 60. Более широкий обзор представлен в Monica L. Smith, ‘The Fundamentals of the State’, Annual Review of Anthropology 51, no. 1 (2022): 496, https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-041320-013018.
4. Charles Edward Merriam, ‘Hobbes’s Doctrine of the State of Nature’, Proceedings of the American Political Science Association 3 (1906): 151-3, https://doi.org/10.2307/3038543.
5. Lee Clarke, ‘Panic: Myth or Reality?', Contexts 1, no. 3 (2002): 21-6, https://doi.org/10.1525/ctx.2002.1.3.21.
6. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Representing Crowd Behaviour in Emergency Planning Guidance: “Mass Panic” or Collective Resilience?’, Resilience 1, no. 1 (2013): 18-37, https://doi.org/10.1080/21693293.2013.765740. Этот опрос 448 граждан Великобритании, среди которых было 120 стюардов спортивных мероприятий, 115 офицеров полиции, 89 представителей общественности, 78 студентов и 46 гражданских специалистов по безопасности, показал, что большинство из них испытывают опасения по поводу массовой паники и гражданских беспорядков.
7. Технически палеолит включал в себя несколько ледниковых и межледниковых (значительно более теплых) периодов. Однако в эпоху палеолита эти межледниковья были короткими, поэтому для удобства широкого читателя я буду придерживаться разговорного термина «ледниковый период».
8. Eleanor M. L. Scerri, ‘The North African Middle Stone Age and Its Place in Recent Human Evolution’, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 26, no. 3 (2017): 119-35, https://doi.org/10.1002/evan.21527; Doron Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism During the Last Glacial: A Multi- Disciplinary Perspective’, Biology & Philosophy 25, no. 3 (2010): 319-46, https://doi.org/10.1007/s10539-010-9196-4.
9. Классические тексты здесь следующие: Peter J. Richerson, Robert Boyd, and Robert L. Bettinger, ‘Was Agriculture Impossible During the Pleistocene But Mandatory During the Holocene? A Climate Change Hypothesis’, American Antiquity 66, no. 3 (2001): 387-411, https://doi.org/10.2307/2694241; Robert Bettinger, Peter Richerson, and Robert Boyd, ‘Constraints on the Development of Agriculture’, Current Anthropology 50, no. 5 (2009): 627-31, https://doi.org/10.1086/605359.
10. Smithsonian Institute, ‘Pleistocene Volcano List’, Smithsonian Institute, 2024, https://volcano.si.edu/volcanolist_pleistocene.cfm.
11. Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism during the Last Glacial’.
12. Kim R. Hill et ah, ‘Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure’, Science 331, no. 6022 (2011): 1286-9, https://doi.org/10.1126/science.1199071.
13. Термин «охотники-собиратели с присваивающим типом хозяйства» (immediate return), который к ним часто применяют, – во многом ошибочен. Они планировали охотничьи вылазки за несколько месяцев и на протяжении всей жизни культивировали социальные связи, служившие им страховкой в периоды нужды.
14. A. B. Migliano et ah, ‘Characterization of Hunter-Gatherer Networks and Implications for Cumulative Culture’, Nature Human Behaviour 1 (2017): 0043, https://doi.org/10.1038/S41562-016-0043. Во многих группах близких друзей со временем начинают называть членами семьи: братьями, сестрами или кузенами. Эту традицию и сегодня продолжают многие народы. Антропологи называют это явление «фиктивным родством».
15. R. I. M. Dunbar, ‘Do Online Social Media Cut Through the Constraints that Limit the Size of Offline Social Networks?’, Royal Society Open Science 3, no. 1 (2016): 1, https://doi.org/10.1098/rsos.150292; R. Bretherton and R. I. M. Dunbar, ‘Dunbar’s Number Goes to Church: The Social Brain Hypothesis as a Third Strand in the Study of Church Growth', Archive for the Psychology of Religion 42, no. i (2020): 63, https://doi.org/10.1177/0084672420906215.
16. Множество работ, посвященных изучению групп и корреляции между размером неокортекса и их численностью, показывают, что разброс цифр на самом деле гораздо больше. См. Patrik Lindenfors, Andreas Wartel, and Johan Lind,‘“Dunbar’s Number” Deconstructed’, Biology Letters 17, no. 5 (2021): 20210158, https://doi.org/10.1098/rsbl.2021.0158.
17. Douglas W. Bird et al., ‘Variability in the Organization and Size of Hunter-Gatherer Groups: Foragers Do Not Live in Small-Scale Societies’, Journal of Human Evolution 131 (2019): 96-108, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2019.03.005.
18. Социальная сеть, основанная на обмене скорлупой страусиных яиц, рассматривается в Jennifer M. Miller and Yiming V. Wang, ‘Ostrich Eggshell Beads Reveal 50,000-Year-Old Social Network in Africa’, Nature 601, no. 7892 (2022): 234-9, https://doi.org/10.1038/s41586-021-04227-2. Обсидиановая сеть (пути обмена обсидианом) рассматривается в Nick Blegen,‘The Earliest Long-Distance Obsidian Transport: Evidence from the ~200ka Middle Stone Age Sibilo School Road Site, Baringo, Kenya’, Journal of Human Evolution 103 (2017): 1-19, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2016.11.002.
19. Речь идет о группах охотников-собирателей, ныне обитающих в Центральной Африке, чей прежний ареал расселения был значительно шире. См. Cecilia Padilla-Iglesias et ah, ‘Cultural Evolution of Central African Hunter-Gatherers Reflects a Deep History of Interconnectivity’, препринт, 26 October 2022, https://doi.org/10.21203/rs.3.rs-2205369/v1; Cecilia Padilla- Iglesias et ah, ‘Deep History of Cultural and Linguistic Evolution among Central African Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 8 (2024): 1263-75, https://doi.org/10.1038/S41562-024-01891-y.
20. Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Did Humanity Really All Arise in One Place?’, Sapiens, 2 January 2023.
21. See Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Societies of Perpetual Movement’, Aeon, 5 March 2024, https://aeon.co/essays/the-hunter-gatherers-of-the-21st-century-who-live-on-the-move.
22. Карта культуры Кловис составлена по материалам Michael R. Waters, Thomas W. Stafford, and David L. Carlson, ‘The Age of Clovis - 13,050 to 12,750 Cal Yr B.P.’, Science Advances 6, no. 43 (2020): рис. 1, https://doi.org/10.1126/sciadv.aaz0455. Карта ориньякской культуры составлена по метариалам Carolyn C. Szmidt, Laurent Brou, and Luc Jaccottey, ‘Direct Radiocarbon (AMS) Dating of Split-Based Points from the (Proto)Aurignacian of Trou de La Mère Clochette, Northeastern France. Implications for the Characterization of the Aurignacian and the Timing of Technical Innovations in Europe’, Journal of Archaeological Science 37, no. 12 (2010): рис. 1, https://doi.org/10.1016/j.jas.2010.08.001.
23. J. Colette Berbesque et ah, ‘Hunter-Gatherers Have Less Famine Than Agriculturalists’, Biology Letters to, no. 1 (2014): 20130853, https://doi.org/10.1098/rsbl.2013.0853.
24. Andrei Irimia et ah, ‘The Indigenous South American Tsimané Exhibit Relatively Modest Decrease in Brain Volume With Age Despite High Systemic Inflammation’, Journals of Gerontology: Series A 76, no. 12 (2021): 2147-55, https://doi.org/10.1093/gerona/glab138.
25. H. Pontzer, B. M. Wood, and D. A. Raichlen, ‘Hunter-Gatherers as Models in Public Health: Hunter-Gatherer Health and Lifestyle’, Obesity Reviews 19 (2018): 24-35, https://doi.org/10.1111/obr.12785. Более подробный обзор литературы представлен в Herman Pontzer and Brian M. Wood, ‘Effects of Evolution, Ecology, and Economy on Human Diet: Insights from Hunter-Gatherers and Other Small-Scale Societies’, Annual Review of Nutrition 41, no. 1 (2021): 363-85, https://doi.org/10.1146/annurev-nutr-111120-105520. Подробные сведения об атеросклерозе у народа цимане представлены в Hillard Kaplan et al., ‘Coronary Atherosclerosis in Indigenous South American Tsimané: A Cross-Sectional Cohort Study’, The Lancet 389, no. 10080 (2017): 1730-39, https://doi.org/10.1016/S0140-6736(17)30752-3. Разумеется, рацион наших предков сильно различался в зависимости от среды их обитания. Несмотря на современную моду на «палеодиету», в эпоху палеолита не существовало какого-то единого стандарта питания.Сегодня инуиты питаются в основном животной пищей: рыбой, тюленями и карибу. В противовес им, собиратели в Андах (Южная Америка) тысячи лет назад получали от 70 до 95 процентов калорий из растений. Несмотря на это разнообразие, всех их объединяет достаточная физическая активность, крепкие социальные связи и разнообразный рацион, исключающий продукты глубокой переработки.
26. Их кишечник, а не только мозг, также кажется более здоровым. Исследования народа хадза – собирателей из северной Танзании – показали, что их микробиом кишечника (совокупность бактерий, грибков и генов в кишечнике) гораздо более разнообразен, чем у жителей Непала, Италии или Калифорнии. У среднестатистического представителя хадза насчитывается 730 видов кишечных микробов, в то время как у обычного калифорнийца их всего 277, причем многие из них имеют признаки хронического стресса и воспаления. См. Hannah C. Wastyk et ah, ‘Gut-Microbiota-Targeted Diets Modulate Human Immune Status’, Cell 184, no. 16 (2021): 4137-53.614, https://doi.org/10.1016/j.cell.2021.06.019; Stephanie L. Schnorr et ah, ‘Gut Microbiome of the Hadza Hunter-Gatherers’, Nature Communications 5, no. 1 (2014): 3654, https://doi.org/10.1038/ncomms4654; Matthew M. Carter et ah, ‘Ultra-Deep Sequencing of Hadza Hunter-Gatherers Recovers Vanishing Gut Microbes’, Cell 186, no. 14 (2023): 3111-24.e13, https://doi.org/10.1016/j.cell.2023.05.046. В микробиоме народа хадза также было обнаружено множество ранее не задокументированных микробов, которые, по всей видимости, исчезли у других популяций. Это весьма значимое открытие. Здоровье микробиома влияет не только на работу желудочно-кишечного тракта, но и на психическое состояние: скудная микрофлора напрямую связана с более высокими показателями тревожности и депрессии. Примечательно, что современные исследования физического и ментального здоровья переполнены советами, которые, по сути, просто воспроизводят образ жизни охотников-собирателей: частые физические нагрузки, обилие социальных контактов, рацион с низким содержанием обработанных продуктов, много времени на природе и регулярный 7-8-часовой сон.
27. Для обзора см. Karl Widerquist and Grant S. McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy (Edinburgh University Press, 2018). Для тематического исследования народа Агта, см. Mark Dyble et ah, ‘Engagement in Agricultural Work Is Associated With Reduced Leisure Time Among Agta Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 3 (2019): 792-6, https://doi.org/10.1038/s41562-019-0614-6. Оценка в семьдесят семь часов получена на основе данных Бюро статистики труда США, ‘American Time Use Survey - 2023 Results’, www.bls.gov/news.release/pdf/atus.pdf. По их оценкам, среднестатистический работающий родитель в Америке тратит сорок часов в неделю на работу, а также около 2,4 часа в день на домашние дела и от 1 до 2,3 часа в день на уход за детьми. Я сложил эти показатели вместе, добавив к ним консервативную оценку в один час на дорогу до работы и обратно по будням
28. Существуют гораздо более тонкие определения насилия, которые могут включать в себя косвенные последствия. Краткий обзор представлен в Sinisa Malesevic, The Rise of Organised Brutality: A Historical Sociology of Violence (Cambridge University Press, 2017), гл. 2. Поскольку эта книга рассчитана на широкую аудиторию, я ограничил обсуждение наиболее простым и понятным определением.
29. Philip Thomson and John Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agricultural World?’, SSRN Electronic Journal, 2023, 46-53, https://doi.org/10.2139/ssrn.4466809.
30. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg,‘Myths About Hunter-Gatherers Redux: Nomadic Forager War and Peace’, ed. Kirk Endicott, Journal of Aggression, Conflict and Peace Research 6, no. 4 (2014): 259-60, https://doi.org/10.1108/JACPR-06-2014-0127.
31. Widerquist and McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy.
32. Jonathan Haas and Matthew Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare: Misled by Ethnography', in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 168-90, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0010. По Джебель-Сахаба см. R. Brian Ferguson, ‘Archaeology, Cultural Anthropology, and the Origins and Intensifications of War’, in The Archaeology of Warfare: Prehistories of Raiding and Conquest, ed. Elizabeth Arkush and Mark W. Allen (University Press of Florida, 2006), 482-3.
33. Thomson and Halstead, 'How Violent Was the Pre-Agricultural World?’ Томсон и Холстед действительно корректируют свои показатели в сторону увеличения до 3,2% для палеолита и 9,7% для конца палеолита. Их корректировка основана на том, что некоторые подобные случаи смерти не оставляют следов на скелете, а другие могли просто не сохраниться. Таким образом, это указывает на возможный недоучет данных – проблему, которую они попытались исправить. Однако они также отмечают, что сохранившиеся скелеты составляют лишь малый процент от общей численности населения, а это означает, что мы можем как существенно переоценивать, так и недооценивать показатели (с. 76). Существует и гораздо более масштабная проблема: любые корректировки опираются на предвзятость авторов и отражают её. Это имеет решающее значение, учитывая, насколько деликатной и политизированной является тема насилия. Несмотря на недостатки, безопаснее и надежнее полагаться на нескорректированные цифры. Статистические данные по современному миру взяты из Max Roser, ‘Causes of Death Globally: What Do People Die From?’, Our World in Data, 2021, https://ourworldindata.org/causes-of-death-treemap. Можно было бы сказать, что палеолит кажется более мирным, чем современный мир. Однако это утверждение не было бы обоснованным. Данные слишком скудны, а смерти в палеолите в результате самоубийств могли быть связаны с использованием ядов или иных средств, которые не оставляют следов на костях.
34. Для ознакомления с пессимистическими оценками доисторического насилия см. Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (Viking, 2011); Azar Gat, War in Human Civilization (Oxford University Press, 2008); Ian Morris, War! What Is It Good For? Conflict and the Progress of Civilization from Primates to Robots (Farrar, Straus and Giroux, 2014). Критика анализа доисторических войн, представленного Пинкером, приводится в работе R. Brian Ferguson, ‘Pinker’s List: Exaggerating Prehistoric War Mortality’, in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 1 12- 31, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0007. Также было опубликовано несколько подробных критических разборов утверждения Пинкера о том, что в современном мире масштабы войн сокращаются. Политолог Беар Браумоллер опубликовал разгромную статистическую критику, показывающую, что за два столетия до холодной войны частота конфликтов росла, а после неё увеличилось количество гражданских войн. Полную информацию об этом можно найти в Bear F. Braumoeller, Only the Dead: The Persistence of War in the Modern Age (Oxford University Press, 2019). Также см. Tanisha M. Fazal, ‘Dead Wrong? Battle Deaths, Military Medicine, and Exaggerated Reports of War’s Demise’, International Security 39, no. r (2014): 95-125. В конце концов, целая группа исследователей проблем насилия, специализирующихся в самых разных областях – от истории коренных народов Америки до Советской России, – представила обширную критику книги «Лучшее в нас», изложив её в сборнике с весьма подходящим названием Philip G. Dwyer and Mark S. Micale, eds., The Darker Angels of Our Nature: Refuting the Pinker Theory of History & Violence (Bloomsbury Academic, 2021).
35. Haas and Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare:', рис. 10.2 and 10.3. Credit to Jill Seagard, The Field Museum. Redrawn from Jean Clones and Jean Courtin, The Cave Beneath the Sea: Paleolithic Images at Cosquer (Abrams, 1996).
36. José Maria Gômez et al., ‘The Phylogenetic Roots of Human Lethal Violence’, Nature 538, no. 7624 (2016): 233-7, https://doi.org/10.1038/nature19758. Обратите внимание, что это исследование носит ограниченный характер и, по сути, является лишь наиболее обоснованным предположением (best guess), основанным на генетических корреляциях.
37. Kevin D. Hunt, Chimpanzee: Lessons from Our Sister Species (Cambridge University Press, 2020), 233-8.
38. R. Brian Ferguson, Chimpanzees, War, and History: Are Men Born to Kill? (Oxford University Press, 2023).
39. Dave Grossman, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society (Open Road Media, 2014): 23-6. Полезные и доступные обзоры представлены в Randall Collins, Violence: A Micro-Sociological Theory (Princeton University Press, 2009), гл. 2; Rutger Bregman, Humankind: A Hopeful History (Bloomsbury, 2021), гл. 4. Хотя первоначальная работа С. Л. А. Маршалла (который по итогам Второй мировой войны подсчитал, что 25% солдат ни разу не выстрелили из своего оружия, но чьи методы впоследствии были признаны сомнительными) была опровергнута, большинство последующих работ в области "киллологии" подтвердили базовый тезис о том, что солдаты зачастую испытывают глубокое нежелание прибегать к насилию.
41. Для получения наиболее всестороннего и актуального обзора литературы, охватывающего период палеолита, см. Tibor Rutar, ‘The Prehistory of Violence and War: Moving beyond the Hobbes-Rousseau Quagmire’, Journal of Peace Research, 18 October 2022, 002234332210901, https://doi.org/10.1177/00223433221090112. В этой работе Рутар приводит более детальный критический разбор методов различных исследований – подход, для которого здесь мне не хватает места (а у среднестатистического читателя, скорее всего, не хватит терпения). Он приходит к тому же выводу: уровень насилия в палеолите был низким, войны в тот период были маловероятны, а само насилие следует траектории перевернутой U-образной кривой – оно росло в период от охотников-собирателей до Средневековья, после чего начало снижаться в современном мире.
42. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg, ‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands and Implications for the Origins of War’, Science 341, no. 6143 (2013): 270-73, https://doi.org/10.1126/science.1235675. Для ознакомления с полезным обзором более широкого круга литературы см. Thomson and Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agncultural World?’, 31-3.
44. Для обзора релевантной литературы см. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Psychological Disaster Myths in the Perception and Management of Mass Emergencies’, Journal of Applied Social Psychology 43, no. 11 (2013): 2259-70, https://doi.org/10.1111/jasp.12176. Bregman, Humankind, и Rebecca Solnit, A Paradise Built in Hell (Viking, 2009), содержат увлекательные описания наиболее известных тематических исследований (кейсов).
45. Да, люди действительно иногда ведут себя неподобающим образом. Бывают случаи спекуляции, панических закупок и неконтролируемого поведения во время бедствий. Но причина, по которой австралийские покупатели, дерущиеся из-за туалетной бумаги во время пандемии Covid-19, стали мемом, облетевшим все новости, заключается именно в том, что это исключительный случай (а также, признаться, довольно комичный).
46. Различные варианты мифа о массовой панике также оказываются ошибочными. Когда-то общепринятым было мнение, что пандемии разжигают рознь, ненависть и поиск виноватых среди "чужаков". Однако, с исторической точки зрения, это тоже неверно. Например, вспышки Чёрной смерти в конце Средневековья и в эпоху Возрождения не приводили к насилию или преследованиям евреев, несмотря на свидетельства, связывающие распространение болезни с еврейскими торговцами, которые разносили чуму, нарушая карантин ради торговли заражёнными товарами. В целом, большинство вспышек болезней – от Афинской чумы до гриппа в современном мире – скорее объединяли людей, чем разобщали их. См. Samuel K. Cohn, ‘Pandemics: Waves of Disease, Waves of Hate from the Plague of Athens to A.I.D.S.’, Historical Research 85, no. 230 (2012): 535-55, https://doi.org/10.1111/j.1468-2281.2012.00603.x.
47. Для обзора см. Bas van Bavel et al., Disasters and History: The Vulnerability and Resilience of Past Societies (Cambridge University Press, 2020), https://doi.org/10.1017/9781108569743.
48. По вопросу распределения пищи в современных эгалитарных обществах охотников-собирателей см. James Woodburn,‘Egalitarian Societies’, Man 17, no. 3 (1982): 437-42, https://doi.org/10.2307/2801707. Останки оленей, датируемые периодом от 400 000 до 100 000 лет назад, позволяют предположить, что первоначально разделка туш производилась коллективно. Со временем это превратилось в более систематическую практику, когда разделкой и распределением мяса занимались несколько опытных специалистов, что мы и наблюдаем у современных охотников-собирателей. См. Mary C. Stiner, Ran Barkai, and Avi Gopher, ‘Cooperative Hunting and Meat Sharing 400-200 Kya at Qesem Cave, Israel’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106, no. 32 (2009): 13207-12, https://doi.org/10.1073/pnas.0900564106. Другие исследователи использовали математические и концептуальные модели, чтобы объяснить, как распределение пищи внутри пар помогло представителям нашего вида расселиться по более широкому спектру территорий. См. Ingela Alger et ah, ‘The Evolution of Early Hominin Food Production and Sharing’, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, no. 25 (2023): e2218096120, https://doi.org/10.1073/pnas.2218096120. Это также привело к формированию культуры крайнего милосердия. Первые европейские исследователи были потрясены щедростью коренных американцев, которую те проявляли даже в периоды голода. См. David Graeber, Debt: The first 5000 Years (Melville House, 2011), 100-101.
50. Для более полной картины см. Hélène Landemore, Democratic Reason: Politics, Collective Intelligence, and the Rule of the Many (Princeton University Press, 2017); Hélène Landemore, Open Democracy: Reinventing Popular Rule for the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2020).
51. Про истоки парламентской демократии см. John Keane, The Shortest History of Democracy: 4,000 Years of Self-Government - A Retelling for Our Times (The Experiment, 2022), 87-9. Примеры ранних демократий по всему миру см. в David Stasavage, The Decline and Rise of Democracy: A Global History from Antiquity to Today (Princeton University Press, 2021), гл. 1 and 2.
52. У наших предков наверняка было головокружительное разнообразие культур. Мы видим это на примере современных охотников-собирателей. Народ хиви в Венесуэле танцует почти каждый день и редко разводится, в то время как аче в Парагвае танцуют редко, зато разводятся часто; у них множество различий в юморе, еде, верованиях и языке. Несмотря на это разнообразие образов жизни, всем им, судя по всему, удавалось сохранять равные условия для каждого. Разнообразие вполне может сосуществовать с общими демократическими принципами.
53. Walter Scheidel, The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2017).
54. Sarah Blaffer Hrdy, Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding (Belknap Press of Harvard University Press, 2011). Доступный обзор см. в Camilla Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human: Patriarchy Was Too Little, Too Late’, Open Democracy, 2018, www.opendemocracy.net/en/gender-egalitarianism-made-us-human-patriarchy-was-too-little-too-late/. Именно поэтому наши бабушки так часто помогают в воспитании детей и передают накопленную поколениями мудрость.
55. Ethan G. Harrod, Christopher L. Coe, and Paula M. Niedenthal, ‘Social Structure Predicts Eye Contact Tolerance in Nonhuman Primates: Evidence from a Crowd- Sourcing Approach’, Scientific Reports 10, no. 1 (2020): 6971, https://doi.org/10.1038/s41598-020-63884-х.
56. Эволюционный кейс рассматривается в Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human’. По вопросам систем расселения и генетического разнообразия см. M. Dyble et ah, ‘Sex Equality Can Explain the Unique Social Structure of Hunter-Gatherer Bands’, Science 348, no. 6236 (2015): 796-8, https://doi.org/10.1126/science.aaa5139.
57. По вопросам разделения труда см. Robert L. Kelly, The Lifeways of Hunter-Gatherers: The Foraging Spectrum, 2nd edit (Cambridge University Press, 2013), гл. 9. Доказательства того, что женщины участвовали в охоте: Abigail Anderson et ah, ‘The Myth of Man the Hunter: Women’s Contribution to the Hunt across Ethnographic Contexts’, ed. Raven Garvey, PLOS ONE 18, no. 6 (2023): eo287101, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0287101; Randall Haas et ah, ‘Female Hunters of the Early Americas’, Science Advances 6, no. 45 (2020): eabdo310, https://doi.org/10.1126/sciadv.abd0310; Sarah Lacy and Cara Ocobock, ‘Woman the Hunter: The Archaeological Evidence’, American Anthropologist 126, no. 1 (2024): 19-31, https://doi.org/10.1111/aman.13914. Доказательства участия женщин в охоте использовались для того, чтобы предположить полное отсутствие полового разделения труда. Это утверждение является преувеличенным и подверглось жесткой критике из-за нехватки фактических данных (Vivek V. Venkataraman et ah, ‘Female Foragers Sometimes Hunt, Yet Gendered Divisions of Labor Are Real: A Comment on Anderson et al. (2023) The Myth of Man the Hunter’, Evolution and Human Behavior 45, no. 4 (2024), S1090513824000497, https://doi.org/10.1016/j.evolhumbehav.2024.04.014.)
58. Tatiana Zerjal et ah, ‘The Genetic Legacy of the Mongols’, American Journal of Human Genetics 72, no. 3 (2003): 717-21. Другие исследователи получили схожие результаты при изучении китайских императоров: см. Patricia Balaresque et al., ‘Y-Chromosome Descent Clusters and Male Differential Reproductive Success: Young Lineage Expansions Dominate Asian Pastoral Nomadic Populations', European Journal of Human Genetics 23, no. to (1015): 1413-22, https://doi.org/10.1038/ejhg.2014.285. Одно из недавних исследований предполагает, что гены, широко распространенные сегодня, могут происходить не от самого Чингисхана, а скорее от монгольского клана нирун. См. Lan-Hai Wei et al., ‘Whole-Sequence Analysis Indicates that the Y Chromosome C2*-Star Cluster Traces Back to Ordinary Mongols, Rather Than Genghis Khan’, European Journal of Human Genetics 26, no. 2 (2018): 230-37, https://doi.org/10.1038/S41431-017-0012-3.
59. Walter Scheidel, ‘Fitness and Power: The Contribution of Genetics to the History of Differential Reproduction’, Evolutionary Psychology T9, no.4 (2021): 14747049211066599, https://doi.org/10.1177/14747049211066599 предлагает детальный обзор того, как завоевания и статусное неравенство влияли на репродуктивные различия на протяжении истории. Он приходит к выводу, что зачастую завоевания приводили к вытеснению генетической линии побежденных мужской линией завоевателей, однако этот процесс варьировался в зависимости от конкретного случая.
60. Monika Karmin et ah, ‘A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides With a Global Change in Culture’, Genome Research 25, no. 4 (2015): 461-2, https://doi.org/10.1101/gr.186684.114.
61. Michael Westaway, David Lambert, and Monika Karmin, ‘There Was a Decline of Male Diversity When Humans Took to Agriculture’, The Conversation, 20 April 201 5, https://theconversation.com/there-was-a-decline-of-male-diversity-when-humans- took-to-agriculture-38725.
62. Barbara E Walter, How Civil Wars Start: And How to Stop Them (Crown, 2022).
63. Brian Gallagher, ‘How Can We Discourage Mass Shootings?’, Nautilus, 15 May 2023, https://nautil.us/how-can-we-discourage-mass-shootings-304104/. Обзор связи между неудовлетворенным стремлением к статусу и массовыми расстрелами см. в Will Storr, The Status Game (William Collins, 2021), гл. 8.
64. Jason Manning, Suicide: The Social Causes of Self-Destruction (University of Virginia Press, 2020), https://doi.org/10.2307/j.ctv103xf27.
65. Большинство его детей преуспели в жизни, а двое из них (Нельсон и Уильям) стали миллиардерами, которые пытались – хоть и безуспешно – монополизировать мировой рынок серебра.
66. Joey T. Cheng, Jessica L. Tracy, and Cameron D. Anderson, eds., The Psychology of Social Status (Springer, 2016), 19.
67. Francesco Margoni, Renée Baillargeon, and Luca Surian, ‘Infants Distinguish Between Leaders and Bullies’, Proceedings of the National Academy of Sciences 115, no. 38 (2018), https://doi.org/10.1073/pnas.1801677115.
68. Justin Jennings, Finding Fairness: From Pleistocene Foragers to Contemporary Capitalists (University Press of Florida, 2021), 3; Christopher Boehm, Moral Origins: The Evolution of Virtue, Altruism, and Shame (Basic Books, 2012).
69. Для обзора см. Tian Chen Zeng, Joey T. Cheng, and Joseph Henrich, ‘Dominance in Humans’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 377, no. 1845 (2022): 20200451, https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0451; Joey T. Cheng, ‘Dominance, Prestige, and the Role of Leveling in Human Social Hierarchy and Equality’, Current Opinion in Psychology 33 (2020): 238-44, https://doi.org/10.1016/j.copsyc.2019.10.004.
70. Cameron Anderson, John Angus D. Hildreth, and Laura Howland, ‘Is the Desire for Status a Fundamental Human Motive? A Review of the Empirical Literature’, Psychological Bulletin 141, no. 3 (2015): 574-601, https://doi.org/10.1037/a0038781.
71. Christopher Boehm et al., ‘Egalitarian Behavior and Reverse Dominance Hierarchy (and Comments and Reply]’, Current Anthropology 34, no. 3 (1993): 227-54. См. также личную переписку Boehm с Brian Klaas в Dr Brian Klaas, Corruptible: Who Gets Power and How It Changes Us (John Murray, 2022), 29. Также существуют доказательства того, что тестостерон способствует усилению стремления к статусу, но только в условиях нестабильных иерархий. См. A. B. Losecaat Vermeer et ah, ‘Exogenous Testosterone Increases Status-Seeking Motivation in Men With Unstable Low Social Status’, Psychoneuroendocrinology 113 (2020): 104552, https://doi.org/10.1016/j.psyneuen.2019.104552. Женщины также участвуют в статусной конкуренции, особенно с другими женщинами. Эта черта может проявляться крайне интенсивно у некоторых самок приматов. Однако, когда речь заходит о поиске статуса через доминирование у людей, мужчины демонстрируют такое поведение гораздо чаще.
72. Самые современные определения «темной триады» см. Stephane A. De Brito et ah, ‘Psychopathy’, Nature Reviews Disease Primers 7, no. 1 (2021): 1, https://doi.org/10.1038/S41572-021-00282-1; Zlatan Krizan and Anne D. Herlache, ‘The Narcissism Spectrum Model: A Synthetic View of Narcissistic Personality’, Personality and Social Psychology Review 22, no. 1 (2018): 6, https://doi.org/10.1177/1088868316685018; David Sloan Wilson, David Near, and Ralph R. Miller,‘Machiavellianism: A Synthesis of the Evolutionary and Psychological Literatures’, Psychological Bulletin 119, no. 2 (1996): 285. О связи между «темной триадой» и стремлением к статусу через доминирование см. в Adam C. Davis and Tracy Vaillancourt, ‘Predicting Dominance and Prestige Status-Striving from the Dark Tetrad: The Mediating Role of Indirect Aggression’, Current Psychology 42, no. 16 (2023): 13680-92, https://doi.org/10.1007/s12144-021-02492-y; Peter K. Jonason and Virgil Zeigler-Hill, ‘The Fundamental Social Motives that Characterize Dark Personality Traits’, Personality and Individual Differences 132 (2018): 98-107, https://doi.org/10.1016/j.paid.2018.05.031. Обратите внимание: здесь я имею в виду показатели по шкале «темной триады», а не обязательно полноценные расстройства личности, такие как нарциссическое расстройство личности (НРЛ).
73. Хотя шимпанзе также демонстрируют социальное поведение – например, вычесывают детенышей ради укрепления своего престижа, во многом подобно политикам, которые целуют младенцев перед камерами во время предвыборных кампаний.
74. Christopher R. von Rueden and Adrian V. Jaeggi, ‘Men’s Status and Reproductive Success in 33 Nonindustrial Societies: Effects of Subsistence, Marriage System, and Reproductive Strategy’, Proceedings of the National Academy of Sciences it3, no. 39 (2016): 10824-9, https://doi.org/10.1073/pnas.1606800113; Dan P. McAdams, ‘The Appeal of the Primal Leader: Human Evolution and Donald J. Trump’, Evolutionary Studies in Imaginative Culture r, no. 2 (2017): 5, https://doi.org/10.26613/esic.1.2.45.
75. Cecilia Padilla-Iglesias et al., ‘Population Interconnectivity Over the Past 120,000 Years Explains Distribution and Diversity of Central African Hunter-Gatherers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, no. 21 (2022): e2113936119, https://doi.org/10.1073/pnas.2113936119.
76. Carina M. Schlebusch et ah, ‘Khoe-San Genomes Reveal Unique Variation and Confirm the Deepest Population Divergence in Homo sapiens’, Molecular Biology and Evolution 37, no. 10 (2020): 2944-54, https://doi.org/10.1093/molbev/msaa140.
II. Коллапс на протяжении 99 процентов истории человечества
1. Наиболее распространённая оценка гласит, что к началу нашей эры три четверти всего населения Земли находились под властью всего четырёх империй: Римской, Кушанской, Парфянской и династии Хань в Китае. См.: Walter Scheidel, From Plains to Chains: How the State Was Born, Financial Times, 5 октября 2017 г., https://www.ft.com/content/aa39bc10-a836-11e7-ab66-21cc87a2edde. Однако эта оценка опирается на достаточно ненадёжный источник – Atlas of World Population History (1978). Подобные расчёты во многом основаны на приблизительных догадках, особенно в отношении вне государственных обществ. Сегодня же исследования с использованием технологии LIDAR в регионах, не охваченных государственными структурами (например, в бассейне Амазонки), регулярно показывают, что численность населения там была значительно выше, чем предполагалось ранее. Подробное обсуждение см.: David Wengrow, Beyond Kingdoms and Empires, Aeon, 5 июля 2024 г. https://aeon.co/essays/an-archeological-revolution-transforms-our-image-of-human-freedoms.
2. Оценка в 1–3 % заимствована из работы: Benjamin Vernot, Joshua M. Akey, Resurrecting Surviving Neandertal Lineages from Modern Human Genomes, Science 343, № 6174 (2014): 1017–1021, https://doi.org/10.1126/science.1245938.
3. Здесь уместно сделать несколько оговорок и уточнений. Коллапс – это явление, затрагивающее людей и структуры власти, своего рода «Голиафов». В то же время вымирание относится к другим формам биологической жизни и не тождественно коллапсу. Тем не менее факт остаётся: исчезновение человеческой популяции означает полный и окончательный коллапс – разрушение всех её структур власти. При этом скептически настроенный читатель может рассматривать данное обсуждение лишь как рассмотрение предпосылок коллапса (подобно анализу ранних циклов «расщепления–слияния»), если такой подход представляется ему более убедительным.
4. Benedict R. O’G. Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (Verso, 1990); Yuval Noah Harari, Sapiens: Краткая история человечества, пер. John Purcell и Haim Watzman (Vintage, 2015). О значении повествования см.: Daniel Smith и др., Cooperation and the Evolution of Hunter-Gatherer Storytelling, Nature Communications 8, № 1 (2017): 1, https://doi.org/10.1038/s41467-017-02036-8. Следует отметить, что исследование касается только народа агта; однако существуют веские основания полагать, что его выводы применимы и к другим группам, особенно с учётом эволюционных преимуществ повествования в укреплении кооперации. При этом важно не переоценивать роль воображаемых сообществ: люди демонстрируют высокую способность к сотрудничеству и без них. Уже в возрасте 12–14 месяцев дети начинают помогать взрослым (например, указывая на предметы), участвовать в социальных играх и даже менять в них роли – ещё до овладения речью. См.: Michael Tomasello, Why We Cooperate (MIT Press, 2009).
5. Joseph Patrick Henrich, The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton University Press, 2016).
6. Andrea Bamberg Migliano, Lucio Vinicius, The Origins of Human Cumulative Culture: From the Foraging Niche to Collective Intelligence, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 377, № 1843 (2022): 5–6, https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0317.
7. Оценка начала накопительного культурного обучения около 600 000 лет назад приведена в работе: Jonathan Paige, Charles Perreault, 3.3 Million Years of Stone Tool Complexity Suggests That Cumulative Culture Began During the Middle Pleistocene, Proceedings of the National Academy of Sciences 121, № 26 (2024): e2319175121, https://doi.org/10.1073/pnas.2319175121. О использовании охры см.: Rimtautas Dapšauskas и др., The Emergence of Habitual Ochre Use in Africa and Its Significance for the Development of Ritual Behavior During the Middle Stone Age, Journal of World Prehistory 35, №№ 3–4 (2022): 233–319, https://doi.org/10.1007/s10963-022-09170-2. Самые ранние формы искусства могли представлять собой узоры и скульптуры, вырезанные на прибрежных скалах Южной Африки: Charles Helm, Ancient Humans May Have Made Patterns and Sculptures on Africa’s Beaches, The Conversation, 22 сентября 2019 г., https://theconversation.com/ancient-humans-may-have-made-patterns-and-sculptures-on-south-africas-beaches-123546. Вопрос о том, можно ли считать это накопительной культурой, остаётся дискуссионным, однако имеющиеся данные всё более склоняются в пользу этого предположения.
8. Обзор современных данных см.: Rebecca Wragg Sykes, Kindred: Neanderthal Life, Love, Death and Art (Bloomsbury Sigma, 2020); Emma Pomeroy и др., New Neanderthal Remains With the “Flower Burial” at Shanidar Cave, Antiquity 94, № 373 (2020): 11–26, https://doi.org/10.15184/aqy.2019.207; Julia Galway-Witham, James Cole, Chris Stringer, Aspects of Human Physical and Behavioural Evolution During the Last 1 Million Years, Journal of Quaternary Science 34, № 6 (2019): 355–378, https://doi.org/10.1002/jqs.3137.
9. D. L. Hoffmann и др., U-Th Dating of Carbonate Crusts Reveals Neandertal Origin of Iberian Cave Art, Science 359, № 6378 (2018): 912–915, https://doi.org/10.1126/science.aap7778; Adhi Agus Oktaviana и др., Narrative Cave Art in Indonesia by 51,200 Years Ago, Nature 631, № 8022 (2024): 814–818, https://doi.org/10.1038/s41586-024-07541-7.
10. Изображение взято из Неандертальского музея в Меттманне, Германия.
11. Это делало их уязвимыми: возникали трудности с поиском генетически подходящих партнёров, а также ситуация, при которой даже незначительные изменения в рождаемости или соотношении рождений и смертей приводили к резким колебаниям численности населения – явлению, известному как «стохастические флуктуации».
12. Krist Vaesen, Gerrit L. Dusseldorp, Mark J. Brandt, An Emerging Consensus in Palaeoanthropology: Demography Was the Main Factor Responsible for the Disappearance of Neanderthals, Scientific Reports 11, № 1 (2021): 4925, https://doi.org/10.1038/s41598-021-84410-7. В исследование включались только те специалисты, которые публиковались по теме вымирания неандертальцев в период 2014–2020 гг. Результат примечателен, поскольку демографические объяснения относительно новы: большинство соответствующих работ появилось лишь за пять лет до 2020 года.
13. Laurits Skov и др., Genetic Insights into the Social Organization of Neanderthals, Nature 610, № 7931 (2022): 519, 523–524, https://doi.org/10.1038/s41586-022-05283-y.
14. Расчёты палеоантрополога Эйприл Ноуэлл, основанные на данных Erik Trinkaus, Neanderthal Mortality Patterns, Journal of Archaeological Science 22, № 1 (1995): 121–142, https://doi.org/10.1016/S0305-4403(95)80170-7. См. также: Kristina Killgrove, Did We Kill the Neanderthals? New Research May Finally Answer an Age-Old Question, Live Science, 10 апреля 2024 г., https://www.livescience.com/archaeology/did-modern-humans-wipe-out-the-neanderthals-new-evidence-may-finally-provide-answers.
15. Ali R. Vahdati и др., Exploring Late Pleistocene Hominin Dispersals, Coexistence and Extinction With Agent-Based Multi-Factor Models, Quaternary Science Reviews 279 (2022): 107391, https://doi.org/10.1016/j.quascirev.2022.107391.
16. См.: Nicholas P. Simpson и др., A Framework for Complex Climate Change Risk Assessment, One Earth 4, № 4 (2021): 489–501, https://doi.org/10.1016/j.oneear.2021.03.005; Luke Kemp и др., Climate Endgame: Exploring Catastrophic Climate Change Scenarios, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, № 34 (2022): e2108146119, https://doi.org/10.1073/pnas.2108146119. Это также отражено в подходе Межправительственной группы экспертов по изменению климата (IPCC) в Шестом оценочном докладе. См.: IPCC, The Concept of Risk in the IPCC Sixth Assessment Report: A Summary of Cross-Working Group Discussions (2021), www.ipcc.ch/site/assets/uploads/2021/02/Risk-guidance-FINAL_15Feb2021.pdf. Отличие заключается в том, что IPCC отделяет риск и его три составляющих (угрозу, экспозицию и уязвимость) от рисков реагирования.
17. Steven E. Churchill и др., Shanidar 3 Neandertal Rib Puncture Wound and Paleolithic Weaponry, Journal of Human Evolution 57, № 2 (2009): 163–178, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2009.05.010; Christoph P. E. Zollikofer и др., Evidence for Interpersonal Violence in the St. Césaire Neanderthal, Proceedings of the National Academy of Sciences 99, № 9 (2002): 6444–6448, https://doi.org/10.1073/pnas.082111899.
18. Katerina Harvati и др., Apidima Cave Fossils Provide Earliest Evidence of Homo sapiens in Eurasia, Nature 571, № 7766 (2019): 500–504, https://doi.org/10.1038/s41586-019-1376-z.
19. Ryan J. Rabett, The Success of Failed Homo sapiens Dispersals out of Africa and into Asia, Nature Ecology & Evolution 2, № 2 (2018): 212–219, https://doi.org/10.1038/s41559-017-0436-8.
20. Andrew Bevan и др., Holocene Fluctuations in Human Population Demonstrate Repeated Links to Food Production and Climate, Proceedings of the National Academy of Sciences 114, № 49 (2017), https://doi.org/10.1073/pnas.1709190114.
21. Martin A. J. Williams и др., Environmental Impact of the 73ka Toba Super-Eruption in South Asia, Palaeogeography, Palaeoclimatology, Palaeoecology 284, №№ 3–4 (2009): 295–305, https://doi.org/10.1016/j.palaeo.2009.10.009.
22. Chris Clarkson и др., Human Occupation of Northern India Spans the Toba Super-Eruption ~74,000 Years Ago, Nature Communications 11, № 1 (2020): 961, https://doi.org/10.1038/s41467-020-14668-4; Michael Haslam и др., The 74ka Toba Super-Eruption and Southern Indian Hominins: Archaeology, Lithic Technology and Environments at Jwalapuram Locality 3, Journal of Archaeological Science 37, № 12 (2010): 3370–3384, https://doi.org/10.1016/j.jas.2010.07.034.
23. Benjamin A. Black и др., Global Climate Disruption and Regional Climate Shelters after the Toba Supereruption, Proceedings of the National Academy of Sciences 118, № 29 (2021): e2013046118, https://doi.org/10.1073/pnas.2013046118.
24. Felix Riede, Gerald Oetelaar, Richard VanderHoek, From Crisis to Collapse in Hunter-Gatherer Societies: A Comparative Investigation of the Cultural Impacts of Three Large Volcanic Eruptions on Past Hunter-Gatherers, в: Crisis to Collapse: The Archaeology of Social Breakdown, ред. Tim Cunningham и Jan Driessen (UCL Press / Presses Universitaires de Louvain, 2017). Хотя все эти примеры относятся к голоцену, поскольку они касаются крайне эгалитарных сообществ охотников-собирателей, они могут дать представление о том, как доисторические общества реагировали на вулканические катастрофы.
25. Обзор роли мобильности в эволюции человека см.: Padilla-Iglesias, Societies of Perpetual Movement.
26. Jennings, Finding Fairness, с. 46–47; Matt Grove, Eiluned Pearce, R. I. M. Dunbar, Fission-Fusion and the Evolution of Hominin Social Systems, Journal of Human Evolution 62, № 2 (2012): 191–200, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2011.10.012; Robert Foley, Clive Gamble, The Ecology of Social Transitions in Human Evolution, Philosophical Transactions of the Royal Society B 364, № 1533 (2009): 3267–3279, https://doi.org/10.1098/rstb.2009.0136.
27. Iain D. Couzin, Mark E. Laidre, Fission-Fusion Populations, Current Biology 19, № 15 (2009): R633–R635, https://doi.org/10.1016/j.cub.2009.05.034. Оценка в две трети основана на анализе человеческих разговоров, где примерно две трети содержания посвящены социальным темам (объединяемым под понятием «сплетни»). См.: R. I. M. Dunbar, Gossip in Evolutionary Perspective, Review of General Psychology 8, № 2 (2004): 100–110, https://doi.org/10.1037/1089-2680.8.2.100.
28. I. Crevecoeur и др., Late Stone Age Human Remains from Ishango (Democratic Republic of Congo): New Insights on Late Pleistocene Modern Human Diversity in Africa, Journal of Human Evolution 96 (2016): 35–57, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2016.04.003.
29. Популярный обзор см.: Padilla-Iglesias, Did Humanity Really All Arise in One Place?. Некоторые исследователи также рассматривают такие адаптации, как прямохождение и увеличение объёма мозга, способствующие практике «расщепления–слияния», как две из пяти ключевых стадий эволюции гоминид. См.: Foley, Gamble, The Ecology of Social Transitions in Human Evolution, с. 3276.
30. Эти функции выходили за рамки организации охоты на бизонов и включали координацию миграций, предотвращение несанкционированных военных вылазок и контроль за порядком во время праздников. Состав подобной «полиции» регулярно менялся от сезона к сезону, что, вероятно, служило эффективным механизмом подотчётности: злоупотреблять властью было менее выгодно, если уже следующим летом ты сам мог оказаться в положении подчинённого. См.: David Wengrow, David Graeber, Farewell to the “Childhood of Man”: Ritual, Seasonality, and the Origins of Inequality, Journal of the Royal Anthropological Institute 21, № 3 (2015): 597–619, https://doi.org/10.1111/1467-9655.12247.
31. О шошонах см.: Robert H. Lowie, Some Aspects of Political Organization Among the American Aborigines, Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland 78, № 1/2 (1948): 11, https://doi.org/10.2307/2844522. О вик-мункан см.: Donald F. Thomson, The Seasonal Factor in Human Culture Illustrated from the Life of a Contemporary Nomadic Group, Proceedings of the Prehistoric Society 5, № 2 (1939): 209–221, https://doi.org/10.1017/S0079497X00020545.
32. Marcel Mauss, Seasonal Variations of the Eskimo: A Study in Social Morphology (Routledge, 2004). Антрополог Марсель Мосс называл такое поведение «двойственной морфологией».
33. Chris J. Stevens, Dorian Q. Fuller, Did Neolithic Farming Fail? The Case for a Bronze Age Agricultural Revolution in the British Isles, Antiquity 86, № 333 (2012): 707–722, https://doi.org/10.1017/S0003598X00047864; Bruce Bower, Herders, Not Farmers, Built Stonehenge, Science News, 9 июня 2012 г., www.sciencenews.org/article/herders-not-farmers-built-stonehenge; Caroline Lang и др., Gazelle Behaviour and Human Presence at Early Neolithic Göbekli Tepe, South-East Anatolia, World Archaeology 45, № 3 (2013): 410–429, https://doi.org/10.1080/00438243.2013.820648.
34. Судя по всему, эти сооружения из костей мамонта были не столько жилищами, сколько местами празднования удачных охот и древними центрами обмена, где происходила торговля янтарём, шкурами животных и морскими раковинами. Существуют и другие примеры богатых погребений. В Дольни-Вестонице, на юге современной Чехии, тройное захоронение возрастом около 27 тысяч лет включает двух мужчин в сложных головных уборах, размещённых рядом с женщиной на почве, окрашенной охрой. Обобщения соответствующей литературы см.: Hayden, Social Complexity; Wengrow и Graeber, Farewell to the “Childhood of Man”.
35. Hayden, Social Complexity; David Graeber, David Wengrow, The Dawn of Everything: A New History of Humanity (Allen Lane, 2021).
36. Bennett Bacon и др., An Upper Palaeolithic Proto-Writing System and Phenological Calendar, Cambridge Archaeological Journal 33, № 3 (2023): 1–19, https://doi.org/10.1017/S0959774322000415.
37. Graeber, Wengrow, The Dawn of Everything, гл. 3.
38. Некоторые культуры периодически перестраивают свои социальные структуры, ориентируясь не на смену сезонов, а на лунные циклы. Делается это не из-за поклонения Луне, а ради синхронизации с менструальным циклом. Эта идея основана на теории Криса Найта о «сексуальной забастовке» в происхождении человека и концепции Камиллы Пауэр о «женских косметических коалициях». Согласно этим подходам, гендерное и политическое равенство поддерживалось через союзы женщин, объединявшихся с мужчинами для ограничения и наказания тех, кто пытался доминировать или монополизировать доступ к репродукции.
Для этого проводились ежемесячные ритуалы: женщины покрывали себя красной охрой, маскируя признаки менструации – одного из немногих видимых сигналов приближающейся фертильности. Тем самым нарушалась возможность для отдельных мужчин или групп контролировать репродуктивные процессы. См.: Chris Knight, Blood Relations: Menstruation and the Origins of Culture (Yale University Press, 1991); Camilla Power, Gender Egalitarianism Made Us Human.
Моделирование и генетические данные указывают, что у охотников ледникового периода действительно существовали формы динамики «расщепления–слияния», однако они могли принимать самые разные формы, и нет доказательств того, что это обязательно сопровождалось изменениями социальной структуры.
39. Mauss, Seasonal Variations of the Eskimo, с. 33. Следует отметить, что это прямо противоречит интерпретации, предложенной в книге Graeber и Wengrow The Dawn of Everything, где утверждается, будто Мосс писал, что не более 40 % сезонных изменений в структуре общества инуитов обусловлены экологическими факторами, хотя в оригинальном тексте Мосса такой цифры нет.
40. Возможно, именно поэтому признаки сезонных циклов в верхнем палеолите чаще всего обнаруживаются в районах узких коридоров миграции стад.
41. Graeber and Wengrow, The Dawn of Everything; Wengrow and Gracber, ‘Farewell to the “Childhood of Man’”.
III. От охотников-собирателей к тем, на кого охотятся и кого собирают
1. Для общего обзора калуса см. Vital Enemies: Slavery, Predation, and the Amerindian Political Economy of Life Fernando Santos-Granero (University of Texas Press, 2009), гл. 4.
2. Для доступного обзора обществ собирателей северо-западного побережья см. David Wengrow и David Graeber, “Many Seasons Ago”: Slavery and Its Rejection Among Foragers on the Pacific Coast of North America, American Anthropologist 120, № 2 (2018): 237–249, https://doi.org/10.1111/aman.12969. Примечательно, что Венгроу и Гребер расходятся с другими специалистами, считая, что происхождение иерархий у народов северо-западного побережья объясняется сознательным политическим выбором, а не материальными условиями. Как мы увидим, хотя эта перспектива выглядит освобождающей, она не является убедительной. Краткое изложение данных о калуса и новейшие свидетельства об их водных сооружениях см. у Victor D. Thompson и др., Ancient Engineering of Fish Capture and Storage in Southwest Florida, Proceedings of the National Academy of Sciences 117, № 15 (2020): 8374–8381, https://doi.org/10.1073/pnas.1921708117.
3. Brian Hayden, The Power of Ritual in Prehistory: Secret Societies and Origins of Social Complexity (Cambridge University Press, 2018), гл. 2; Венгроу и Гребер, «“Many Seasons Ago”». Это также повторяющаяся тема в теории Kent V. Flannery и Joyce Marcus о том, как впервые возникли неравенство и государства (The Creation of Inequality: How Our Prehistoric Ancestors Set the Stage for Monarchy, Slavery, and Empire, Harvard University Press, 2012).
4. Manvir Singh и Luke Glowacki, Human Social Organization During the Late Pleistocene: Beyond the Nomadic-Egalitarian Model, Evolution and Human Behavior 43 (2022): 418–431, https://doi.org/10.1016/j.evolhumbehav.2022.07.003. Возможно, существовало гораздо больше подобных обществ, следы которых ныне скрыты под бетоном и дорогами современных аграрных обществ.
5. Классический обзор разнообразия обществ охотников-собирателей см. у Robert L. Kelly, The Lifeways of Hunter-Gatherers.
6. T. Douglas Price и Ofer Bar-Yosef, Traces of Inequality at the Origins of Agriculture in the Ancient Near East, в: Pathways to Power, ред. T. Douglas Price и Gary M. Feinman (Springer, 2010), с. 147–168, https://doi.org/10.1007/978-1-4419-6300-0_6; Heather Pringle, The Ancient Roots of the 1%, Science 344, № 6186 (2014): 823, https://doi.org/10.1126/science.344.6186.822. Эти признаки неравенства, как и более ранние примеры эпохи палеолита, по-видимому, были временными и эфемерными, что рассматривается у Samuel Bowles и Mattia Fochesato, The Origins of Enduring Economic Inequality, Santa Fe Institute, 31 апреля 2024, https://sites.santafe.edu/~bowles/wp-content/uploads/Text-JEL-31-Jan-sent-.pdf.
Существует интенсивная дискуссия о том, можно ли точно измерять и сопоставлять неравенство между различными обществами. Многие из наиболее распространённых критических замечаний суммированы у David Wengrow, The Mismeasure of Human History?, Stone Econ, 29 июня 2024, www.stone-econ.org/news-and-blogs/the-mismeasure-of-human-history. Многие из этих вопросов также рассматриваются в: Timothy A. Kohler и Michael Ernest Smith (ред.), Ten Thousand Years of Inequality: The Archaeology of Wealth Differences (University of Arizona Press, 2018), гл. 1.
Критики в основном принадлежат к лагерю «постпроцессуальной» археологии, которая подчёркивает субъективность интерпретации любых исторических артефактов. Процессуальный подход, признавая и учитывая культурную обусловленность, стремится найти материальные, научные способы её учёта и всё же проводить сравнительный анализ. Представители процессуализма готовы количественно оценивать неравенство, тогда как постпроцессуальные археологи, как правило, скептически относятся к таким попыткам. На протяжении всей книги автор занимает позицию процессуального подхода и, где это оправдано, использует количественные оценки, например неравенства.
Проблема в том, что большинство критических замечаний постпроцессуалистов уже были известны и учитывались представителями процессуальной археологии (см., например, Processual Archaeology and the Radical Critique Timothy Earle и др.). При этом постпроцессуальные критики редко предлагают явную методологию или эффективный способ сопоставления различных случаев. Это зачастую приводит к куда более серьёзным недостаткам – произвольным спекуляциям и неспособности отвечать на вопросы о крупных исторических закономерностях (наиболее известный, увлекательный и одновременно сбивающий с толку пример – The Dawn of Everything David Graeber и David Wengrow).
7. Для рисунка 7 «война» определяется как масштабное, организованное смертельное насилие между различными политически автономными группами. Оценки времени возникновения войны заимствованы из работ Douglas P. Fry, Charles A. Keith и Patrik Soderberg, Social Complexity, Inequality and War Before Farming, в: Social Inequality Before Farming? (2020), с. 314–315, https://doi.org/10.17863/CAM.60639; Claudio Cioffi-Revilla и David Lai, War and Politics in Ancient China, 2700 B.C. to 722 B.C., Journal of Conflict Resolution 39, № 3 (1995): 467–494; Elizabeth Arkush и Tiffiny A. Tung, Patterns of War in the Andes, Journal of Archaeological Research 21, № 4 (2013): 307–369, https://doi.org/10.1007/s10814-013-9065-1; R. Brian Ferguson, The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East, в: War, Peace, and Human Nature (2013), с. 210–222; Kent V. Flannery и Joyce Marcus, The Origin of War: New 14C Dates from Ancient Mexico, PNAS 100, № 20 (2003): 11801–11805. Оценки возникновения государств взяты из базы MOROS.
8. Также известен как «новый каменный век». Следует отметить, что это археологический (культурный) период, тогда как голоцен – геологический. Технически, по крайней мере в Месопотамии, время до появления первых государств обычно делится на неолит и «энеолит» (период, отмеченный более широким использованием выплавляемой меди). Данное упрощение сделано ради ясности.
9. Peter J. Richerson, Robert Boyd и Robert L. Bettinger, Was Agriculture Impossible During the Pleistocene But Mandatory During the Holocene?, American Antiquity 66, № 3 (2001): 387–411, https://doi.org/10.2307/2694241.
Некоторые исследователи утверждают, что и в палеолите существовали иерархические общества охотников-собирателей и «голиафы», поскольку уже тогда имелись ресурсы, поддающиеся присвоению. Есть отдельные свидетельства того, что люди добывали китовое мясо и моллюсков уже 160 000–130 000 лет назад. Обзор ранних признаков таких ресурсов см. у Сингха и Гловацки, «Human Social Organization During the Late Pleistocene», с. 424–426.
Тем не менее маловероятно, что это приводило к формированию устойчивых иерархий по нескольким причинам. Во-первых, отсутствуют прямые свидетельства существования таких обществ. Сезонные захоронения и монументы верхнего палеолита Европы, уже обсуждавшиеся ранее, скорее отражают всплески социальной активности, чем долговременные структуры доминирования. Во-вторых, существовало множество «опций выхода»: при возникновении угрозы люди могли легко перемещаться к новым источникам пищи. Даже если бы кто-то попытался монополизировать прибрежные ресурсы, было бы крайне просто уйти в другое место. В-третьих, военные технологии были слабо развиты – отсутствовали средства вооружённого монополизма. Если рассматривать ситуацию через призму ресурсов, поддерживающих «голиафов», становится очевидно, почему палеолит характеризовался кочевыми эгалитарными сообществами, а не иерархическими.
10. Eric Alden Smith и Brian F. Codding, Ecological Variation and Institutionalized Inequality in Hunter-Gatherer Societies, Proceedings of the National Academy of Sciences 118, № 13 (2021): e2016134118, https://doi.org/10.1073/pnas.2016134118. См. также Сингх и Гловацки, «Human Social Organization During the Late Pleistocene».
Это так называемая перспектива «поведенческой экологии» в изучении вариативности обществ охотников-собирателей, которая доминирует в данной области. Ключевая идея состоит в том, что плотные и надёжные ресурсы, как правило, способствуют формированию более иерархичных социальных структур. Существуют и альтернативные точки зрения, включая те, согласно которым зависимость от лосося не была главным фактором иерархизации у многих коренных народов северо-западного побережья Северной Америки; см. Kenneth E. Sassaman, Complex Hunter-Gatherers in Evolution and History: A North American Perspective, Journal of Archaeological Research 12, № 3 (2004): 227–280, https://doi.org/10.1023/B:JARE.0000040231.67149.a8; а также The Dawn of Everything David Graeber и David Wengrow; Венгроу и Гребер, «“Many Seasons Ago”».
Однако эти альтернативные подходы, придающие большее значение культурным изменениям, сталкиваются с ключевой проблемой: они не способны объяснить более широкие закономерности вариации иерархических обществ охотников-собирателей, тогда как подход поведенческой экологии с этим справляется. Аналогичным образом, этот подход помогает объяснить, почему земледельческие общества в долгосрочной перспективе становились резко неравными и стратифицированными.
Идея зерна как ресурса, поддающегося присвоению, а также различий между культурами по степени «присваиваемости», наиболее подробно разработана James C. Scott в ряде влиятельных работ, включая The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia (Yale University Press, 2009), особенно гл. 6, и Against the Grain: A Deep History of the Earliest States (Yale University Press, 2017), особенно гл. 4.
11. James C. Scott, Response, Cambridge Archaeological Journal 29, № 4 (2019): 718, https://doi.org/10.1017/S0959774319000441. В более спекулятивном ключе, отдельные проявления возможного неравенства в верхнем палеолите могут объясняться тем, что охотники-собиратели использовали «узкие места» (choke points) ресурсов, частично поддающихся присвоению, поскольку большие объёмы мяса могли засаливаться или коптиться и храниться.
12. Monique Borgerhoff Mulder и др., Intergenerational Wealth Transmission and the Dynamics of Inequality in Small-Scale Societies, Science 326, № 5953 (2009): 682–688, https://doi.org/10.1126/science.1178336. Примечательно, что у охотников-собирателей существует определённая передаваемая по наследству «собственность», однако её масштабы сравнительно невелики.
13. Представленная здесь схема власти является модифицированной версией концепции источников социальной власти Michael Mann.
14. Lynn H. Gamble, The Chumash World at European Contact: Power, Trade, and Feasting Among Complex Hunter-Gatherers (University of California Press, 2011).
15. Это связано с недавним пересмотром прежнего представления о том, что лошади были напрямую завезены в Северную Америку европейцами. См. William Timothy Treal Taylor и др., Early Dispersal of Domestic Horses into the Great Plains and Northern Rockies, Science 379, № 6639 (2023): 1316–1323, https://doi.org/10.1126/science.adc9691.
16. Некоторые исследователи даже называют это «империей команчей». Pekka Hämäläinen, The Comanche Empire (Yale University Press, 2008). Это часть более широкой литературы о «кинетических» или «конных» империях.
17. Хотя большинство современных лошадей происходит от более поздней линии, возникшей около 2000 г. до н. э.; см. Pablo Librado и др., The Origins and Spread of Domestic Horses from the Western Eurasian Steppes, Nature 598, № 7882 (2021): 634–640, https://doi.org/10.1038/s41586-021-04018-9.
18. Sandra L. Vehrencamp, A Model for the Evolution of Despotic Versus Egalitarian Societies, Animal Behaviour 31, № 3 (1983): 667–682, https://doi.org/10.1016/S0003-3472(83)80222-X.
19. Это представляет собой небольшую модификацию оригинальной «теории ограниченности» (circumscription theory) Robert L. Carneiro. См. The Circumscription Theory: Challenge and Response, American Behavioral Scientist 31, № 4 (1988): 497–511. Оригинальная теория Карнейру подверглась значительной критике (см., например, Terry Stocker и Jianyi Xiao, «Early State Formation…», 2019; Julia Zinkina, Andrey Korotayev и Alexey Andreev, «Circumscription Theory…», 2017).
Предлагаемая теория формирования государств избегает многих этих проблем, рассматривая ограниченность лишь как один из факторов, способствующих переходу к иерархии, наряду с присваиваемыми ресурсами и военными технологиями. Одно из важных возражений заключается в том, что теория ограниченности не объясняет, почему многие ранние автономные сообщества не были ориентированы на завоевания. В данной версии это объясняется тем, что даже одно воинственное политическое образование могло стимулировать соседние общества к большей авторитарности (см. «авторитарный импульс» в главе 8).
20. Частично вдохновлено работой Eric Alden Smith, Jennifer E. Smith и Brian F. Codding, Toward an Evolutionary Ecology of (in)Equality, Philosophical Transactions of the Royal Society B 378 (2023): рис. 1, https://doi.org/10.1098/rstb.2022.0287.
21. Это то, что физики называют «состоянием-аттрактором» (Attractor state): состоянием, к которому система стремится эволюционировать при заданных начальных условиях. Мы можем делать выбор, но он ограничен и обусловлен нашими прошлым и текущими материальными обстоятельствами.
22. Rupert Neate, All Billionaires under 30 Have Inherited Their Wealth, Research Finds, The Guardian, 3 апреля 2024, www.theguardian.com/business/2024/apr/03/all-billionaires-under-30-have-inherited-their-wealth-research-finds.
23. Подробный анализ насилия и региона долины Оахаки представлен у Kent V. Flannery и Joyce Marcus в книге The Creation of Inequality: How Our Prehistoric Ancestors Set the Stage for Monarchy, Slavery, and Empire.
24. По Японии см. Hisashi Nakao и др., Violence in the Prehistoric Period of Japan, Biology Letters 12, № 3 (2016): 20160028, https://doi.org/10.1098/rsbl.2016.0028; Tomomi Nakagawa и др., Violence and Warfare in Prehistoric Japan, Letters on Evolutionary Behavioral Science 8, № 1 (2017): 8–11, https://doi.org/10.5178/lebs.2017.55.
25. Данные по конфликтам у коренных народов северо-восточной Северной Америки приведены у David H. Dye, Trends in Cooperation and Conflict in Native Eastern North America, в: War, Peace, and Human Nature, ред. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), с. 132–150, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0008.
26. R. Brian Ferguson, The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East. Это можно рассматривать даже как своего рода эволюционную деградацию (обратное развитие).
28. Общий аргумент о последовательности насилия в археологических данных представлен у Douglas P. Fry, Charles A. Keith и Patrik Soderberg, Social Complexity, Inequality and War before Farming, в: Social Inequality Before Farming?, ред. Luc Moreau (2020), https://doi.org/10.17863/CAM.60639. Для рисунка 9 см. R. Risch и H. Meller, The Representation of Violence in the Rock Art of the Sahara and the Spanish Levant, в: Archéologie Européenne (2017), с. 374.
29. Fry, Keith, and Sôderberg, ‘Social Complexity, Inequality and War Before Farming’, 305-10.
30. Christopher Kniisel and Martin J. Smith, eds., The Routledge Handbook of the Bioarchaeology of Human Conflict (Taylor & Francis, 2019).
31. Linda Fibiger и др., Conflict Violence, and Warfare Among Early Farmers in Northwestern Europe, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, № 4 (2023): e2209481119, https://doi.org/10.1073/pnas.2209481119.
32. Способность заменить одну жертву любой другой из той же группы обычно обозначается как «социальная взаимозаменяемость» (Social substitutability).
33. Malesevic, The Rise of Organised Brutality.
34. Основными сторонниками теории «набегов ради захвата женщин» (подхода, в котором женщины рассматриваются лишь как объекты борьбы) являются Azar Gat, War in Human Civilization, и Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature.
35. Fry and Sôderberg,‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands’, 272; Fry and Soderberg,‘Myths about Hunter-Gatherers Redux’, табл. 1.
36. Здесь следует проявлять осторожность, поскольку собранные данные имеют слабые стороны. Археологическая выборка содержит лишь небольшое число скелетов по сравнению с количеством людей, живших и умерших в палеолите. Кроме того, существуют и труднообъяснимые случаи. Например, согласно наблюдениям европейцев периода первых контактов (источнику, который сам по себе нельзя считать вполне надёжным), у австралийских аборигенов отмечался высокий уровень межгрупповых конфликтов. Это также отражается в наскальном искусстве, предполагающем вооружённые столкновения. Тем не менее в археологическом материале отсутствуют свидетельства группового насилия. См. Christophe Darmangeat, Vanished Wars of Australia: The Archeological Invisibility of Aboriginal Collective Conflicts, Journal of Archaeological Method and Theory 26, № 4 (2019): 1556–1590, https://doi.org/10.1007/s10816-019-09418-w.
37. Lewis Henry Morgan, Ancient Society, ред. Leslie A. White, 2-е изд. (Belknap Press of Harvard University Press, 2000). Работа Моргана частично была вдохновлена его пребыванием среди Haudenosaunee (ранее известных как ирокезы) – союза шести коренных народов северо-востока Северной Америки. Он был принят в клан Ястреба народа сенека и получил имя Tayadawahkugh («тот, кто лежит поперёк»). Хотя сами они видели в нём посредника между собой и колонизаторами, идеи Моргана в итоге лишь углубили разрыв: эти общества стали восприниматься как устаревшие реликты «незрелого» прошлого человечества.
В схеме Моргана «варварство» и «дикость» делились на восходящие стадии – «низшую», «среднюю» и «высшую», тогда как «цивилизация» подразделялась на «древнюю», «средневековую» и «современную». Морган, безусловно, находился под влиянием эволюционных идей, однако напрямую не ссылался на теорию эволюции в своих основных работах. Его современник John Lubbock, также один из пионеров социального эволюционизма, предложил схожую схему «дикости», «варварства» и «цивилизации», но, в отличие от Моргана, прямо связывал её с теорией эволюции. Это было удобным, но некорректным прочтением эволюционной теории: в биологической эволюции выживает и воспроизводится вид, наилучшим образом приспособленный к среде, тогда как в социальном эволюционизме эволюции приписывается цель и направление.
38. У нас отсутствуют подробные сравнительные исследования уровня «захвата энергии» (energy capture) у эгалитарных и иерархических обществ охотников-собирателей. Тем не менее представляется разумным предположить, что вторые аккумулировали значительно больше энергии, чем первые. Эгалитарные группы, как правило, живут на уровне непосредственного выживания и почти не создают избыточной энергии сверх необходимой для повседневного существования. Напротив, иерархические общества способны накапливать излишки, позволяющие устраивать пышные пиры, украшать и хоронить элиту с предметами роскоши (часто требующими сотен часов труда и дальних обменных связей), а также чаще возводить крупные монументальные сооружения.
39. Brian Hayden, The Power of Feasts: From Prehistory to the Present (Cambridge University Press, 2014), гл. 4. С понятием «вождество» (chiefdom) связано множество проблем, особенно когда его рассматривают как эволюционную ступень на пути к государству. Эти критические замечания обобщены у Norman Yoffee, Too Many Chiefs? (Or, Safe Texts for the ’90s), в: Archaeological Theory (1993), с. 60–78, https://doi.org/10.1017/CBO9780511720277.007. Тем не менее этот термин остаётся полезным для обозначения широкого спектра централизованных и иерархических обществ, которые ещё не достигли уровня государства, но уже не являются безлидерными.
40. Хорошее обобщение критики «ступенчатой» модели развития (в частности, схемы «племя – род – вождество – государство», характерной для 1960-х годов) см. у Йоффи, «Too Many Chiefs?».
41. Tainter, The Collapse of Complex Societies, 4; Diamond, Collapse, 3.
42. Bruce G. Trigger, Understanding Early Civilizations: A Comparative Study (Cambridge University Press, 2007), 46.
43. Данное определение «сложности» восходит главным образом к литературе по культурной эволюции 1950–1960-х годов и до сих пор остаётся преобладающим в археологии. Когда археологи говорят о «сложных обществах», они обычно имеют в виду более неравные, централизованные и иерархические структуры (хотя, разумеется, существуют исключения). Timothy A. Kohler предлагает полезное обобщение подходов к этой теме через призму теории сложных систем и рассматривает соответствующие исследования в: Complex Systems and Archaeology, в: Archaeological Theory Today, ред. Ian Hodder (Polity Press, 2012), с. 93–123.
44. Для сходных аргументов о том, как государства и административные системы упрощают своих граждан и окружающие их ландшафты, см. Norman Yoffee, The Evolution of Simplicity; James C. Scott, Seeing Like a State. Для общего развертывания этого подхода см. Luke Kemp, Diminishing Returns on Extraction: How Inequality and Extractive Hierarchy Create Fragility, в: What History, Systems, and Complexity Can Teach Us About Our Modern World and Fragile Future, ред. Miguel A. Centeno, Thayer S. Patterson и Peter W. Callahan (Routledge, 2023).
Некоторые археологи и антропологи, например Joseph Tainter, используют определение сложности, связанное с количеством различных «движущихся частей» системы (хотя и это определение всё равно тесно связано с неравенством, централизацией и иерархией). Даже в таком подходе под сложностью, как правило, понимаются прежде всего такие сферы, как военная организация, капитал и бюрократия.
45. В противоположность этому, неиерархическое устройство означает, что участники не ранжированы, либо, по крайней мере, отсутствуют постоянные и всеобъемлющие позиции власти. Торговец может обладать лучшими навыками обмена, чем воин, но ни один из них не имеет прямой власти над другим. Обычно это обозначается термином «гетерархия» (Heterarchy); см. Carole L. Crumley, Heterarchy and the Analysis of Complex Societies, Archaeological Papers of the American Anthropological Association 6, № 1 (1995): 3, https://doi.org/10.1525/ap3a.1995.6.1.1. Однако сам термин может вызывать путаницу.
46. David Wengrow, A History of True Civilisation Is Not One of Monuments, Aeon, 2 октября 2018, https://aeon.co/ideas/a-history-of-true-civilisation-is-not-one-of-monuments. Разумеется, некоторая степень принуждения всё же существовала – например, стратегии «контрдоминирования». Однако такое насилие было коллективным, применялось нечасто и редко требовалось для поддержания правил.
47. What Is Politics? 10.3 The Ingredients of Fherarchy: Graeber & Wengrow's Dawn of Everything, Chapter 3, 2022, www.youtube.com/watch?v=nsIxMzLjEfs.
48. Существует обширная литература о «гетерархии», однако она зачастую трудна для понимания (и не всегда полезна) для широкой аудитории. Аналогично, различие между «корпоративной» и «деспотической» властью в археологии остаётся весьма расплывчатым и может сбивать с толку, поскольку термин «корпоративный» обычно ассоциируется с частными компаниями. В этой связи оправдан более простой и базовый подход к объяснению.
49. Paul Cartledge, Ancient Greeks Would Not Recognise Our “Democracy” - They’d See an “Oligarchy”, The Conversation, 3 июня 2016; Martin Gilens и Benjamin I. Page, Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups, and Average Citizens, Perspectives on Politics 12, № 3 (2014): 564–581, https://doi.org/10.1017/S1537592714001595.
IV. Отвергнутые эксперименты I: Несостоявшиеся земледельцы
1. Ferguson, ‘The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East’; Douglas P. Fry и Geneviève Souillac, ‘Prehistoric Warfare’, в: Oxford Bibliographies in Military History (2023), https://www.doi.org/10.1093/obo/9780199791279-0224.
2. Fry и Souillac, ‘Prehistoric Warfare’; Augusta McMahon, ‘From Sedentism to States, 10,000–3000 BCE’, в: A Companion to the Ancient Near East, под ред. Daniel C. Snell (Wiley, 2020), с. 27–43, https://doi.org/10.1002/9781119362500, гл. 2.
3. Oana Borcan, Ola Olsson и Louis Putterman, ‘Transition to Agriculture and First State Presence: A Global Analysis’, Explorations in Economic History 82 (2021): 1, https://doi.org/10.1016/j.eeh.2021.101404.
4. Непреднамеренное одомашнивание культурных растений восходит как минимум к 25 000 годам назад, когда охотники-собиратели разрабатывали новые орудия и истребляли крупных млекопитающих. В более широком смысле этот процесс начался около 780 000 лет назад с первым использованием огня для преобразования ландшафтов, что способствовало отбору более устойчивых к огню растений (особенно пирофитов и пирофилов) и уничтожению других. Robin G. Allaby и др., ‘Emerging Evidence of Plant Domestication as a Landscape-Level Process’, Trends in Ecology & Evolution 37, № 3 (2022): 268–279, https://doi.org/10.1016/j.tree.2021.11.002.
5. Amaia Arranz-Otaegui и Joe Roe, ‘Revisiting the Concept of the “Neolithic Founder Crops” in Southwest Asia’, Vegetation History and Archaeobotany 32, № 5 (2023): 482, https://doi.org/10.1007/S00334-023-00917-1.
6. Gary M. Feinman и Jill E. Neitzel, ‘The Social Dynamics of Settling Down’, Journal of Anthropological Archaeology 69 (2023): 101468, https://doi.org/10.1016/j.jaa.2022.101468.
7. Stephen Shennan, The First Farmers of Europe: An Evolutionary Perspective (Cambridge University Press, 2018), https://doi.org/10.1017/9781108386029. Наиболее свежие данные показывают, что около 3,6 % мигрирующих земледельцев смешивались с местными охотниками-собирателями: Joaquim Fort и Joaquim Pérez-Losada, ‘Interbreeding Between Farmers and Hunter-Gatherers Along the Inland and Mediterranean Routes of Neolithic Spread in Europe’, Nature Communications 15, № 1 (2024): 7032, https://doi.org/10.1038/S41467-024-51335-4.
8. Некоторые исследователи объясняют это сочетанием роста населения, технологических инноваций и климатических изменений: Gregory K. Dow и Clyde G. Reed, ‘The Origins of Sedentism: Climate, Population, and Technology’, Journal of Economic Behavior & Organization 119 (2015): 56–71, https://doi.org/10.1016/j.jebo.2015.07.007.
9. Существуют важные оговорки: в некоторых регионах рост людей по необъяснимым причинам начал снижаться ещё до перехода к земледелию, тогда как в других он увеличивался по мере развития толерантности к лактозе и большей зависимости от продуктов животного происхождения (так называемая «гипотеза роста, связанного с лактазой»). Тем не менее, общая картина при сравнении древних охотников-собирателей и земледельцев после ледникового периода указывает на снижение роста. Наиболее современное и детализированное исследование 3507 скелетов из 366 памятников представлено в: Jay T. Stock и др., ‘Long-Term Trends in Human Body Size Track Regional Variation in Subsistence Transitions and Growth Acceleration Linked to Dairying’, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, № 4 (2013): 1, 3–7, https://doi.org/10.1073/pnas.2209482119. Полезный обзор литературы: Amanda Mummert и др., ‘Stature and Robusticity during the Agricultural Transition: Evidence from the Bioarchaeological Record’, Economics & Human Biology 9, № 3 (2011): 284–301, https://doi.org/10.1016/j.ehb.2011.03.004. Если требуется конкретная оценка, одно из наиболее надёжных значений показывает, что ранние европейские земледельцы были в среднем на 3,82 см ниже ожидаемого (с учётом их генетики) по сравнению с палеолитическими охотниками-собирателями: Stephanie Marciniak и др., ‘An Integrative Skeletal and Paleogenomic Analysis of Stature Variation Suggests Relatively Reduced Health for Early European Farmers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, № 15 (2022): 1, https://doi.org/10.1073/pnas.2106743119.
10. Theya Ivitsky Molleson, ‘The People of Abu Hureyra’, в: Village on the Euphrates: From Foraging to Farming at Abu Hureyra, под ред. M. T. Moore, G. C. Hillman и A. J. Legge (Oxford University Press, 2000), с. 301–324. Ранние неолитические поселения демонстрируют свидетельства значительных оральных инфекций и повсеместных дефектов эмали: Clark Spencer Larsen и др., ‘Bioarchaeology of Neolithic Çatalhöyük Reveals Fundamental Transitions in Health, Mobility, and Lifestyle in Early Farmers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 116, № 26 (2019): 12621, https://doi.org/10.1073/pnas.1904345116. Связь между ухудшением здоровья и земледелием не ускользнула и от внимания древних людей: значение греческого корня слова «паразит» – «рядом с зерном».
11. Счастье во многом связано с удовлетворением желаний. Этого можно достичь либо за счёт увеличения производства, либо за счёт сокращения самих желаний. Эгалитарные общества охотников-собирателей следуют второму пути, отдавая предпочтение дружбе и досугу, а не бесконечному накоплению материальных благ. Эти особенности принесли таким обществам название «первоначально изобильного общества»: Marshall Sahlins, Stone Age Economics (Routledge Classics, 2017), гл. 1.
12. О том, что крестьяне редко производят излишек, см.: Scott, Against the Grain, с. 152, 270; A. V. Chayanov, The Theory of Peasant Economy (University of Wisconsin Press, 1986). Когда в крестьянской семье больше трудоспособных членов, чем нетрудоспособных, они склонны сокращать свою активность после достижения уровня самодостаточности и не стремятся к производству излишков пищи. См. также: Richard B. Lee, Irven DeVore и Wenner-Gren Foundation for Anthropological Research (ред.), Man the Hunter (Aldine Transaction, 1968); Ronald M. Berndt и Catherine Berndt, Man, Land and Myth in North Australia: The Gun-winggu People (Michigan State University Press, 1970); Hayden, The Power of Feasts.
13. Обзор и подробное обсуждение принципа наименьшего усилия см.: B. G. Trigger, ‘Monumental Architecture: A Thermodynamic Explanation of Symbolic Behaviour’, World Archaeology 22, № 2 (1990): 122–124, https://doi.org/10.1080/00438243.1990.9980135. Принцип наименьшего усилия не управляет всеми аспектами человеческой деятельности: охотники-собиратели могут тратить значительное время на добычу пищи, ценимой за вкус или престиж. Тем не менее, как общее эмпирическое правило он хорошо описывает повседневные практики обеспечения питания группы.
14. Обзор см.: Chris J. Stevens, Enrico R. Crema и Shinya Shoda, ‘The Importance of Wild Resources as a Reflection of the Resilience and Changing Nature of Early Agricultural Systems in East Asia and Europe’, Frontiers in Ecology and Evolution 10 (2022): 10, https://doi.org/10.3389/fevo.2022.1017909.
15. О гипотезе пойменных территорий см.: Scott, Against the Grain, с. 63–67. Более широкое обсуждение, особенно роли демографических факторов, см.: Shennan, The First Farmers of Europe.
16. На индивидуальном уровне современные исследования показывают, что более высокая зависимость от земледелия тесно связана с более высокой рождаемостью. Однако контекст и культура играют существенно важную роль. См.: Abigail E. Page и др., ‘Women’s Subsistence Strategies Predict Fertility Across Cultures, But Context Matters’, Proceedings of the National Academy of Sciences 121, № 9 (2024): 62318181121, https://doi.org/10.1073/pnas.2318181121.
17. Scott, Against the Grain, с. 47–56; Hayden, The Power of Feasts, гл. 5.
18. Hayden, The Power of Feasts, гл. 4.
19. Там же, гл. 5; Brian Hayden и Suzanne Villeneuve, ‘A Century of Feasting Studies’, Annual Review of Anthropology 40, № 1 (2011): 433–449, https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-081309-145740. Празднества также могли приносить дополнительные преимущества, включая формирование социальных союзов: Brian Hayden, ‘The Proof Is in the Pudding: Feasting and the Origins of Domestication’, Current Anthropology 50, № 5 (2009): 597–601, https://doi.org/10.1086/605110.
20. Trigger, ‘Monumental Architecture’.
21. Zuzana Hofmanová и др., ‘Early Farmers from across Europe Directly Descended from Neolithic Aegeans’, Proceedings of the National Academy of Sciences 113, № 25 (2016): 6886–6891, https://doi.org/10.1073/pnas.1523951113.
22. Shennan, The First Farmers of Europe.
23. Detlef Gronenborn и Barbara Horejs, ‘Expansion of Farming in Western Eurasia, 9600–4000 cal BC (Update Vers. 2023.1)’, Zenodo (2023), https://doi.org/10.5281/ZENODO.10047818.
24. Stephen Shennan и др., ‘Regional Population Collapse Followed Initial Agriculture Booms in Mid-Holocene Europe’, Nature Communications 4, № 1 (2013): 2486, https://doi.org/10.1038/ncomms3486.
25. Shennan, The First Farmers of Europe.
26. Fibiger и др., ‘Conflict, Violence, and Warfare Among Early Farmers in Northwestern Europe’, с. 8.
27. Shennan, The First Farmers of Europe; Bevan и др., ‘Holocene Fluctuations in Human Population’.
28. Shennan, The First Farmers of Europe.
29. Fibiger и др., ‘Conflict, Violence, and Warfare Among Early Farmers in Northwestern Europe’.
30. Термин на языке навахо ‘Anasazi’, означающий «древние враги», ранее использовался, но впоследствии был обоснованно исключён из употребления.
31. Timothy A. Kohler, R. Kyle Bocinsky и Darcy Bird, ‘Fluctuat Nec Mergitur’, в: Flow Worlds Collapse, под ред. Miguel Centeno и др. (Routledge, 2023), с. 159–160, https://doi.org/10.4324/9781003331384-11.
32. Там же, с. 160. О снижении уровня насилия см.: Timothy A. Kohler и др., ‘The Better Angels of Their Nature: Declining Violence Through Time Among Prehispanic Farmers of the Pueblo Southwest’, American Antiquity 79, № 3 (2014): 444–464, https://doi.org/10.7183/0002-7316.79.3.444.
33. Bevan и др., ‘Holocene Fluctuations in Human Population’.
34. Scott, Against the Grain, с. 73, 124. Скотт называет такую беспрецедентную концентрацию зерна, животных и людей «неолитическими переселенческими лагерями» (Neolithic resettlement camps).
36. Kathleen DuVal, Native Nations: A Millennium in North America (Random House, 2024), гл. 3; Scott, Against the Grain, гл. 3 и 5. Это особенно характерно для обществ, которые ещё не развили практики карантина и изоляции (хотя упоминания разделения больных и здоровых встречаются уже в Левите в Библии).
37. Frederik Valeur Seersholm и др., ‘Repeated Plague Infections Across Six Generations of Neolithic Farmers’, Nature 632, № 8023 (2024): 114–121, https://doi.org/10.1038/s41586-024-07651-2.
38. Scott, Against the Grain, с. 97. Большинство острых инфекций не оставляют следов на костях, а исследования древней ДНК остаются относительно новой областью.
39. Gregory Johnson, ‘Organizational Structure and Scalar Stress’, в: Theory and Explanation in Archaeology, под ред. Colin Renfrew, Michael Rowlands и Barbara A. Segraves-Whallon (Academic Press, 1982), 389–421. О сверхлинейном масштабировании некоторых видов преступности см.: Marcos Oliveira, ‘More Crime in Cities? On the Scaling Laws of Crime and the Inadequacy of Per Capita Rankings - A Cross-Country Study’, Crime Science 10, № 1 (2021): 27, https://doi.org/10.1186/s40163-021-00155-8.
40. Daniel Kondor и др., ‘Explaining Population Booms and Busts in Mid-Holocene Europe’, preprint, SocArXiv, 11 May 2022, https://doi.org/10.31235/osf.io/c32up.
V. Отвергнутые эксперименты II: Голосование ногами и огнём
1. Луис Вирт, «Урбанизм как образ жизни», American Journal of Sociology 44, № 1 (1938): 1. Это определение обычно известно как социологическое определение города и широко используется в археологии наряду с функциональными определениями, которые подчёркивают, как деятельность в центре поселения влияет на окружающие сельские районы. Чёткого количественного определения города не существует; однако в рамках этих определений многие из рассматриваемых здесь случаев считались бы городами, включая Таоси, Кахокию, Маундвилл, Тиуанако, Монте-Альбан и Сан-Лоренсо. Другие, такие как Дженне-Джено, являются более спорными. Стоит отметить, что города не всегда являются постоянными, но это область научных дискуссий, выходящая за рамки данной книги.
2. Обзор археологии Чатал-Хююка см.: Ian Hodder, Çatalhöyük, the Leopard’s Tale: Revealing the Mysteries of Turkey's Ancient Town (Thames & Hudson, 2011); Ian Hodder, «Çatalhöyük: The Leopard Changes Its Spots. A Summary of Recent Work», Anatolian Studies 64 (2014): 1–22, https://doi.org/10.1017/S0066154614000027. Justin Jennings, Killing Civilization: A Reassessment of Early Urbanism and Its Consequences (University of New Mexico Press, 2016), гл. 4. Следует отметить, что имеются признаки межличностного насилия. Более поздние данные предполагают, что население города могло составлять всего 600–800 человек: Ian Kuijt и Arkadiusz Marciniak, «How Many People Lived in the World’s Earliest Villages? Reconsidering Community Size and Population Pressure at Neolithic Çatalhöyük», Journal of Anthropological Archaeology 74 (2024): 101573, https://doi.org/10.1016/j.jaa.2024.101573. Если это верно, Чатал-Хююк выглядит гораздо менее исключительным. Это просто ещё одна неолитическая деревня, хотя и с захватывающей культурой. Такое низкое население также подрывает идею о том, что отказ от Чатал-Хююка был вызван «масштабным стрессом», и придаёт больше веса гипотезе о медленном, сознательном уходе от неравенства.
3. Hodder, Çatalhöyük, the Leopard’s Tale, 98.
4. Jennings, Killing Civilization, гл. 4; Samuel Bowles и Mattia Fochesato, «The Origins of Enduring Economic Inequality», Santa Fe Institute, 31 January 2024, 29–33, https://sites.santafe.edu/~bowles/wp-content/uploads/Text-JEL-31-Jan-sent-.pdf.
5. Larsen et al., «Bioarchaeology of Neolithic Çatalhöyük».
6. Jennings, Killing Civilization, гл. 4; Lech Czerniak и Arkadiusz Marciniak, «Abandoning Çatalhöyük: Re-Shuffling, Re-Location and Migration as the Means of Mitigating Social Unease in the Late Neolithic», в 6000 sc, ред. Peter F. Biehl и Eva Rosenstock (Cambridge University Press, 2022), 136–157, https://doi.org/10.1017/9781107337640.011.
7. Justin Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State: A Re-Evaluation», Journal of Urban Archaeology, 2021, 19–21, https://doi.org/10.1484/J.JUA.5.126592; Jennings, Killing Civilization, гл. 7.
8. Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State», 19–21; Jennings, Killing Civilization, гл. 7.
9. Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State», 20–21.
10. Обзор см.: David Wengrow, «The Origins of Civic Life – A Global Perspective», Origini: Preistoria e Protostoria delle Civiltà Antiche 41, № 2 (2018): 25–44.
11. He Nu, «Taosi: An Archaeological Example of Urbanization as a Political Center in Prehistoric China», Archaeological Research in Asia 14 (2018): 21, 26, https://doi.org/10.1016/j.ara.2017.03.001.
12. Там же, 24; He Nu, «The Longshan Period Site of Taosi in Southern Shanxi Province», в A Companion to Chinese Archaeology, ред. Anne P. Underhill (Wiley, 2013), 269.
13. Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State», 22.
14. David Cheetham и Jeffrey P. Blomster, «Materializing the San Lorenzo Olmecs», в The Early Olmec and Mesoamerica, ред. Jeffrey P. Blomster и David Cheetham (Cambridge University Press, 2017), 9–36, https://doi.org/10.1017/9781316228098.002; Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State», 21–23.
15. Некоторые считают, что это могло позволить использование предплечий и даже вёсел.
16. Linda M. Nicholas и Gary M. Feinman, «The Foundation of Monte Albán, Intensification, and Growth: Coactive Processes and Joint Production», Frontiers in Political Science 4 (2022): 4–6, https://doi.org/10.3389/fpos.2022.805047.
17. Также было временное нарушение коллективного управления в 200 году н. э., когда Монте-Альбан расширялся. Оно было восстановлено в течение нескольких десятилетий; по какой именно причине – неизвестно.
18. Gary M. Feinman и Linda M. Nicholas, «After Monte Albán in the Central Valleys of Oaxaca: A Reassessment», в Beyond Collapse: Archaeological Perspectives on Resilience, Revitalization, and Transformation in Complex Societies, ред. Ronald K. Faulseit (Southern Illinois University Press, 2016), 59. Для доступного обзора Монте-Альбана см. Jennings, Killing Civilization, гл. 9.
19. Он мог быть как центром империи, так и просто чрезмерно крупным городом. Обзор дискуссий о том, был ли Теотиуакан централизованным или децентрализованным см.: Tom Froese, Carlos Gershenson и Linda R. Manzanilla, «Can Government Be Self-Organized? A Mathematical Model of the Collective Social Organization of Ancient Teotihuacan, Central Mexico», PLOS ONE 9, № 10 (2014): e109966, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0109966.
20. George L. Cowgill, Ancient Teotihuacan: Early Urbanism in Central Mexico (Cambridge University Press, 2015); Kenn Hirth, David M. Carballo и Barbara Arroyo (ред.), Teotihuacan: The World Beyond the City (Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2020). Smith et al. оценивают коэффициент Джини для Теотиуакана как 0.12 (Michael E. Smith et al., «Quantitative Measures of Wealth Inequality in Ancient Central Mexican Communities», Advances in Archaeological Practice 2, № 4 (2014): 311–323, https://doi.org/10.7183/2326-3768.2.4.XX, 321). Для сравнения, коэффициент Джини в Дании составляет около 0.35.
21. Для хороших обзоров см.: Guy Middleton, Understanding Collapse: Ancient History and Modern Myths (Cambridge University Press, 2017), 222–243; Deborah L. Nichols и Ryan H. Collins, «Episodes of the Feathered Serpent: Aztec Imperialism and Collapse», в How Worlds Collapse, ред. Miguel Centeno et al. (Routledge, 2023), https://doi.org/10.4324/9781003331384-12, 174–176. Теория восстания элит наиболее последовательно представлена в: Linda R. Manzanilla, «Cooperation and Tensions in Multiethnic Corporate Societies Using Teotihuacan, Central Mexico, as a Case Study», Proceedings of the National Academy of Sciences 112, № 30 (2015): 9210–9215, https://doi.org/10.1073/pnas.1419881112. О климатических изменениях см.: Jungjae Park, Roger Byrne и Harald Böhnel, «Late Holocene Climate Change in Central Mexico and the Decline of Teotihuacan», Annals of the American Association of Geographers 109, № 1 (2019): 104–120, https://doi.org/10.1080/24694452.2018.1488577.
22. Обзор см.: Middleton, Understanding Collapse.
23. Justin Jennings и Timothy K. Earle, «Urbanization, State Formation, and Cooperation: A Reappraisal», Current Anthropology 57, № 4 (2016): 474–493, https://doi.org/10.1086/687510.
24. John Wayne Janusek, Ancient Tiwanaku (Cambridge University Press, 2008), 191.
25. Kenny Sims, «After State Collapse: How Tumilaca Communities Developed in the Upper Moquegua Valley, Peru», в After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, ред. Glenn M. Schwartz и John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006), 114–137; Nicola Sharratt, «Collapse and Cohesion: Building Community in the Aftermath of Tiwanaku State Breakdown», World Archaeology 48, № 1 (2016): 144–163, https://doi.org/10.1080/00438243.2015.1110043; Janusek, Ancient Tiwanaku. Хорошие обзоры недавних исследований упадка на этом памятнике см.: Middleton, Understanding Collapse, 276–298; Guy D. Middleton, «Collapse Studies in Archaeology from 2012 to 2023», Journal of Archaeological Research (2024): 33–35, https://doi.org/10.1007/s10814-024-09196-4.
26. См.: Jason Nesbitt в Kemp et al., «Societal Collapse as a Powershift».
27. Обзор см.: Middleton, Understanding Collapse, 276–298. Пукара была построена вокруг террасной платформы высотой 32 метра, использовавшейся для ритуалов. Это был открытый для публики монумент. Первые признаки неравенства появляются тогда, когда часть людей пытается ограничить доступ к платформе и контролировать производство обсидиана, полихромной керамики и каменных скульптур. Поселение быстро было покинуто, и люди вернулись к автономным деревням. См.: Jennings и Earle, «Urbanization, State Formation, and Cooperation», 478; Janusek, Ancient Tiwanaku, 88–95.
28. Я исключил Таоси и Чатал-Хююк из этого графика, так как они значительно древнее и слишком растягивают временную шкалу.
29. Различия существовали: Чатал-Хююк не был городом, и его забвение заняло столетия, тогда как Тиуанако был государством, распавшимся за десятилетия.
30. Pauketat, Cahokia, 131–134; DuVal, Native Nations, гл. 1. Это также могло способствовать снижению конфликтов. Как и в большинстве более поздних империй, границы вокруг территории Кахокии становились более конфликтными, тогда как внутри самой территории насилие снижалось. Некоторые даже сравнивают это с Pax Romana – «римским миром», который обеспечивала Римская империя завоёванным народам. Однако идея Pax Cahokia в настоящее время остаётся спорной.
31. Обзор временной линии Кахокии и ключевых факторов её упадка см.: Benson, Pauketat и Cook, «Cahokia’s Boom and Bust in the Context of Climate Change»; Tainter, «Cahokia»; DuVal, Native Nations, гл. 2.
32. Следует отметить, как уже говорилось ранее, что «Голиаф» не означает «государство». Немногие утверждают, что Кахокия, хухугам, пуэбло или многочисленные насыпные поселения Миссисипской культуры стали полноценными государствами. Это не отменяет того, что они представляли собой иерархии доминирования с возрастающим неравенством, в которых правила навязывались силой.
33. Pauketat, Cahokia, гл. 10.
34. Маундвилл во многом похож на Кахокию, но с некоторыми важными отличиями. Наиболее заметное из них – отсутствие каких-либо признаков рабства, принудительного труда или человеческих жертвоприношений.
35. Vernon James Knight Jr и Vincas P. Steponaitis, «A New History of Moundville», в Archaeology of the Moundville Chiefdom (University of Alabama Press, 1998), 1–25.
36. Обзор см.: DuVal, Native Nations, гл. 1–2.
37. На финальных стадиях упадка наиболее населённые районы были вынуждены охотиться на большее количество и более разнообразные виды животных, что указывает на нехватку продовольствия.
38. О периоде упадка см.: Rebecca M. Dean, «Hunting Intensification and the Hohokam “Collapse”», Journal of Anthropological Archaeology 26, № 1 (2007): 109–132, https://doi.org/10.1016/j.jaa.2006.03.010; J. Brett Hill et al., «The “Collapse” of Cooperative Hohokam Irrigation in the Lower Salt River Valley», Journal of the Southwest 57, № 4 (2015): 609–674; DuVal, Native Nations, гл. 2.
39. David J. Hally, «The Settlement Patterns of Mississippian Chiefdoms in Northern Georgia», в Settlement Pattern Studies in the Americas: Fifty Years Since Wirth, ред. Brian R. Billman и Gary M. Feinman (Smithsonian Institution Scholarly Press, 1999), гл. 8; John H. Blitz, «Mississippian Chiefdoms and the Fission-Fusion Process», American Antiquity 64, № 4 (1999): 577–592, https://doi.org/10.2307/2694206. О модели престижа и статуса как центральных факторов индивидуальных и групповых войн в миссисипских «королевствах» см.: Karl T. Steinen, «Ambushes, Raids, and Palisades: Mississippian Warfare in the Interior Southeast», Southeastern Archaeology 11, № 2 (1992): 132–137. Об отсутствии механизмов контроля см.: Jaeweon Shin et al., «Scale and Information-Processing Thresholds in Holocene Social Evolution», Nature Communications 11 (2020): 2394, https://doi.org/10.1038/s41467-020-16035-9. В оригинальном исследовании механизмы контроля рассматриваются как «информационные процессы», такие как письменность, деньги и административная иерархия.
40. Hayden, The Power of Ritual in Prehistory; Hayden, The Power of Feasts.
41. Benson, Pauketat и Cook, «Cahokia’s Boom and Bust in the Context of Climate Change»; David P. Pompeani et al., «Severe Little Ice Age Drought in the Midcontinental United States During the Mississippian Abandonment of Cahokia», Scientific Reports 11 (2021): 13829, https://doi.org/10.1038/s41598-021-92900-x. Обзор изменений температуры на юго-западе США и преобладания более холодных и засушливых условий см.: Andrew Gillreath-Brown, R. Kyle Bocinsky и Timothy A. Kohler, «A Low-Frequency Summer Temperature Reconstruction for the United States Southwest, 3000 BC–AD 2000», The Holocene 34, № 4 (2024): 451–466, https://doi.org/10.1177/09596836231219482.
42. Washington Matthews, «Noqoilpi, the Gambler: A Navajo Myth», Journal of American Folklore 2, № 5 (1889): 89, https://doi.org/10.2307/533316. Подобно современным инвесторам, он превращал азартные игры в огромное богатство. См. также Stephen H. Lekson и Catherine M. Cameron, «The Abandonment of Chaco Canyon, the Mesa Verde Migrations, and the Reorganization of the Pueblo World», Journal of Anthropological Archaeology 14, № 2 (1995): 184–202, https://doi.org/10.1006/jaar.1995.1010. Существуют известные проблемы с устными традициями, включая неточность хронологии (например, отсутствие точных дат), вариативность рассказов и трудности интерпретации локально значимых историй внешними исследователями. Несмотря на это, растёт признание того, что устные традиции могут быть столь же надёжными и ценными, как письменные источники, если использовать их правильно. Обсуждения см.: Stephen E. Nash, «The Underestimated Reliability of Oral Histories», The Atlantic, 22 сентября 2018; James C. Scott, The Art of Not Being Governed, гл. 6.5. Устные традиции сейчас широко используются в исторических науках.
43. Joshua B. Nelson, Progressive Traditions: Identity in Cherokee Literature and Culture (University of Oklahoma Press, 2014), 132–133.
44. Lynn S. Teague, «Prehistory and the Traditions of the O’Odham and Hopi», KIVA 58, № 4 (1993): 438–442, https://doi.org/10.1080/00231940.1993.11758220.
45. Обзор эгалитарных форм распределения власти после краха см.: DuVal, Native Nations, гл. 2.
46. Я благодарен Тиму Кёлеру за то, что он выдвинул эту гипотезу во время первоначального рецензирования этой книги.
47. Blitz, «Mississippian Chiefdoms and the Fission-Fusion Process».
48. Jennings et al., «Cities, Surplus, and the State»; Jennings, Killing Civilization; Jennings и Earle, «Urbanization, State Formation, and Cooperation».
49. Christopher I. Beckwith, Empires of the Silk Road: A History of Central Eurasia from the Bronze Age to the Present (Princeton University Press, 2011).
50. Gary M. Feinman и Linda M. Nicholas, «Framing Inequality in Ancient Civilizations», в Poverty and Inequality in Early Civilizations, ред. Richard Bussman и Tobias Helms (Verlag Dr. Rudolf Habelt GmbH, 2020), 107–117, 113.
51. Dan Lawrence et al., «Long-Term Trends in Settlement Persistence in Southwest Asia: Implications for Sustainable Urbanism, Past, Present and Future», Urban Studies 62, № 3 (2023): 543–559, https://doi.org/10.1177/00420980231161245. Одна важная оговорка заключается в том, что их мера централизации и иерархии (то, что они называют «сложностью») сводится ко времени. То есть, в целом, поселения со временем становятся более неравными, иерархичными, стратифицированными и склонными к войне. Сравните Чатал-Хююк и Ассирийскую империю. Хотя это несовершенно, все же это достаточно хороший косвенный показатель, и один из немногих доступных при имеющихся данных. Это также может указывать на дополнительную причину сокращения «долговечности» – завоевание. Когда возникли первые Голиафы, они разрушали и грабили многие соседние поселения. Для оставшихся стимул покинуть эти зоны должен был быть сильным. Поэтому со временем неравные поселения могли становиться более устойчивыми, а эгалитарные – менее долговечными. Однако, несмотря на это, следует сохранять осторожность: анализ основан на фрагментарных археологических данных, в частности керамике, которая может не фиксировать перерывы в заселении длительностью в один-два века (личное сообщение Тима Кёлера).
52. Существует интересный предварительный анализ сотен поселений за 20 000 лет (на основе базы данных GINI), который предполагает, что неравенство слегка коррелирует с большей долговечностью поселений. Эта корреляция усиливается со временем по мере роста поселений. Более крупные поселения в более крупных системах также, как правило, существуют дольше. См.: Dan Lawrence et al., «Two Sides of Sustainability: Comparing Trends in Wealth Inequality and Settlement Persistence in Preindustrial Societies», Proceedings of the National Academy of Sciences (готовится к публикации). На первый взгляд это может показаться противоречащим аргументации. Однако это не так. Во-первых, это исследование охватывает гораздо более широкий временной диапазон и включает период, когда Голиафы уже сформировались и распространились. Во-вторых, сами авторы подчёркивают, что это не случай, когда неравенство прямо ведёт к большей устойчивости поселений. Скорее всего, более долговечные поселения были центрами более крупных систем извлечения ресурсов (то есть Голиафами). Со временем, по мере укрепления таких систем, эти поселения становились менее склонны к забвению. Они «поглощали» и уничтожали более мелкие эгалитарные поселения (тем самым снижая их устойчивость) и всё глубже встраивались в культуру и ландшафт. Как будет показано в части II, Голиафы часто «возрождаются» (то есть крупные центры редко полностью исчезают) и распространяются за счёт других обществ.
53. Stephen Rostain et al., «Two Thousand Years of Garden Urbanism in the Upper Amazon», Science 383, № 6679 (2024): 183–189, https://doi.org/10.1126/science.adi6317; Heiko Prümers et al., «Lidar Reveals Pre-Hispanic Low-Density Urbanism in the Bolivian Amazon», Nature 606, № 7913 (2022): 325–328, https://doi.org/10.1038/s41586-022-04780-4.
VI. Возвышение Голиафа
1. Pauline Wilson Wiessner, Akii Tumu, and Nitze Pupu, Historical Vines: Enga Networks of Exchange, Ritual and Warfare in Papua New Guinea (Smithsonian Institution Press, 1998).
2. Адаптировано по Fuller et al., ‘Convergent Evolution and Parallelism in Plant Domestication Revealed by an Expanding Archaeological Record’, fig. 1. Следует отметить, что сюда включены только археологически задокументированные случаи, а не биогеографически предполагаемые. Это не меняет основных выводов. В Восточном Тибете были одомашнены гречиха и як. Хотя там в конечном итоге возникло государство – Тибетская империя в VI–VIII вв. н. э. – это произошло уже после взаимодействия с Китаем, поэтому его обычно не относят к «первичным» государствам. В Амазонии выращивали арахис и маниок, ни один из которых не является эффективной «топливной базой» для Голиафа. В западной саванне культивировались вигна, фонио и африканский рис. Этот регион находится в непосредственной близости от западного Сахеля, а африканский рис был основным продуктом в Ghana Empire. В восточной саванне одомашнили скот и сорго. Примечательно, что одомашнивание скота способствовало формированию иерархических пастушеских обществ, а позднее – конфедераций налётчиков, известных как Sanhájah.
3. В большинстве научных работ такие государства обычно называют ‘pristine states’. Здесь используется термин «original», поскольку он более интуитивен и избегает лишних положительных коннотаций.
4. В исходной версии ‘Circumscription Theory’, предложенной Carneiro, утверждалось, что такие условия создают давление в сторону войны. Однако в последнее время это положение подвергается сомнению. См.: Zinkina, Korotayev, and Andreev, ‘Circumscription Theory of the Origins of the State’. Большинство ранних государств не имели соседей, которых можно было бы завоевать. Более сильная версия аргумента состоит в том, что у людей просто было меньше возможностей бежать от централизованной элиты. См.: Scott, Against the Grain, 150–52.
5. Разумеется, люди могли и действительно перемещались по рекам и через них. Суть в том, что география и плотность населения в целом ограничивали (хотя и не полностью предотвращали) мобильность.
6. Peter Turchin et al., ‘Disentangling the Evolutionary Drivers of Social Complexity: A Comprehensive Test of Hypotheses’, Science Advances 8, no. 25 (2022): 7–8, https://doi.org/10.1126/sciadv.abn3517.
7. Одомашнивание – это коэволюционный процесс, при котором один вид изменяет приспособленность другого, чтобы получать больше ресурсов или услуг. В случае растений это означало формирование управляемой человеком среды, в которой отбор благоприятствовал определённым культурам, особенно злакам. Процесс одомашнивания начался не в голоцене. Использование огня для приготовления пищи восходит примерно к 780 000 лет назад – за сотни тысяч лет до появления Homo sapiens. Считается, что около 25 000 лет назад исчезновение крупных млекопитающих и появление новых инструментов для собирательства изменили как среду, так и конкурентные преимущества растений. Одомашнивание не было ни намеренным, ни быстрым процессом – по крайней мере на ранних этапах. Первые изменения в злаках (например, более крупные, неосыпающиеся семена) были практически незаметны для ранних земледельцев; см.: M. D. Purugganan, ‘What Is Domestication?’, Trends in Ecology & Evolution 37, no. 8 (2022): 663–71; Allaby et al.; Zohar et al., ‘Evidence for the Cooking of Fish 780,000 Years Ago at Gesher Benot Ya’aqov, Israel’.
8. Joram Mayshar, Omer Moav, and Luigi Pascali, ‘The Origin of the State: Land Productivity or Appropriability?’, Journal of Political Economy 130, no. 4 (2022): 1091, https://doi.org/10.1086/718372.
9. Thilo R. Huning and Fabian Wahl, ‘You Reap What You Know: Appropriability and the Origin of European States’, European Journal of Political Economy 79 (2023): 102432, https://doi.org/10.1016/j.ejpoleco.2023.102432.
10. Scott, Against the Grain, 128.
11. Timothy A. Kohler et al., ‘Greater Post-Neolithic Wealth Disparities in Eurasia Than in North America and Mesoamerica’, Nature 551, no. 7682 (2017): 619–22, https://doi.org/10.1038/nature24646. Одомашнивание животных, по-видимому, было гораздо более революционным процессом: оно происходило быстрее и, вероятно, было осознанным.
12. Jared Diamond, ‘Evolution, Consequences and Future of Plant and Animal Domestication’, Nature 418, no. 6898 (2002): 700–707, https://doi.org/10.1038/nature01019; Thomas Cucchi and Benjamin Arbuckle, ‘Animal Domestication: From Distant Past to Current Development and Issues’, Animal Frontiers 11, no. 3 (2021): 6, https://doi.org/10.1093/af/vfab013. Вымирание мегафауны – например, ужасного волка, мамонта и дипротодона (по сути, 3,5-тонного вомбата высотой 1,8 метра), – вызванное как изменением климата, так и, в меньшей степени, давлением со стороны человека, также повлияло на распространение домашних животных.
13. Адаптировано по Scott, The Art of Not Being Governed, table 3. Здесь использованы оценки Scott по трудоёмкости, добавлена субъективная оценка видимости, а также уточнены его оценки сохраняемости (они переведены из категорий low/medium/high в конкретные оценки по месяцам и годам).
14. Возможно, это даже было pristine state, хотя это остаётся предметом споров. См.: H. J. M. Claessen, ‘The Emergence of Pristine States’, Social Evolution & History 15, no. 1 (2016): 25.
15. C. Leipe et al., ‘Discontinuous Spread of Millet Agriculture in Eastern Asia and Prehistoric Population Dynamics’, Science Advances 5, no. 9 (2019): 9, https://doi.org/10.1126/sciadv.aax6225.
16. Adam S. Green выдвигает наиболее сильную аргументацию в пользу эгалитарного характера Индской цивилизации в работе ‘Killing the Priest-King: Addressing Egalitarianism in the Indus Civilization’, Journal of Archaeological Research 29, no. 2 (2021): 153–202, https://doi.org/10.1007/s10814-020-09147-9.
17. Peter Frankopan, The Earth Transformed: An Untold History (Alfred A. Knopf, 2023), 93.
18. Leo von Cieusau, Akha Internal History: Marginalization and the Ethnic Alliance System (Curzon, 2011), 134.
19. Scott, The Art of Not Being Governed. Это подход, который не лишён споров. Для критики см.: Victor Lieberman, ‘A Zone of Refuge in Southeast Asia? Reconceptualizing Interior Spaces’, Journal of Global History 5, no. 2 (2010): 333–346, https://doi.org/10.1017/S1740022810000112; Jean Michaud, ‘Editorial – Zomia and Beyond’, Journal of Global History 5, no. 2 (2010): 187–214, https://doi.org/10.1017/S1740022810000057. Однако даже эти критические работы обычно высоко оценивают труд и лишь указывают на большую сложность, чем предполагает Скотт. Например, люди уходили в Зомию, спасаясь не только от государств, но и от внутренних конфликтов. Это важные уточнения аргумента Скотта, а не его опровержение.
20. О Великом Мрачном болоте и практике maroonage в дореформенный период см.: Sylviane A. Diouf, Slavery’s Exiles (New York University Press, 2014). Стоит отметить, что некоторые сообщества даже выращивали «извлекаемые» ресурсы, такие как рис. Важно понимать: каждый источник «топлива для Голиафа» подталкивает общество к структуре Голиафа, но не создаёт её автоматически. Группа, обладающая извлекаемыми ресурсами, но имеющая множество возможностей для выхода, ограниченные средства монополизации насилия и сильную эгалитарную этику, может никогда не сформировать Голиафа.
21. Angela M. Chira, Russell N. Gray, and Carlos A. Botero, ‘Geography Is Not Destiny: A Quantitative Test of Diamond's Axis of Orientation Hypothesis’, Evolutionary Human Sciences 6 (2024): e1, https://doi.org/10.1017/ehs.2023.34.
22. Mayshar, Moav, and Pascali, ‘The Origin of the State’, 1097, 1138.
23. Scott, The Art of Not Being Governed, chap. 6.
24. Это «искусство не быть управляемым» во многом напоминает современных кочевых эгалитарных охотников-собирателей. Из-за этого некоторые исследователи утверждают, что большинство таких обществ – включая эгалитарных Ju’/hoansi и центрально-африканских собирателей – на самом деле подобны народам Зомии: их образ жизни является стратегией избегания захвата государством, а не «окном» в палеолит. Например, нередко утверждается, что центрально-африканские охотники-собиратели живут в неблагоприятных регионах потому, что были вытеснены туда земледельцами банту, захватившими плодородные земли. Однако это представление ошибочно. Сопоставление генетических и археологических данных с реконструкциями климата показывает, что эти группы населяют свои территории уже около 120 000 лет. Их гены, орудия и языки имеют древнее происхождение и не являются заимствованными у банту. Более того, многие африканские эгалитарные охотники-собиратели генетически отделились от остального человечества более 100 000 лет назад. Таким образом, народы Зомии фактически воспроизводят очень древний образ жизни, который препятствовал возникновению властных структур и неравенства внутри общества. Дополнительно он оказался полезен и как способ избегать внешнего подчинения. Скептицизм по этому поводу ярко выражен Скоттом в его рецензии на Jared Diamond, The World Until Yesterday (Scott, ‘Crops, Towns, Government’, London Review of Books, 21 November 2013). Он завершает её фразой: «У нас практически нет надёжных свидетельств о мире “до вчерашнего дня”, и пока они не появятся, единственная интеллектуально честная позиция – молчать». Несмотря на признание значимости Скотта, в данном случае он, по всей видимости, ошибается. О центрально-африканских охотниках-собирателях см.: Padilla-Iglesias et al., ‘Population Interconnectivity over the Past 120,000 Years Explains Distribution and Diversity of Central African Hunter-Gatherers’; Padilla-Iglesias et al., ‘Cultural Evolution of Central African Hunter-Gatherers Reflects a Deep History of Interconnectivity’. В целом работы Camilla Padilla-Iglesias по происхождению человека считаются особенно ценными.
25. Эта идея также поддерживается археологом Bruce Trigger в его работе Understanding Early Civilizations. Он проанализировал семь ранних обществ (Египет, Месопотамия, Северный Китай, Майя, Инки, Ацтеки и Йоруба в Бенине), отметив значительное сходство их базовых социальных структур. Эволюция, о которой здесь идёт речь, обычно называется ‘macrocultural evolution’ или ‘cultural macroevolution’ – то есть эволюция культуры на уровне не отдельных групп, а крупных обществ и государств. Как правило, она обусловлена конкуренцией между группами или ‘multi-level selection’ (процессом, при котором естественный отбор действует не только на уровне генов или индивидов, но и на уровне групп). Для общего обзора см.: Russell D. Gray and Joseph Watts, ‘Cultural Macroevolution Matters’, Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 30 (2017): 7846–52. Чтобы избежать излишнего жаргона, далее используется термин «эволюция Голиафа» или иногда просто «культурная эволюция» вместо «культурная макроэволюция» (не уверен, что это так – прим. пер.).
26. То, что считалось «однодневным переходом», зависело от местности и способов передвижения войск. Дороги, лошади или суда на судоходных реках облегчали перемещение; леса, болота, топи, холмы и горы – напротив, затрудняли. Недостаток технологий или труднодоступный ландшафт увеличивали «дистанцию» между правителями и потенциальными подданными.См.: Charles S. Spencer, ‘Territorial Expansion and Primary State Formation’, Proceedings of the National Academy of Sciences 107, no. 16 (2010): 7119, https://doi.org/10.1073/pnas.1002470107. Из рассмотрения исключены случаи Moche в Перу и Indus Valley: по первым ведутся споры, можно ли считать их государством, а по вторым недостаточно данных даже о наличии иерархии. О роли географии см.: Mann, The Sources of Social Power I, chap. 4; Scott, Against the Grain, chap. 1; Scott, The Art of Not Being Governed, chap. 5.
27. О том, как культурная эволюция действует через межгрупповую конкуренцию, см.: Henrich, The Secret of Our Success, chap. 10. Сильная критика идеи о том, что рост населения стимулирует культурную эволюцию, представлена в работе K. Vaesen et al., ‘Population Size Does Not Explain Past Changes in Cultural Complexity’, Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 16 (2016): E2241–7, https://doi.org/10.1073/pnas.1520288113. Некоторые исследователи даже предполагают, что рост населения может тормозить культурную эволюцию (N. Fay et al., ‘Increasing Population Size Can Inhibit Cumulative Cultural Evolution’, Proceedings of the National Academy of Sciences 116, no. 14 (2019): 6726–31, https://doi.org/10.1073/pnas.1811413116). Однако этот вывод основан на одном небольшом эксперименте, связанном с задачей по конструированию бумажных самолётов.
28. Следует подчеркнуть, что перечисленные факторы редко проявлялись как единый пакет, и всегда существовали исключения. Как уже отмечалось, у инков была крупная империя, но отсутствовала письменность. Речь идёт о сильных, но всё же обобщённых тенденциях.
29. Christina Cheung et al., ‘Diets, Social Roles, and Geographical Origins of Sacrificial Victims at the Royal Cemetery at Yinxu, Shang China: New Evidence from Stable Carbon, Nitrogen, and Sulfur Isotope Analysis’, Journal of Anthropological Archaeology 48 (2017): 28–29, https://doi.org/10.1016/j.jaa.2017.05.006.
30. Michael Winkelman, ‘Political and Demographic-Ecological Determinants of Institutionalised Human Sacrifice’, Anthropological Forum 24, no. 1 (2014): 47, https://doi.org/10.1080/00664677.2014.860888. Дополнительным фактором является политическая организация через союзы, хотя этот аспект сложен, поскольку многие союзы формируются посредством принуждения.
31. Joseph Watts et al., ‘Ritual Human Sacrifice Promoted and Sustained the Evolution of Stratified Societies’, Nature 532, no. 7598 (2016): 228–31, https://doi.org/10.1038/nature17159.
32. Peter Turchin, Ultrasociety: How 10,000 Years of War Made Humans the Greatest Cooperators on Earth (Beresta Books, 2016).
33. David Graeber and Marshall Sahlins, On Kings (Hau Books, 2017), 181–182.
34. M. Fiskesjö, ‘On the “Raw” and the “Cooked” Barbarians of Imperial China’, Inner Asia 1, no. 2 (1999): 139–168, https://doi.org/10.1163/146481799793648004; Emma Dench, ‘Barbarian’, in the Oxford Classical Dictionary, ed. Thomas Wiedemann (Oxford University Press, 2022), https://doi.org/10.1093/acref/9780199381135.013.1051. Для более широкого обсуждения см.: Jennings, Killing Civilization.
35. О значении идеологической интеграции для формирования устойчивых государств и империй см.: Jack A. Goldstone and John F. Haldon, ‘Ancient States, Empires, and Exploitation: Problems and Perspectives’, in The Dynamics of Ancient Empires, ed. Ian Morris and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2009), 10–15, https://doi.org/10.1093/oso/9780195371581.003.0001. Мы не знаем, какие именно убеждения использовали натуфианцы для оправдания растущего неравенства, как и то, какие идеи продвигали жрецы Кахокии. При этом не все верили подобным нарративам. Во многих культурах есть свидетельства того, что рабы не считали своих хозяев «высшими», крестьяне не уважали своих господ, а подданные не верили в божественность правителей. В дореформенном Юге США, например, существовало проклятие, произносимое рабами: «Пусть смерть и болезни всегда сопутствуют им, и пусть их урожаи не множатся». Кроме того, государства не были всесильны. Ранние правители часто демонстрировали силу, но в действительности их влияние на повседневную жизнь людей было ограниченным. Их заявления о могуществе скорее свидетельствовали о слабости, чем о реальной силе. В Юго-Восточной Азии государства и империи нередко носили сезонный характер: во время муссонных дождей их власть едва распространялась за пределы дворцов. Тем не менее их влияние – особенно в сфере убеждений – постепенно усиливалось на протяжении поколений и веков. См.: James C. Scott, Domination and the Arts of Resistance (Yale University Press, 1990), 34. Упомянутое проклятие зафиксировано в работах писательницы и антрополога Zora Neale Hurston.
36. Ian Morris et al., Foragers, Farmers, and Fossil Fuels: How Human Values Evolve (Princeton University Press, 2015). Для более детального (и местами чрезмерно подробного) анализа того, как идеологии на протяжении истории оправдывали неравенство, см.: Thomas Piketty, Capital and Ideology, trans. Arthur Goldhammer (The Belknap Press of Harvard University Press, 2020).
37. Jonathan J. B. Mijs, ‘The Paradox of Inequality: Income Inequality and Belief in Meritocracy Go Hand in Hand’, Socio-Economic Review 19, no. 1 (2021): 7–35, https://doi.org/10.1093/ser/mwyo51.
38. Переход от анимизма к монотеистическим религиям рассматривается в работе Hervey C. Peoples, Pavel Duda, and Frank W. Marlowe, ‘Hunter-Gatherers and the Origins of Religion’, Human Nature 27, no. 3 (2016): 261–82, https://doi.org/10.1007/s12110-016-9260-0. Следует отметить, что эта область изучена недостаточно, однако на данный момент это наиболее убедительные имеющиеся данные. Для анализа идеи о том, что «великие правители» предшествовали «великим богам», см.: Harvey Whitehouse et al., ‘Testing the Big Gods Hypothesis With Global Historical Data: A Review and “Retake”’, Religion, Brain & Behavior 13, no. 2 (2023): 124–66, https://doi.org/10.1080/2153599X.2022.2074085.
39. Аналогичная мысль содержится у Michael Mann в The Sources of Social Power I, chap. 3.
40. A. F. J. Miller et al., ‘Gender Differences in Strength and Muscle Fiber Characteristics’, European Journal of Applied Physiology and Occupational Physiology 66, no. 3 (1993): 254–62, https://doi.org/10.1007/BF00235103. Для иллюстрации можно обратиться к мировым рекордам в силовых видах спорта: мужские рекорды в становой тяге и жиме лёжа составляют 501 кг и 355 кг соответственно, тогда как женские – 325 кг и 207,5 кг. Аналогичные различия наблюдаются в олимпийской тяжёлой атлетике, метании копья, толкании ядра и других силовых дисциплинах.
41. Схожая аргументация приводится в Nancy Lindisfarne and Jonathan Neale, Why Men? A Human History of Violence and Inequality (Hurst, 2023), chap. 9. Первичные физические различия могли усиливаться и трансформироваться в значительные социальные различия в обществах, где насилие играло ключевую роль.
42. Valerie M. Hudson, Donna Lee Bowen, and Perpetua Lynne Nielsen, The First Political Order: How Sex Shapes Governance and National Security Worldwide (Columbia University Press, 2020), chap. 2. О сходной роли патрилокальности (при меньшем акценте на насилии) см.: Anil Ananthaswamy and Kate Douglas, ‘The Origins of the Patriarchy’, New Scientist 238, no. 3174 (2018): 34–35, https://doi.org/10.1016/S0262-4079(18)30707-3.
43. Angela Saini, The Patriarchs: The Origins of Inequality (Beacon Press, 2023), 112.
44. Eric Berkowitz, Sex and Punishment: Four Thousand Years of Judging Desire (Westbourne Press, 2013), 19–21.
45. Сходную интерпретацию происхождения патриархата предлагает Alice Evans (King’s College London), указывая на три ключевых фактора: наследуемое богатство (земля, скот, зерно), завоевания со стороны мужских доминирующих культур и религию. См.: Alice Evans, ‘Ten Thousand Years of Patriarchy!’, 3 June 2022, https://www.ggd.world/p/ten-thousand-years-of-patriarchy-1.
46. Monika Karmin et al., ‘A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides with a Global Change in Culture’, Genome Research 25, no. 4 (2015): 461–462, https://doi.org/10.1101/gr.186684.114.
47. Shin et al., ‘Scale and Information-Processing Thresholds in Holocene Social Evolution’.
48. Flannery and Marcus, The Creation of Inequality, chap. 10.
49. Timothy Earle, ‘The Evolution of Chiefdoms’, Current Anthropology 30, no. 1 (1989): 87, https://doi.org/10.1086/203717. (Изначально речь шла о «chiefdoms», вождествах.)
50. Shin et al., ‘Scale and Information-Processing Thresholds in Holocene Social Evolution’. Это перекликается с тезисом историка и археолога Ian Morris (Stanford). В Why the West Rules – For Now он утверждает, что государства, достигая слишком больших размеров без соответствующих институтов, часто сталкивались со стагнацией и распадом. Он анализирует динамику имперской мощности через такие показатели, как захват энергии, обработка информации (например, письменность), урбанизация и военная сила. Morris выявляет повторяющийся паттерн: государства как на Востоке (Китай), так и на Западе (Европа и Ближний Восток) регулярно достигали «потолка» своей мощности, после чего следовал упадок. Он также предполагает, что Рим и поздняя Династия Сун достигли «жёсткого потолка» возможностей аграрных империй. См.: Ian Morris, Why the West Rules – For Now: The Patterns of History and What They Reveal About the Future (Profile Books, 2011). Концепции «эволюции Голиафа» и «проклятия Голиафа» предлагают одно из возможных объяснений этой закономерности.
VII. Проклятие Голиафа
1. Мы использовали метод, известный как «survival analysis» (анализ выживаемости). Подробнее см.: Marten Scheffer et al., ‘The Vulnerability of Aging States: A Survival Analysis Across Premodern Societies’, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, no. 48 (2023), https://doi.org/10.1073/pnas.2218834120. При этом следует учитывать ряд оговорок. Во-первых, «завершения» государств варьируются от относительно бескровных переворотов до глубоких коллапсов. Во-вторых, используемые даты основаны на общепринятых начальных и конечных точках в исторических и археологических источниках, которые нередко оспариваются. Например, когда закончилась Восточная Римская империя (Византийская): в 1453 году с падением Константинополя, в 1204 году с её разграблением крестоносцами и разделом территорий или в VII веке при масштабной утрате земель в пользу исламских халифатов? Чтобы частично учесть это, мы использовали как верхние, так и нижние оценки для начала и конца государств. О базе данных кризисов см.: Daniel Hoyer et al., ‘All Crises Are Unhappy in Their Own Way: The Role of Societal Instability in Shaping the Past’, preprint, SocArXiv, 15 February 2024, https://doi.org/10.31235/osf.io/rk4gd. Одно из предыдущих исследований 42 империй выявило иной – «безвозрастной» – паттерн смертности: вероятность краха империи одинакова как в первый год её существования, так и в сотый. См.: S. Arbesman, ‘The Life-Spans of Empires’, Historical Methods: A Journal of Quantitative and Interdisciplinary History 44, no. 3 (2011): 127–129, https://doi.org/10.1080/01615440.2011.577733. Примечательно, что эта база данных почти в восемь раз меньше MOROS и охватывает гораздо меньший временной промежуток, хотя «безвозрастной» паттерн наблюдается и у компаний, и при вымирании видов в палеонтологической летописи. О компаниях см.: M. I. G. Daepp et al., ‘The Mortality of Companies’, Journal of the Royal Society Interface 12, no. 106 (2015), https://doi.org/10.1098/rsif.2015.0120. Этот паттерн впервые был обнаружен биологом Leigh Van Valen и обычно связывается с «Red Queen Effect»: постоянная гонка адаптации к меняющейся среде и конкуренции означает, что вид (или компания) может исчезнуть из-за одной ошибки.
2. Marten Scheffer et al., ‘Loss of Resilience Preceded Transformations of Pre-Hispanic Pueblo Societies’, Proceedings of the National Academy of Sciences 118, no. 18 (2021): e2024397118, https://doi.org/10.1073/pnas.2024397118; Sean S. Downey, W. Randall Haas Jr., and Stephen J. Shennan, ‘European Neolithic Societies Showed Early Warning Signals of Population Collapse’, Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 35 (2016): 9751–9756, https://doi.org/10.1073/pnas.1602504113.
3. Обзор см.: Scheidel, The Great Leveler. Scheidel рассматривает ряд коллапсов в разные эпохи и регионах: Династия Тан, Западно-Римская империя, равнинные майя, Бронзовый век Средиземноморья, Доколумбова Америка, первый постимперский период в древнем Египте и, совсем недавно, Сомали. Исследователи неравенства расходятся во мнениях относительно мирных механизмов перераспределения богатства, но в целом согласны относительно более мрачных факторов. См.: Pim de Zwart, ‘The Global History of Inequality’, International Review of Social History 64, no. 2 (2019): 309–323. Аналогично, бывший экономист World Bank Branko Milanovic говорил о «malignant mechanisms» уравнивания – таких как гражданские конфликты, войны и эпидемии. См.: Milanovic, Global Inequality: A New Approach for the Age of Globalization (Harvard University Press, 2016). Например, роль двух мировых войн в снижении имущественного неравенства в начале XX века хорошо задокументирована: Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (The Belknap Press of Harvard University Press, 2017); Thomas Piketty and Emmanuel Saez, ‘Inequality in the Long Run’, Science 344, no. 6186 (2014): 838–843, https://doi.org/10.1126/science.1251936. Однако более поздние исследования показывают, что при природных катастрофах, таких как пандемии, выравнивание не является автоматическим результатом. Многие шоки со времён Средневековья, напротив, усиливали неравенство. Итог зависит от существующих институтов: если экономическая и политическая власть уже сконцентрированы, элиты могут использовать кризис для усиления своих позиций. См.: Bas van Bavel and Marten Scheffer, ‘Historical Effects of Shocks on Inequality: The Great Leveler Revisited’, Humanities and Social Sciences Communications 8, no. 1 (2021): Article 76, https://doi.org/10.1057/s41599-021-00763-4. При этом речь идёт о более умеренных внешних шоках.
4. Stasavage, The Decline and Rise of Democracy, chap. 1; Kohler and Smith, Ten Thousand Years of Inequality, chap. 11.
5. Это часто называют «Matthew Principle» (принцип Матфея), по Матфею 25:29: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».
6. Piketty, Capital in the Twenty-First Century; Peter Turchin, End Times: Elites, Counter-Elites, and the Path of Political Disintegration (Penguin, 2023).
7. Branko Milanovic, Peter H. Lindert, and Jeffrey G. Williamson, ‘Pre-Industrial Inequality’, Economic Journal 121, no. 551 (2011): fig. 2, https://doi.org/10.1111/j.1468-0297.2010.02403.x. Более доступное изложение см.: Max Roser, ‘How Unequal Were Pre-Industrial Societies?’, Our World in Data, 2 December 2013, https://ourworldindata.org/how-unequal-were-pre-industrial-societies.
8. Branko Milanovic, ‘How Rich Were the Rich? An Empirically Based Taxonomy of Pre-Industrial Bases of Wealth’, Explorations in Economic History 93 (2024): 101592, https://doi.org/10.1016/j.eeh.2024.101592. Оценка того, что верхний 1% владел ещё большей долей богатства, принадлежит автору. Это устойчивая тенденция как в современных странах, так и исторически: неравенство по богатству выше, чем по доходам. Причина проста – богатство (земля, золото, акции) концентрируется сильнее, чем доходы. У современных миллиардеров, таких как Илон Маск и Джефф Безос, основная часть состояния формируется за счёт владения активами, а не заработной платы.
9. В литературе по институциональной экономике это обычно описывается как различие между «inclusive institutions» и «exclusive institutions», наиболее известное благодаря работе Daron Acemoglu и James A. Robinson, Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty (Profile Books, 2013). Однако это различие, как правило, применяется к формальным структурам, таким как верховенство права, а не к более широкому набору отношений, определяющих функционирование общества. Я попытался уточнить это определение, описывая его как неравенство в различных формах власти. Для некоторых форм власти существуют чёткие метрики измерения: например, для богатства (коэффициент Джини, коэффициент Пальмы и др.) и для принятия решений (индекс V-Dem, хотя он, что важно, не охватывает компании). Для других форм – таких как контроль над информацией и насилием – хорошо разработанных измерений гораздо меньше. В идеале следовало бы иметь метрики для каждой из этих форм. Их разработка выходит за рамки данной книги, поэтому анализ проводится более обобщённо, с учётом, например, степени приватизации армии или того, насколько государство является автократическим или захваченным частными интересами. Важно отметить, что исходное допущение здесь состоит в том, что значительные различия во власти в долгосрочной перспективе, как правило, приводят к усилению извлечения (то есть несправедливого перераспределения ценности). Это достаточно надёжное предположение, если смотреть на длительную историческую перспективу: будь то патриархат, имущественное неравенство в ранних государствах или значительные различия в военных технологиях между группами – итогом чаще всего становились экстрактивные порядки.
10. Разумеется, конкретный результат будет зависеть от культурных особенностей и частных обстоятельств.
11. Alf Hornborg, ‘Imperial Metabolism: Empire as a Process of Ecologically Unequal Exchange’, в The Oxford World History of Empire, vol. I: The Imperial Experience, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), https://doi.org/10.1093/oso/9780199772360.003.0014.
12. Richard Wilkinson and Kate Pickett, The Spirit Level: Why Equality Is Better for Everyone (Penguin, 2010), а также The Inner Level: How More Equal Societies Reduce Stress, Restore Sanity and Improve Everyone’s Well-being (Allen Lane, 2018).
13. Turchin, End Times; Turchin, Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History (Beresta Books, 2016). Технически мы не знаем, какую именно роль играло обнищание населения в случае ранних Голиафов. Однако в большом числе более поздних коллапсов его влияние прослеживается (см. structural-demographic theory в главе 11 данной книги).
14. DuVal, Native Nations, chap. 2.
15. Daniel Hoyer et al., ‘Navigating Polycrisis: Long-Run Socio-Cultural Factors Shape Response to Changing Climate’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 378, no. 1889 (2023): 11, https://doi.org/10.1098/rstb.2022.0402; Daniel Kondor et al., ‘Explaining Population Booms and Busts in Mid-Holocene Europe’, preprint, SocArXiv, 11 May 2022, https://doi.org/10.31235/osf.io/c32up; Bevan et al., ‘Holocene Fluctuations in Human Population’.
16. Предварительный анализ с использованием Crisis Database показывает, что кризисы разворачиваются по-разному и не существует единого типового сценария (Hoyer et al., ‘All Crises Are Unhappy in Their Own Way’).
17. Timothy M. Fenton, ‘Climate Change and Tipping Points in Historical Collapse’, в How Worlds Collapse, под ред. Miguel Centeno et al. (Routledge, 2023), 261–281, https://doi.org/10.4324/9781003331384-17.
18. Это в определённой степени перекликается с позицией моего коллеги Tilman Hartley, который рассматривает кризисы как более склонные приводить к распаду или коллапсу в тех случаях, когда они сопровождаются большей «scarcity» (рост уязвимости вследствие снижения отдачи, о чём будет сказано далее), большим количеством шоков и более закрытыми институтами. См.: Tilman Hartley, ‘State Crisis Theory: A Systematization of Institutional, Socio-Ecological, Demographic-Structural, World-Systems, and Revolutions Research’, preprint, 18 April 2023, https://doi.org/10.32388/G2GNJR.
19. Существует соблазн рассматривать коллапс как простое следствие неудачи. Одно исследование девятнадцати случаев коллапса, включавшее шестьдесят четыре различных объяснения, показало, что 44% из них были вызваны неожиданными факторами, такими как изменения климата или внешние вторжения. Однако нарастающая уязвимость играла не меньшую роль, чем сами триггеры коллапса. См.: Joseph A. Tainter, ‘How Scholars Explain Collapse’, в How Worlds Collapse, под ред. Miguel Centeno et al. (Routledge, 2023), 32–33, https://doi.org/10.4324/9781003331384-4/scholars-explain-collapse-joseph-tainter.
20. См.: Ulf Büntgen et al., ‘Cooling and Societal Change During the Late Antique Little Ice Age from 536 to Around 660 AD’, Nature Geoscience 9 (2016): 231–236, https://doi.org/10.1038/ngeo2652; P. N. Peregrine, ‘Climate and Social Change at the Start of the Late Antique Little Ice Age’, The Holocene 30, no. 11 (2020), https://doi.org/10.1177/0959683620941079.
21. Peregrine, ‘Climate and Social Change at the Start of the Late Antique Little Ice Age’.
22. Между различными обществами существуют значительные различия: есть ли у них лидеры, какими привилегиями и властью они обладают, насколько широка их власть и насколько она распределена. Эти различия могут быть весьма резкими: например, в безлидерских политиях, таких как ранний Монте-Альбан или Теотиуакан, отсутствуют изображения элит и есть множество общественных сооружений; в то время как у Майа лидеры демонстративно прославлялись в настенных росписях, а неравенство было ярко выражено.
23. Peregrine, ‘Social Resilience to Climate Change during the Late Antique Little Ice Age’. Следует учитывать ряд оговорок. Во-первых, прокси-оценки, используемые для определения степени похолодания в различных регионах, остаются неопределёнными. Во-вторых, измерение социальных изменений – и тем более инклюзивности институтов – неизбежно является сложной и несовершенной задачей. См.: P. N. Peregrine, ‘Social Resilience to Climate-Related Disasters in Ancient Societies: A Test of Two Hypotheses’, Weather, Climate, and Society 10, no. 1 (2018): 145–161, https://doi.org/10.1175/WCAS-D-17-0052.1.
24. О социальном капитале см.: Robert D. Putnam, ‘Social Capital: Measurement and Consequences’, Isuma: Canadian Journal of Policy Research 2 (Spring 2001): 41–51. В частности, инклюзивные институты соответствуют тому, что Putnam называет «bridging capital».
25. D. K. Yoon, Jung Eun Kang, and Samuel D. Brody, ‘A Measurement of Community Disaster Resilience in Korea’, Journal of Environmental Planning and Management 59, no. 3 (2016): 436–460, https://doi.org/10.1080/09640568.2015.1016142; Katherine Hore et al., ‘People’s Participation in Disaster-Risk Reduction: Recentering Power’, Natural Hazards Review 21, no. 2 (2020), https://doi.org/10.1061/(ASCE)NH.1527-6996.0000353; D. O. Kasdan, ‘Considering Socio-Cultural Factors of Disaster Risk Management’, Disaster Prevention and Management 25, no. 4 (2016): 464–477, https://doi.org/10.1108/DPM-03-2016-0055; Ilan Kelman, Jessica Mercer, and J. C. Gaillard, The Routledge Handbook of Disaster Risk Reduction Including Climate Change Adaptation (Routledge, 2017).
26. Hore et al., ‘People’s Participation in Disaster-Risk Reduction’, 1.
27. Существует также растущее количество данных, свидетельствующих о том, что они способствуют более высокому экономическому росту. Основными сторонниками теории о том, что политическая инклюзия стимулирует экономический рост, являются Daron Acemoglu и James Robinson: см. Acemoglu and Robinson, Why Nations Fail; Acemoglu et al., ‘Democracy Does Cause Growth’, Journal of Political Economy 127, no. 1 (2019): 47–100, https://doi.org/10.1086/700936.
Недавний мета-анализ 2000 различных исследований подтверждает эту базовую идею, с оговоркой, что связь между демократией и ростом варьируется в зависимости от контекста: Marco Colagrossi, Domenico Rossignoli, and Mario A. Maggioni, ‘Does Democracy Cause Growth? A Meta-Analysis (of 2000 Regressions)’, European Journal of Political Economy 61 (2020), https://doi.org/10.1016/j.ejpoleco.2019.101824.
28. О коллективном интеллекте см.: Lu Hong and Scott E. Page, ‘Groups of Diverse Problem Solvers Can Outperform Groups of High-Ability Problem Solvers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 101, no. 46 (2004): 16385–16389, https://doi.org/10.1073/pnas.0403723101, и ‘Problem Solving by Heterogeneous Agents’, Journal of Economic Theory 97, no. 1 (2001): 123–163, https://doi.org/10.1006/jeth.2000.2709; Vicky Chuqiao Yang and Anders Sandberg, ‘Collective Intelligence as Infrastructure for Reducing Broad Global Catastrophic Risks’, Proceedings of the Stanford Existential Risks Conference 2023: 194–206, https://doi.org/10.25740/mf606ht6373. О рынках предсказаний см.: Arrow et al., ‘The Promise of Prediction Markets’, Science 320, no. 5878 (2008): 877–878, https://doi.org/10.1126/science.1157679. Для общего обзора «мудрости толпы» см.: James Surowiecki, The Wisdom of Crowds (Abacus, 2005); C. Simoiu et al., ‘Studying the “Wisdom of Crowds” at Scale’, Proceedings of the AAAI Conference on Human Computation and Crowdsourcing 7 (2019): 171–179, https://doi.org/10.1609/hcomp.v7i1.5271.
29. О суперпрогнозистах см.: Philip Tetlock and Dan Gardner, Superforecasting (Random House, 2016). О преимуществах делиберативной демократии см.: John S. Dryzek et al., ‘The Crisis of Democracy and the Science of Deliberation’, Science 363, no. 6432 (2019): 1144–1146, https://doi.org/10.1126/science.aaw2694; Landemore, Democratic Reason; Landemore, Open Democracy. О постконфликтном примирении см.: E. Ugarriza and D. Caluwaerts, Democratic Deliberation in Deeply Divided Societies: From Conflict to Common Ground (Macmillan, 2014). Для обзора недавних экспериментов в области делиберативной демократии см.: OECD, ‘Innovative Citizen Participation and New Democratic Institutions: Catching the Deliberative Wave’, https://www.oecd.org/en/publications/innovative-citizen-participation-and-new-democratic-institutions_339306da-en.html. О «horizon scanning» см.: Luke Kemp, ‘Foreseeing Extreme Technological Risk’, в Managing Extreme Technological Risk, под ред. Catherine Rhodes (Centre for the Study of Existential Risk, 2024).
30. A. Izdebski, L. Mordechai, and S. White, ‘The Social Burden of Resilience: A Historical Perspective’, Human Ecology: An Interdisciplinary Journal 46, no. 3 (2018): 291–303, https://doi.org/10.1007/s10745-018-0002-2.
VIII. Война банд
1. Мы не знаем точно, кем был Нармер. Возможно, он был тем же человеком, что и другие ранние фараоны, такие как «Menes» или «King Scorpion». Эскиз Палетки Нармера доступен через Wikimedia и загружен пользователем Maker166. См. https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Narmer-Palette.jpg. Доступно по лицензии Creative Commons Version 4.0.
2. Pauketat, Cahokia, глава 12.
Christian T. Miller и Jonathan Jones, «Firestone and the Warlord: The Untold Story of Firestone, Charles Taylor and the Tragedy of Liberia», ProPublica, 18 ноября 2014 г., www.propublica.org/article/firestone-and-the-warlord-intro.
4. Ferguson, «The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East», с. 223.
5. Katherine Hirschfeld, Gangster States (Macmillan, 2015), с. 3, https://doi.org/10.1057/9781137490292.
6. Christopher Blattman, Why We Fight: The Roots of War and the Paths to Peace (Viking, 2022), глава 9.
7. Raul Sanchez de la Sierra, «On the Origins of the State: Stationary Bandits and Taxation in Eastern Congo», Journal of Political Economy 128, № 1 (2020): с. 32, 34–37, https://doi.org/10.1086/703989.
8. Katherine Hirschfeld, «Failing States as Epidemiologic Risk Zones: Implications for Global Health Security», Health Security 15, № 3 (2017): с. 291–292, https://doi.org/10.1089/hs.2016.0077.
9. Robert I. Rotberg, State Failure and State Weakness in a Time of Terror (World Peace Foundation/Brookings Institution Press, 2003).
10. Игра слов намеренная. Hirschfeld, Gangster States.
11. Ferguson, «The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East», с. 223.
12. Hirschfeld, Gangster States.
13. Joerg Baten, Giacomo Benati и Arkadiusz Soltysiak, «Violence Trends in the Ancient Middle East between 12,000 and 400 BCE», Nature Human Behaviour 7 (2023): 2064–2073, https://doi.org/10.1038/s41562-023-01700-y. Переработано на основе рисунка 2 из статьи. Точки данных, не связанные с линиями тренда, были удалены, а две линии тренда для Турции были объединены (одна из предыдущих линий была исключена из-за малого размера выборки – всего девять наблюдений). Хотя данные местами остаются фрагментарными, это лучший набор данных, к которому у нас есть доступ. Более того, он подтверждает гораздо более широкий массив доказательств, указывающих на то, что рост насилия сопровождает возникновение и распад государств.
14. Благодарность Tim Kohler за идею «score-settling» («сведение счётов»), основанную на его предыдущих исследованиях насилия в обществах пуэбло.
15. Вероятно, это исторический максимум. Политическое расширение прав и возможностей женщин резко усилилось в XX и XXI веках, и в этот же период США осуществляли крупнейшую в истории интеграцию женщин в вооружённые силы. См. Joshua S. Goldstein, War and Gender: How Gender Shapes the War System and Vice Versa (Cambridge University Press, 2001), с. 10.
16. Hollie Nyseth Nzitatira, Jared F. Edgerton и Laura C. Frizzell, «Analyzing Participation in the 1994 Genocide in Rwanda», Journal of Peace Research 60, № 2 (2023): 291–306, https://doi.org/10.1177/00223433221075211.
17. Marvin E. Wolfgang, Robert M. Figlio и Thorsten Sellin, Delinquency in a Birth Cohort (University of Chicago Press, 1987); Nyseth Nzitatira, Edgerton и Frizzell, «Analyzing Participation in the 1994 Genocide in Rwanda».
18. Lizzie Wade, «The Wari’s Grisly Find – the Fall of a South American Empire», Science, 17 августа 2016 г., www.science.org/content/article/waris-grisly-end-fall-south-american-empire; Arkush и Tung, «Patterns of War in the Andes from the Archaic to the Late Horizon».
19. Эта выборка охватывает четыре континента и два тысячелетия, включая островные общества (Rapa Nui), крупные государственные системы (Late Bronze Age (LBA)), огромные империи (Western Roman Empire) и совокупности городов-государств (Lowland Maya).
20. Kemp et al., «Societal Collapse as a Powershift». Оценки по Майа взяты из: B. L. Turner, «The Rise and Fall of Maya Population and Agriculture, 1000 BC to Present: The Malthusian Perspective Reconsidered», в Hunger in History: Food Shortage, Poverty, and Deprivation, под ред. L. Newman (Blackwell, 1990), с. 178–211; R. L. Wilkinson, «Yellow Fever: Ecology, Epidemiology, and Role in the Collapse of the Classic Lowland Maya Civilization», Medical Anthropology 16, № 3 (1995): 269–294, https://doi.org/10.1080/01459740.1994.9966118, с. 270–284. Оценка по Rapa Nui составлена с использованием данных из главы 15.
21. О надёжности государственных данных переписи см.: J. Haldon, «Comparative State Formation: The Later Roman Empire in the Wider World», в The Oxford Handbook of Late Antiquity, под ред. S. F. Johnson (Oxford University Press, 2012), с. 1111–1147; Pinker, The Better Angels of Our Nature, с. 194; Matthew White, The Great Big Book of Horrible Things (W. W. Norton, 2012).
22. Turchin, End Times, с. 223.
23. Kemp et al., «Societal Collapse as a Powershift». Хотя эти статистические данные дают общую картину, следует помнить, что это средние значения, а последствия общественного распада резко различались в зависимости от региона. Во время падения Римской империи сам город Рим мог потерять до 95 % своего населения, однако во многих других районах численность населения оставалась стабильной.
24. Flannery и Marcus, «The Origin of War», с. 11803–11805.
25. В Месопотамии само создание вселенной было результатом акта насилия. Бог Мардук убивает хаотическую первобытную морскую богиню Тиамат (часто изображаемую в виде морского дракона), что позволяет создать человечество (а в некоторых версиях приводит к тому, что Мардук становится верховным богом). Священный акт насилия укрощает хаос и создаёт порядок. Это базовый миф, который вновь появляется во многих религиях, включая хеттскую. В нём легко заметить отголоски гоббсовского мифа: когда-то был хаос, а теперь существует мир благодаря тени железного кулака. Примечательно, однако, что Тиамат была мирной до тех пор, пока Мардук не объявил войну.
26. Steven Garfinkel, «Violence and State Power in Early Mesopotamia», в The Cambridge World History of Violence, под ред. Garrett G. Fagan и др. (Cambridge, 2020), с. 219–237, https://doi.org/10.1017/9781316341247.012, с. 219–221; Davide Nadali и др., «Representations of Violence in Ancient Mesopotamia and Syria», там же, с. 629–653, https://doi.org/10.1017/9781316341247.033, с. 633–634.
27. Наиболее спорным остаётся случай Tiwanaku. Хотя даже здесь массовое изготовление зазубренных и шипованных наконечников стрел (которые плохо подходят для охоты, но идеально приспособлены для проникновения в плоть и вызова инфекции) указывает на то, что война или, по крайней мере, принуждение также играли свою роль. См. D. Hu, «War or Peace? Assessing the Rise of the Tiwanaku State through Projectile Point Analysis», Lithics 37 (2017): 83–85.
28. О конкретных примерах исследований см.: Flannery и Marcus, The Creation of Inequality, глава 17.
29. Charles Tilly, «Reflections on the History of European State-Making», в The Formation of National States in Western Europe, под ред. Charles Tilly (Princeton University Press, 1975), с. 4.
30. L. E. Cederman и др., «War Did Make States: Revisiting the Bellicist Paradigm in Early Modern Europe», International Organization 77, № 2 (2023): 324–362, https://doi.org/10.1017/S0020818322000352, с. 324.
31. Turchin et al., «Disentangling the Evolutionary Drivers of Social Complexity»; Thomas E. Currie и др., «Duration of Agriculture and Distance from the Steppe Predict the Evolution of Large-Scale Human Societies in Afro-Eurasia», Humanities and Social Sciences Communications 7, № 1 (2020): 34, https://doi.org/10.1057/s41599-020-0516-2; Turchin, Ultrasociety. Следует отметить, что первоначально некоторые военные технологии, особенно железное оружие, приводили к большему имущественному равенству. В случае с железом это происходило просто потому, что оно было более доступным. Однако со временем небольшая элита всё же сумела монополизировать эти технологии и использовать их как основу для создания новых Голиафов.
32. Для полезного обзора статистики и источников см. Yuval Noah Harari, Nexus: A Brief History of Information Networks from the Stone Age to AI (Vintage, 2024), глава 11.
33. Scott, Against the Grain, с. 179. В On Kings, с. 5, антропологи David Graeber и Marshall Sahlins утверждают, что эти «stranger-kings» («чужеземные короли») были доминирующей и даже первоначальной формой политического устройства, хотя одновременно они заявляют, что такие формы в основном были местными изобретениями, и приводят удивительно мало доказательств в поддержку этого. Оригинальную теорию «stranger-kings» см.: Marshall Sahlins, «The Stranger-King, or, Elementary Forms of the Politics of Life», Indonesia and the Malay World 36, № 105 (2008): 177–199, https://doi.org/10.1080/13639810802267918.
34. Adam Hochschild, Bury the Chains: The British Struggle to Abolish Slavery (Pan, 2012), с. 2.
35. Seth Richardson, «Mesopotamian Slavery», в The Palgrave Handbook of Global Slavery Throughout History, под ред. Damian A. Pargas и Juliane Schiel (Springer International, 2023), с. 17–39, https://doi.org/10.1007/978-3-031-13260-5_2; J. N. Reid, «Slavery in Early Mesopotamia from Late Uruk Until the Fall of Babylon in the Longue Durée» (2014), https://ora.ox.ac.uk/objects/uuid:a693cd93-092e-4118-ae02-b9775bc2285e/files/md69d238573b3389b44745f39cc2i9dac.
36. Scott, Against the Grain; Scott, «Response», с. 719.
37. Saini, The Patriarchs, с. 112.
38. Robert D. Drennan, «Pathways from Farmers to States around the Globe», Cambridge Archaeological Journal 29, № 4 (2019): 699–702, https://doi.org/10.1017/S0959774319000374.
39. Это часто представляется как «кооперативная» версия происхождения государства. Наиболее влиятельной работой здесь является Richard E. Blanton и Lane F. Fargher, «Collective Action in the Evolution of Pre-Modern States», Social Evolution & History 8, № 2 (2009): 133–166. Авторы значительно преувеличивают свои выводы, утверждая, что это показывает, будто многие государства были результатом кооперативных усилий. Предоставление коллективных благ (включая наличие таких явлений, вроде бюрократии) – чрезвычайно низкий порог для того, чтобы считать государство созданным в коллективных целях. Особенно если эти блага в основном приносили пользу элитам. Дороги Рима строились легионерами для легионеров. Они были (по крайней мере изначально) прежде всего каналом для передачи информации и переброски войск, а не торговли или общественного транспорта.
40. Следует думать об этом скорее как о «скоординированном действии», а не о «коллективном действии», как это обычно называется. Лишь когда подобное сочетается с явными признаками более инклюзивного и демократического управления, можно говорить о подлинном коллективном действии.
41. Археологи Южной и Мезоамерики часто были наиболее активными сторонниками теории коллективного действия при объяснении происхождения государства. Недостаток «топлива для Голиафа» помогает объяснить, почему ранние государства Америки чаще демонстрировали больше координации и больше восстаний.
42. Для обзора более инклюзивных политических образований, которые предоставляли общественные блага, но в конечном счёте скатывались к олигархии, см.: Richard E. Blanton и др., «Moral Collapse and State Failure: A View From the Past», Frontiers in Political Science 2 (2020), https://doi.org/10.3389/fpos.2020.568704. Благодарность Dan Hoyer за выражение «rapacious pirate-kings» («хищные короли-пираты»).
43. Явление, при котором государства становились более демократичными, когда знали меньше информации о своих подданных, хорошо описано в работе Stasavage, The Decline and Rise of Democracy, глава 1. Аналогично Richard E. Blanton и др., «The Fiscal Economy of Good Government», Current Anthropology 62, № 1 (2021), https://doi.org/10.1086/713286, приходят к выводу, что предоставление общественных благ и более высокая координация труда («хорошее управление») обычно коррелируют (и, вероятно, вызываются) большей зависимостью государства от доходов подданных/граждан.
44. Jacob G. Hariri, «The Autocratic Legacy of Early Statehood», American Political Science Review 106, № 3 (2012): 471–494, с. 471, 489.
45. В этом и заключается скрытое преимущество иерархии доминирования: выгоду получают не только те, кто находится наверху, но и те, кто стоит на нижних ступенях, поскольку у них всё равно остаются другие, над кем можно господствовать: например, женщины в Риме, владевшие рабами, или городские жители Китая, которых кормили сельские крестьяне.
46. Даже очень долговечные эгалитарные поселения, о которых говорилось ранее, – например Дженне-Джено, – обычно со временем либо становились эксплуататорскими, либо завоёвывались соседями.
47. Bauer и др., «Can War Foster Cooperation?», Journal of Economic Perspectives 30, № 3 (2016): 249–274, https://doi.org/10.1257/jep.30.3.249, с. 270–272.
48. Julian F. Barnes, «A Nation Challenged: Proud Spirits; As Demand Soars, Flag Makers Help Bolster Nation’s Morale», New York Times, 23 сентября 2001 г., www.nytimes.com/2001/09/23/business/nation-challenged-proud-spirits-demand-soars-flag-makers-help-bolster-nation-s.html.
49. J. C. Jackson и др., «Ecological and Cultural Factors Underlying the Global Distribution of Prejudice», PLOS ONE 14, № 9 (2019): 0221953, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0221953. Следует отметить, что это не одно исследование как таковое: оно охватывает пятьдесят штатов США, сорок семь доиндустриальных исторических обществ и двадцать пять современных государств.
50. Y. Mu, S. Han и M. J. Gelfand, «The Role of Gamma Interbrain Synchrony in Social Coordination When Humans Face Territorial Threats», Social Cognitive and Affective Neuroscience 12, № 10 (2017): 1614–1623, https://doi.org/10.1093/scan/nsx093.
51. Malesevic, The Rise of Organised Brutality, глава 2.
52. Cameron Easley, «U.S. Conservatives Are Uniquely Inclined Toward Right-Wing Authoritarianism Compared to Western Peers», Morning Consult, 28 июня 2021 г., https://pro.morningconsult.com/trend-setters/global-right-wing-authoritarian-test.
53. Основополагающими работами здесь являются Bob Altemeyer, Right-Wing Authoritarianism (University of Manitoba Press, 1981), и Karen Stenner, The Authoritarian Dynamic (Cambridge University Press, 2005). Stenner подчёркивает, что это латентные черты, которые активируются только при определённых условиях, например при внешних угрозах. В целом литература по данной теме использует понятие «right-wing authoritarianism» («правый авторитаризм»), однако появляется всё больше исследований, посвящённых левому авторитаризму.
54. Danny Osborne и др., «The Psychological Causes and Societal Consequences of Authoritarianism», Nature Reviews Psychology 2 (2023): 220–232, https://doi.org/10.1038/s44159-023-00161-4, представляет собой наиболее авторитетный и современный обзор исследований авторитаризма, включая его генетические основания.
55. Hannah S. Ferguson и др., «Context-Specific Effects of Facial Dominance and Trustworthiness on Hypothetical Leadership Decisions», PLOS ONE 14, № 7 (2019): e0214261, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0214261; Daniel E. Re и др., «Facial Cues to Perceived Height Influence Leadership Choices in Simulated War and Peace Contexts», Evolutionary Psychology 11, № 1 (2013): 147470491301100, https://doi.org/10.1177/147470491301100109.
56. Для более широкого обсуждения того, как насильственные группы создают подобные «micro-solidarities» («микросолидарности»), см. Malesevic, The Rise of Organised Brutality, глава 2.
57. Ferguson, «The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East», с. 224–225.
58. Аналогичную мысль см. у Turchin, Ultrasociety, глава 8. Turchin также подчёркивает, как германцы перешли от эгалитарности к заимствованию государственных иерархий римского типа, хотя он связывает распространение иерархий доминирования скорее с их врождённой эффективностью в бою, чем с авторитарным импульсом. В этом может быть доля истины, хотя военные историки расходятся во мнениях относительно того, какой уровень децентрализации оптимален для вооружённых сил.
59. Kent A. Kiehl и Morris B. Hoffman, «The Criminal Psychopath: History, Neuroscience, Treatment, and Economics», Jurimetrics 51 (лето 2011): 355–397, https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/24944437/.
60. О базовой распространённости на уровне 1 % см.: James E. Freeman, Freya Samson и Gavan R. Palk, «Identifying the Presence of Psychopathy in the Community», APS Forensic Psychology National Conference, 4–6 августа 2011 г. (неопубликовано), https://eprints.qut.edu.au/37263/. О современном уровне среди генеральных директоров см.: Simon Croom, Katarina Fritzon и Nathan Brooks, «Personality Differences and Buyer-Supplier Relationships: Psychopathy in Executives, Gender Differences and Implications for Future Research», Journal of Purchasing and Supply Management 27, № 4 (2021): 100721, https://doi.org/10.1016/j.pursup.2021.100721. P. Babiak, C. S. Neumann и R. D. Hare, «Corporate Psychopathy: Talking the Walk», Behavioral Sciences & the Law 28, № 2 (2010): 174–193, https://doi.org/10.1002/bsl.925, с. 183, обнаружили распространённость на уровне 3,9 % среди высокопоставленных корпоративных специалистов. Karen Landay, Peter Harms и Marcus Credé, «Shall We Serve the Dark Lords? A Meta-Analytic Review of Psychopathy and Leadership», Journal of Applied Psychology 104 (2018), https://doi.org/10.1037/apl0000357, предполагают, что этот показатель может быть ниже, обнаружив положительную, но слабую связь между психопатией и руководящими позициями в метаанализе девяноста двух существующих исследований. Доступный обзор части литературы можно найти у Gardner Selby, «1 in 100 People Are Sociopaths», Politifact, 30 марта 2018 г., www.politifact.com/factchecks/2018/mar/30/michael-mccaul/michael-mccaul-says-1-100-people-sociopath/. Эти цифры в конечном счёте являются лишь приблизительными оценками. Désiré G. C. Palmen, Emile W. Kolthoff и Jan J. L. Derksen, «The Need for Domination in Psychopathic Leadership: A Clarification for the Estimated High Prevalence of Psychopathic Leaders», Aggression and Violent Behavior 61 (ноябрь–декабрь 2021): 101650, https://doi.org/10.1016/j.avb.2021.101650, предполагают, что эта связь в значительной степени обусловлена психопатической потребностью доминировать, которая лучше всего реализуется через лидерские позиции. Одной из проблем всей литературы остаётся то, что психопатия – как и все черты «тёмной триады» – находится на спектре.
61. B. N. Persson и S. O. Lilienfeld, «Social Status as One Key Indicator of Successful Psychopathy: An Initial Empirical Investigation», Personality and Individual Differences 141 (2019): 209–217, https://doi.org/10.1016/j.paid.2019.01.020.
62. Thomson и Halstead, «How Violent Was the Pre-Agricultural World?», с. 107.
63. Люди с высокими показателями по «тёмной триаде» также обычно значительно чаще демонстрируют высокий уровень social dominance orientation – показателя, отражающего стремление к власти и доминированию над другими.
64. Jeremy Hogeveen, Michael Inzlicht и Sukhvinder Obhi, «Power Changes How the Brain Responds to Others», Journal of Experimental Psychology: General 143, № 2 (2014): 755–762, https://doi.org/10.1037/a0033477.
65. Для обзора см. T. O. Tobore, «On Power and Its Corrupting Effects: The Effects of Power on Human Behavior and the Limits of Accountability Systems», Communicative & Integrative Biology 16, № 1 (2023): 2246793, https://doi.org/10.1080/19420889.2023.2246793.
66. Klaas, Corruptible, с. 102.
67. Это также относится к исследователям, которые утверждают, что государства и иерархии возникли как способ решения проблемы «scalar stress» («масштабного напряжения»). Даже если это так, подобное мало объясняет причины неравенства и авторитарных механизмов.
68. Другие называют подобные «ловушки Голиафа» multipolar traps («многополярными ловушками») – ситуациями, в которых конкуренция заставляет рациональных и преследующих собственные интересы участников прибегать к действиям, выгодным им в краткосрочной перспективе, но вредным для группы в долгосрочной.
IX. Сломанная бронза
1. Nadali et al., «Representations of Violence in Ancient Mesopotamia and Syria», 636.
2. Известна как Стела коршунов (Stele of the Vultures). См. там же, с. 634.
3. Существуют и другие проблемы с оценками территорий. Часто земли были непригодны для земледелия, размеры территорий преувеличивались письменными источниками ради восхваления правителей, а многие границы были размытыми и постоянно подвергались набегам. Тем не менее, это всё же лучшие оценки, которыми мы располагаем. Полное обсуждение проблем территориальных оценок см.: Scheidel, «The Scale of Empire: Territory, Population, Distribution»; Peter Fibiger Bang, «Empire – A World History: Anatomy and Concept, Theory and Synthesis», в The Oxford World History of Empire vol. I: The Imperial Experience, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021). https://doi.0rg/10.1093/ oso/9780199772360.003.0002.
4. Michael Mann описывал это как переход от «despotic power» («деспотической власти») к «infrastructural power» («инфраструктурной власти»). См.: Mann, The Sources of Social Power I. Это не означает, что запугивание было вытеснено администрированием. Скорее, управление стало использоваться чаще, но при этом всегда оставалось подкреплено угрозой насилия.
5. John Darwin, After Tamerlane: The Rise and Fall of Global Empires, 1400–2000 (Penguin, 2008).
6. Аналогичным образом историк Niall Ferguson однажды заметил: «значительная часть того, что мы называем историей, состоит из деяний 50–70 империй». См.: Niall Ferguson, «Empires with Expiration Dates», Foreign Policy 156 (2009): 46.
7. Michael W. Doyle, Empires (Cornell University Press, 1986), 19; Rein Taagepera, «Size and Duration of Empires Growth-Decline Curves, 3000 to 600 b.c.», Social Science Research 7, № 2 (июнь 1978): 181. https://doi.org/10.1016/0049-089X(78)90010-8. Определения различаются, но обычно сосредоточены на контроле над «суверенитетом». Taagepera рассматривает «крупные суверенные политические образования» (large sovereign political entities), тогда как Doyle говорит о «политических обществах» (political societies), которые нигде чётко не определяются. См. также определение империализма у Darwin (с. 416): «попытка навязать преобладание одного государства над другими обществами посредством включения их в свою политическую, культурную и экономическую систему». Хотя его определение империи немного отличается: «системы влияния или правления, в которых этнические, культурные или экологические границы пересекались или игнорировались». Я предпочёл использовать более простое и широкое понятие – «политические группы» (political groups) – вместо терминов вроде суверенных политий, обществ или систем. Базовая идея ядра, эксплуатирующего периферию, также занимает центральное место в концепции «галактической политии» (galactic polity) (Graeber and Sahlins, On Kings, с. 9), а также в теории мир-систем (Immanuel Maurice Wallerstein, World-Systems Analysis: An Introduction (Duke University Press, 2004)). Полезный обзор этой идеи отношений «ядро–периферия» в мир-системной теории см.: Christopher Chase-Dunn и Dmytro Khutkyy, «The Evolution of Geopolitics and Imperialism in Interpolity Systems», в The Oxford World History of Empire vol. I: The Imperial Experience, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021). https://doi.org/10.1093/oso/9780199772360.003.0004.
8. David Harvey, The New Imperialism (Oxford University Press, 2005), 1; Darwin, After Tamerlane. Представление об империи как просто одной группе, пытающейся контролировать другую, также встречается у Bang, «Empire – A World History».
9. Некоторые называют этот процесс «внутренней колонизацией» (internal colonization) – довольно бессмысленное понятие, поскольку любая империя начинается с завоевания своих соседей.
10. По поводу некоторых из этих дискуссий об определениях см.: Krishan Kumar, Empires: A Historical and Political Sociology (Polity Press, 2021), главы 1 и 4. Существуют некоторые возможные исключения, например более демократические конфедерации.
11. John F. Haldon ‘The Political Economy of Empire: “Imperial Capital” and the Formation of Central and Regional Elites’, в: The Oxford World History of Empire, т. I: The Imperial Experience, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), DOI: 10.1093/oso/9780199772360.003.0006, с. 179.
12. Оценки территории заимствованы из: Taagepera, «Size and Duration of Empires: Growth-Decline Curves, 3000 to 600 B.C.», с. 187.
13. Harvey Weiss (ред.), Megadrought and Collapse: From Early Agriculture to Angkor (Oxford University Press, 2017). Эта мегазасуха (известная как 4.2ka Megadrought, поскольку произошла примерно 4,2 тыс. лет назад) знаменует начало современной геологической эпохи, известной как «Мегхалайский век» (Meghalayan Age).
14. Dan Lawrence, Alessio Palmisano и Michelle W. de Gruchy, «Collapse and Continuity: A Multi-Proxy Reconstruction of Settlement Organization and Population Trajectories in the Northern Fertile Crescent during the 4.2kya Rapid Climate Change Event», PLOS ONE 16, № 1 (2021): e0244871, DOI: 10.1371/journal.pone.0244871.
15. Z. B. On и др., «A Bayesian Test for the 4.2 ka BP Abrupt Climatic Change Event in Southeast Europe and Southwest Asia Using Structural Time Series Analysis of Paleoclimate Data», Climatic Change 165, № 1–2 (март 2021): 7, DOI: 10.1007/s10584-021-03010-6.
16. Lisa Cooper, «The Demise and Regeneration of Bronze Age Urban Centres in the Euphrates Valley of Syria», в: After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, под ред. Glenn M. Schwartz и John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006).
17. Morris, «“Lo, Nobles Lament”»; Ellen Morris, «Ancient Egyptian Exceptionalism: Fragility, Flexibility and the Art of Not Collapsing», в: The Evolution of Fragility: Setting the Terms, под ред. Norman Yoffee (Cambridge University Press, 2019).
18. Norman Yoffee и George L. Cowgill (ред.), The Collapse of Ancient States and Civilizations (University of Arizona Press, 1991).
19. Alena Giesche и др., «Recurring Summer and Winter Droughts from 4.2–3.97 Thousand Years Ago in North India», Communications Earth & Environment 4, № 1 (2023): 103, DOI: 10.1038/s43247-023-00763-z. Переход от городов и торговли к самодостаточным деревням не был полностью безболезненным. В Harappa, одном из крупнейших поселений долины Инда, наблюдаются признаки усиления насилия, а также рост распространённости инфекционных заболеваний, таких как туберкулёз и проказа, среди оставшихся жителей. Обзор см.: Cameron A. Petrie, «Diversity, Variability, Adaptation and “Fragility” in the Indus Civilization», в: The Evolution of Fragility: Setting the Terms, под ред. Norman Yoffee (Cambridge University Press, 2019), гл. 7, с. 123.
20. Larry Neal, «Introduction», в: The Cambridge History of Capitalism, под ред. Larry Neal и Jeffrey G. Williamson (Cambridge University Press, 2014), с. 2, DOI: 10.1017/CHO9781139095099.001; Branko Milanovic, Capitalism, Alone: The Future of the System That Rules the World (The Belknap Press of Harvard University Press, 2021).
21. Michael Jursa, «Babylonia in the First Millennium BCE – Economic Growth in Times of Empire», в: The Cambridge History of Capitalism, под ред. Larry Neal и Jeffrey G. Williamson (Cambridge University Press, 2014), с. 28–33, DOI: 10.1017/CHO9781139095099.002.
22. Karl Moore и David Lewis, «The First Multinationals: Assyria circa 2000 BC», MIR: Management International Review 38, № 2 (1998): 95–107; Sophie Hardach, «The Secret Letters of History’s First-Known Businesswomen», BBC News, 14 января 2021. www.bbc.com/worklife/article/ 2021011 i-the-secret-letters-of-historys-first-businesswomen.
23. Даже вавилонские храмы и дворцы зависели от рынка: они продавали за серебро до половины своих сельскохозяйственных доходов.
24. Cline, «“Mind the Gap”», с. 101.
25. Carol Bell, «The Merchants of Ugarit: Oligarchs of the Late Bronze Age Trade in Metals?», в: Eastern Mediterranean Metallurgy and Metalwork in the Second Millennium BC: A Conference in Honour of James D. Muhly; Nicosia, 10th–11th October 2009 (Oxbow Books, 2012), с. 180–187.
26. Наиболее убедительную аргументацию центральной роли древесины см.: Roland Ennos, The Wood Age: How One Material Shaped the Whole of Human History (William Collins, 2021).
27. Eric H. Cline и Diane Cline, «Text Messages, Tablets, and Social Networks: The “Small World” of the Amarna Letters», в: There and Back Again – The Crossroads II: Proceedings of an International Conference Held in Prague, September 15–18, 2014, под ред. Jana Mynářová и др. (Charles University, Faculty of Arts, 2015), с. 17–44.
28. Эти дары перевозились купцами, торговцами и моряками, которые, несомненно, также обменивали товары первой необходимости, например зерно. Обычная практика торга и торговли считалась недостойной правителей, предпочитавших более величественную традицию обмена дарами. Мы наблюдаем подобную модель коммерческой торговли, скрытой под видом дарообмена, по всему миру. Вожди жителей Trobriand Islands в южной части Тихого океана собирались для обмена раковинными браслетами и ожерельями, тогда как экипажи, перевозившие эти предметы, занимались обменом практических товаров первой необходимости с местным населением.
29. Cline, 1177, 2-е изд., с. 75.
30. Pertev Basri и Dan Lawrence, «Wealth Inequality in the Ancient Near East: A Preliminary Assessment Using Gini Coefficients and Household Size», Cambridge Archaeological Journal 30, № 4 (2020): 701, DOI: 10.1017/S0959774320000177. Kohler и Smith, Ten Thousand Years of Inequality, гл. 1, а также Christian E. Peterson и Robert D. Drennan, «Letting the Gini out of the Bottle», в: Ten Thousand Years of Inequality: The Archaeology of Wealth Differences, под ред. Timothy A. Kohler и Michael Ernest Smith (University of Arizona Press, 2018), с. 39–66, рассматривают и обсуждают проблемы измерения неравенства на основе размеров домохозяйств.
31. Как заметила оксфордский археолог Josephine Quinn: «Вся система бронзового века производит огромное количество недовольства» (цит. по: Annalee Newitz, «The Elites Were Living High. Then Came the Fall», New York Times, 5 ноября 2020). О росте фараонов см.: Michael E. Habicht и др., «Body Height of Mummified Pharaohs Supports Historical Suggestions of Sibling Marriages», American Journal of Physical Anthropology 157, № 3 (2015): 519–525, DOI: 10.1002/ajpa.22728. О свидетельствах по микенцам, а также о взаимосвязи роста и социального неравенства в более широком контексте см.: Carles Boix и Frances Rosenbluth, «Bones of Contention: The Political Economy of Height Inequality», American Political Science Review 108, № 1 (2014): 1–22, DOI: 10.1017/S0003055413000555.
32. Cline, 1177, 2-е изд., с. 155–158.
33. David Kaniewski и Elise Van Campo, «3.2 Ka BP Megadrought and the Late Bronze Age Collapse», в: Megadrought and Collapse, под ред. Harvey Weiss (Oxford University Press, 2017), DOI: 10.1093/oso/9780199329199.003.0005.
34. Для обзора имеющихся данных см.: Cline, 1177, 2-е изд.
35. Martin Finne и др., «Late Bronze Age Climate Change and the Destruction of the Mycenaean Palace of Nestor at Pylos», PLOS ONE 12, № 12 (2017): e0189447, DOI: 10.1371/journal.pone.0189447.
36. Amos Nur и Eric H. Cline, «Poseidon’s Horses: Plate Tectonics and Earthquake Storms in the Late Bronze Age Aegean and Eastern Mediterranean», Journal of Archaeological Science 27, № 1 (2000): 43–63, DOI: 10.1006/jasc.1999.0431.
37. Там же. Бывает трудно отличить разрушения, вызванные землетрясением, от разрушений, вызванных другими факторами – например, восстанием или вторжением. Археологи обычно опираются на характерные признаки, такие как скелеты, погребённые под обрушившимися стенами, или смещённые и перекошенные колонны. См.: Cline, «“Mind the Gap”», с. 100.
38. Kemp и Cline, «Systemic Risk and Resilience in the Bronze Age», с. 214.
39. A. Bernard Knapp, Migration Myths and the End of the Bronze Age in the Eastern Mediterranean (Cambridge University Press, 2021). Guy D. Middleton, «Should I Stay or Should I Go? Mycenaeans, Migration, and Mobility in the Late Bronze Age and Early Iron Age Eastern Mediterranean», Journal of Greek Archaeology 3 (2018): 115–145, DOI: 10.32028/jga.v3i.525, представляет полезный обзор проблем, связанных с нарративом о «народах моря», и предлагает более реалистичную интерпретацию этого явления как формы адаптивной мобильности.
40. Обзор см.: Cline, 1177, 2-е изд. Иногда это принимало даже форму языкового сопротивления. Ugarit – многоязычный и космополитический торговый центр – перешёл на местный разговорный язык и собственную алфавитную клинопись. По-видимому, это было формой отторжения власти Hittite Empire, под контроль которой город ранее попал. См.: Philip J. Boyes, «Negotiating Imperialism and Resistance in Late Bronze Age Ugarit: The Rise of Alphabetic Cuneiform», Cambridge Archaeological Journal 29, № 2 (2019): 185–199, DOI: 10.1017/S0959774318000471.
41. Основано на рисунке из: Austin Crouch, «Egypt and the Bronze Age Collapse», Culture Frontier, 2023. Оригинал был существенно переработан и расширен, включая добавление оценок территориальных масштабов различных империй и регионов.
42. Cline, 1177, 2-е изд., гл. 6.
43. Эти процессы похожи на «синхронные сбои» (synchronous failures): Thomas Homer-Dixon и др., «Synchronous Failure: The Emerging Causal Architecture of Global Crisis», Ecology and Society 20, № 3 (2015): статья 6, DOI: 10.5751/ES-07681-200306. Каталитические сбои означают, что различные кризисы не просто происходят одновременно, но непосредственно усиливают и запускают друг друга. Коллапс позднего бронзового века включал оба механизма.
44. Этот термин первоначально был предложен моей коллегой Lauren Holt в статье, написанной в соавторстве со мной и несколькими другими исследователями: S. J. Beard и др., «Assessing Climate Change’s Contribution to Global Catastrophic Risk», Futures 127 (март 2021): с. 2, DOI: 10.1016/j.futures.2020.102673.
45. Kemp и Cline, «Systemic Risk and Resilience in the Bronze Age», с. 214–217. Основано на рисунке 1.
46. Igor Linkov и др., «Are Civilizations Destined to Collapse? Lessons from the Mediterranean Bronze Age», Global Environmental Change 84 (2024): 102792, DOI: 10.1016/j.gloenvcha.2023.102792.
47. Eric Cline, After 1177 B.C.: The Survival of Civilizations (Princeton University Press, 2024), с. 15–18.
48. Basri и Lawrence, «Wealth Inequality in the Ancient Near East», с. 701; Kohler и Smith, Ten Thousand Years of Inequality, гл. 1.
49. Petra M. Creamer, «Inequalities in Wealth Distribution Within Imperial Assyrian Graves», Antiquity 98, № 400 (2024): 920–935. С измерениями неравенства на основе погребального инвентаря существует ряд проблем. В частности, такие захоронения носят демонстративный (performative) характер и могут изменяться со временем под влиянием культурных норм. Creamer рассматривает и обсуждает эти потенциальные ограничения на с. 5–6.
50. Guy D. Middleton, «Mycenaean Collapse(s) c. 1200 BC», в: Collapse and Transformation: The Late Bronze Age to Early Iron Age in the Aegean, под ред. G. D. Middleton (Oxbow Books, 2020), с. 12, 18.
51. Об «исходе» (escape) из микенской Греции см.: Erika Weiberg и Martin Finne, «Resilience and Persistence of Ancient Societies in the Face of Climate Change: A Case Study from Late Bronze Age Peloponnese», World Archaeology 50, № 4 (2018): 595, DOI: 10.1080/00438243.2018.1515035. Также: Joseph Maran, «The Crisis Years? Reflections on Signs of Instability in the Last Decades of the Mycenaean Palaces», Scienze Dell’Antichità 15 (2009): 241–262. Возможно, сельское население было сильнее подвержено нападениям бандитов и грабителей в период «тёмных веков» Греции, однако на сегодняшний день это трудно доказать.
52. Raphael Greenberg, «What Collapsed in 1177?», Journal of Eastern Mediterranean Archaeology and Heritage Studies 10, № 2 (2022): 193, DOI: 10.5325/jeasmedarcherstu.10.2.0191.
53. Claudia Glatz, The Making of Empire in Bronze Age Anatolia: Hittite Sovereign Practice, Resistance, and Negotiation (Cambridge University Press, 2020), с. 299, DOI: 10.1017/9781108867436.
54. Поэт или поэты? В научной среде до сих пор сохраняются разногласия относительно того, был ли Гомер единственной исторической фигурой или же представлял собой собирательный образ, объединяющий нескольких авторов.
55. Хотя, что довольно забавно, Гомер в своих мифах в значительной степени идеализировал и прославлял эпоху позднего бронзового века.
56. Ian Morris, «The Collapse and Regeneration of Complex Society in Greece, 1500–500 BCE», в: After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, под ред. Glenn M. Schwartz и John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006), с. 72–85. Нельзя утверждать, что коллапс напрямую привёл к возникновению афинской демократии (между этими событиями прошло несколько столетий), однако представляется крайне маловероятным, что последнее стало бы возможным без первого.
57. V. Gordon Childe, The Prehistory of European Society (Spokesman, 2009). Более подробный анализ взаимосвязи между технологическими изменениями и производством в эпохи «тёмных веков» см.: Chris Harman, A People’s History of the World: From the Stone Age to the New Millennium (Verso, 2017).
58. Как заметил археолог William Dever, говоря о Ханаане после коллапса бронзового века: «Возможно, важнейший вывод о “тёмном веке” состоит в том, что он не был ничем подобным». См.: W. G. Dever, «The Late Bronze – Early Iron I Horizon in Syria-Palestine: Egyptians, Canaanites, “Sea Peoples,” and Proto-Israelites», в: The Crisis Years: The 11th Century B.C., под ред. W. A. Ward и M. S. Joukowsky (Kendall/Hunt, 1992); Cline, 1177, 2-е изд.
X. Расколотый обсидиан
1. Marcello A. Canuto et al., “Ancient Lowland Maya Complexity as Revealed by Airborne Laser Scanning of Northern Guatemala,” Science 361, no. 6409 (2018): 1, https://doi.org/10.1126/science.aau0137
2. Luke Auld-Thomas et al., “Running out of empty space: environmental lidar and the crowded ancient landscape of Campeche, Mexico,” Antiquity 98, no. 401 (2024): 1340–58. https://doi.org/10.15184/aqy.2024.148
3. Joyce Marcus, “Political Fluctuations in Mesoamerica,” National Geographic Research and Exploration 8, no. 4 (1992): 406–9.
4. Фраза «Gone with the wind» (унесён ветром) происходит из: Michael D. Coe, The Maya (Thames & Hudson, 2005), 162. О тематическом исследовании Канкуэна см.: Arthur A. Demarest et al., “Economy, Exchange, and Power: New Evidence from the Late Classic Maya Port City of Cancuen,” Ancient Mesoamerica 25, no. 1 (2014): 210. https://doi.org/10.1017/S0956536114000121. Общий обзор коллапса в разных городах и царствах см. в: Arthur Andrew Demarest, Prudence M. Rice, and Don S. Rice, The Terminal Classic in the Maya Lowlands: Collapse, Transition, and Transformation (University Press of Colorado, 2005). Storey and Storey, Rome and the Classic Maya, гл. 4, 5 и 6 дают представление о коллапсе майя как о связанной системе.
5. Tobias Braun et al., “Decline in seasonal predictability potentially destabilized Classic Maya societies,” Communications Earth & Environment 4, no. 1 (2023): 82, https://doi.org/10.1038/s43247-023-00717-5 предоставляют самые последние данные о снижении предсказуемости осадков. Shanti Morell-Hart, Lydie Dussol, and Scott L. Fedick, “Agriculture in the Ancient Maya Lowlands (Part 1): Paleoethnobotanical Residues and New Perspectives on Plant Management,” Journal of Archaeological Research 31, no. 4 (2023): 593–5 освещают удивительно разнообразный и устойчивый характер производства продовольствия майя. Нюансированные оценки влияния засухи и её взаимодействия с политическими движущими силами коллапса см. в: Peter M. J. Douglas et al., “Impacts of Climate Change on the Collapse of Lowland Maya Civilization,” Annual Review of Earth and Planetary Sciences 44, no. 1 (2016): 613–45 https://doi.org/10.1146/annurev-earth-060115-012512. B. L. Turner and Jeremy A. Sabloff, “Classic Period collapse of the Central Maya Lowlands: Insights about human–environment relationships for sustainability,” Proceedings of the National Academy of Sciences 109, no. 35 (2012): 13908–14 https://doi.org/10.1073/pnas.1210106109. Arthur A. Demarest, “The Classic Maya Collapse, Water, and Economic Change in Mesoamerica: Critique and Alternatives from the ‘Wet Zone’,” in The Great Maya Droughts in Cultural Context, ed. G. Iannone (University Press of Colorado, 2014), 177–206 излагает, как коллапс Петена, судя по всему, предшествовал засухе. Нюансированный обзор археологии периода коллапса и особенно гипотезы засухи см. в: Guy D. Middleton, “Collapse Studies in Archaeology from 2012 to 2023,” 30–33.
6. Краткое изложение см. в: Douglas et al., “Impacts of Climate Change on the Collapse of Lowland Maya Civilization,” 636.
7. Petrie, “Diversity, Variability, Adaptation and ‘Fragility’ in the Indus Civilization.”
8. John Haldon et al., “SDG 13 – How Societies Succeeded or Failed to Respond to Environmental Disruption,” in Before the UN Sustainable Development Goals: A Historical Companion, ed. M. Gutmann (Oxford Scholarship Online, 2022), 385–424. https://doi.org/10.1093/oso/9780192848758.003.0014. Joseph A. Tainter, “Archaeology of Overshoot and Collapse,” Annual Review of Anthropology 35, no. 1 (2006): 59–74. https://doi.org/10.1146/annurev.anthro.35.081705.123136. Guy D. Middleton, “Nothing Lasts Forever: Environmental Discourses on the Collapse of Past Societies,” Journal of Archaeological Research 20, no. 3 (2012): 257–307 https://doi.org/10.1007/s10814-011-9054-1. John Haldon et al., “Demystifying Collapse: Climate, Environment, and Social Agency in Pre-Modern Societies,” Millennium 17, no. 1 (2020): 1–33 https://doi.org/10.1515/mill-2020-0002.
9. Tainter, “Archaeology of Overshoot and Collapse.”
10. K. W. Butzer, “Collapse, Environment, and Society,” Proceedings of the National Academy of Sciences 109, no. 10 (2012): 3632–39. https://doi.org/10.1073/pnas.1114845109, 3634–36.
11. Благодарность Мэрилин Мэссон за это замечание и за её бесценные комментарии и помощь с этой главой.
12. Urszula Strawinska-Zanko et al., “Capital in the First Century: The Evolution of Inequality in Ancient Maya Society,” in Mathematical Modeling of Social Relationships, ed. Urszula Strawinska-Zanko and Larry S. Liebovitch (Springer International, 2018), 161–92 https://doi.org/10.1007/978-3-319-76765-9_9.
13. Amy E. Thompson, Gary M. Feinman, and Keith M. Prüfer, “Assessing Classic Maya Multi-Scalar Household Inequality in Southern Belize,” ed. Jacob Freeman, PLOS ONE 16, no. 3 (2021): e0248169 https://doi.org/10.1371/journal.pone.0248169.
14. Turner and Sabloff, “Classic Period Collapse of the Central Maya Lowlands.”
15. David M. Pendergast, “Stability through Change: Lamanai, Belize, from the Ninth to the Seventeenth Century,” in Late Lowland Maya Civilization: Classic to Postclassic, ed. Jeremy A. Sabloff and E. Wyllys Andrew (SAR Press, 1986), 223–49.
16. Полный обзор восстановления населения и политической структуры майя см. в: Marilyn A. Masson et al., “Postclassic Maya Population Recovery and Rural Resilience in the Aftermath of Collapse in Northern Yucatan,” Journal of Anthropological Archaeology 76 (2024): 101610 https://doi.org/10.1016/j.jaa.2024.101610. Как и в случае с поздним бронзовым веком, коллапс и восстановление существенно различались в зависимости от региона.
17. Douglas J. Kennett et al., “Drought-Induced Civil Conflict Among the Ancient Maya,” Nature Communications 13, no. 1 (2022): 3911 https://doi.org/10.1038/s41467-022-31522-x.
18. Некоторые утверждали, что это было отчасти отвержением автократии в пользу более демократичных устройств. См.: Diane Z. Chase and Arlen E. Chase, “Framing the Maya Collapse: Continuity, Discontinuity, Method, and Practice in the Classic to Postclassic Southern Maya Lowlands,” in After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, ed. Glenn M. Schwartz and John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006), 168–88. Возможно, это преувеличение, учитывая, что новые правители переняли многие символы и практики южных равнинных священных владык. О преемственности практик в постклассический период см.: Marilyn A. Masson, “Postclassic and Contact-Period Maya Rulership,” in Faces of Rulership in the Maya Region, ed. Patricia A. McAnany (Harvard University Press, 2025).
19. Marilyn A. Masson, “The ‘Othering’ of Maya Political Economies,” Archaeological Papers of the American Anthropological Association 32, no. 1 (2021): 109–27 https://doi.org/10.1111/apaa.12147.
20. Двумя потенциальными исключениями являются письменность долины Инда и письменность ронго-ронго острова Пасхи, хотя вопрос о том, являются ли они оригинальными системами письма, вызывает серьёзные споры.
21. Stephen Houston, John Baines, and Jerrold Cooper, “Last Writing: Script Obsolescence in Egypt, Mesopotamia, and Mesoamerica,” Comparative Studies in Society and History 45, no. 3 (2003): 432 https://doi.org/10.1017/S0010417503000227.
22. Там же. Для рисунка 27: иконки гадальных костей династии Шан и месопотамской клинописи являются стилизованными репликами и поэтому могут не быть идеальными знаками. Иконки ольмекских иероглифов взяты с Викисклада, автор Madmanzooi. См.: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:San_Andreas_Cylinder_Seal_Print_1.svg. Опубликовано под лицензией Creative Commons License Version 4.0. Иконки египетских иероглифов взяты с Викисклада, автор Riccardo.mebere. См.: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Hieroglyph_brain.org. Опубликовано под лицензией Creative Commons License Version 4.0.
23. James T. Hooker, Linear B: An Introduction (Bristol Classical Press, 1980); Houston, Baines, and Cooper, “Last Writing.”
24. Ещё один пример того, как торговые узкие места служат источником ресурсов, доступных для грабежа, подобно набатеям, упомянутым в главе 3. Karl W. Butzer, “Rise and Fall of Axum, Ethiopia: A Geo-Archaeological Interpretation,” American Antiquity 46, no. 3 (1981): 471–95. https://doi.org/10.2307/280596, 489–92.
26. Там же. Gianfrancesco Lusini, “The Decline and Collapse of the Kingdom of Aksum (6th–7th ce): An Environmental Disaster or the End of a Political Process?,” in The End of Empires, ed. Michael Gehler, Robert Rollinger, and Philipp Strobl (Wiesbaden: Springer Fachmedien Wiesbaden, 2022), 321–36. https://doi.org/10.1007/978-3-658-36876-0_15. Скотоводы на его границах, с которых он ранее взимал дань, также обратились против него.
27. О численности армии см.:) David C. Conrad, Empires of Medieval West Africa: Ghana, Mali, and Songhay, rev. edn (Chelsea House, 2010), 71. О неясности относительно распада Империи Гана см.: Nikolas Gestrich, “The Empire of Ghana” (Oxford Research Encyclopedias, 2019). https://doi.org/10.1093/acrefore/9780190277734.013.396
28. Madina Ly-Tall, “The Decline of the Mali Empire,” in General History of Africa IV: Africa from the Twelfth to the Sixteenth Century, ed. D. T. Niane (UNESCO/Heinemann, 1984), 172–86, 173–74.
29. Margaret Shinnie, Ancient African Kingdoms (Edward Arnold, 1968), 85.
30. Ibiang Oden Ewa, “Pre-Colonial West Africa: The Fall of Songhai Empire Revisited,” Journal of the Historical Society of Nigeria 26 (2017): 1–24, 20. www.jstor.org/stable/48562076
31. Там же. Для более увлекательного обзора возвышения и падения Ганы, Мали и Сонгая прочитайте:) Paul Cooper, Fall of Civilizations: Stories of Greatness and Decline (Duckworth, 2024), гл. 11.
32. Tobias Hagmann and Markus V. Hoehne, “Failures of the State Failure Debate: Evidence from the Somali Territories,” Journal of International Development 21, no. 1 (2009): 53. https://doi.org/10.1002/jid.1482
33. Некоторые даже предполагают, что не следует рассматривать такие случаи, как равнинные майя или поздний бронзовый век, как единичные коллапсы. Скорее, это просто последовательность различных государственных кризисов и катастроф, разворачивающихся на протяжении столетий. Падение каждого города – такого как Тикаль и Угарит – и каждого государства имело свой уникальный контекст и траекторию. Этот тезис наиболее убедительно излагает археолог Гай Миддлтон: см.: Guy Middleton, “Do Civilisations Collapse?,” Aeon, 16 November 2017. https://aeon.co/essays/what-the-idea-of-civilisational-collapse-says-about-history. Такие случаи, как равнинные майя и поздний бронзовый век, разумеется, могут быть и тем и другим. Существовали цепи многочисленных катастроф и государственных неудач с течением времени, но они также были связаны между собой. Многие города-государства майя были уничтожены конкурентами и соседями, но они также реагировали на общий вызов засухи. То же самое относится и к позднему бронзовому веку. Падение торгового центра Угарит имело последствия для всего Средиземноморья. Мы видим это даже в африканских случаях. Подъём португальского судоходства подорвал торговлю золотом империи Сонгай, точно так же как войны между византийцами и персами или экспансия халифата обескровили Аксумскую империю. Для майя и позднего бронзового века последствия распространялись каскадом и усиливались, приводя к краху более широкой экономической и культурной системы. Нет причин игнорировать эти связи или предполагать, что более широкий системный коллапс был просто совпадением.
XI. Взлет и падение китайского Голиафа
1. Это время децентрализации (770–481 гг. до н.э.) стало известно как период Весны и Осени.
2. В 771 г. до н.э. пастушеские племена цюаньжунов (тибето-бирманская группа) разрушили столицу Чжоу Хаоцзин (близ современного Сианя) и убили царя Ю. Чжоу перенесли столицу на восток, создав династию Восточная Чжоу (предыдущее правление стало известно как Западная Чжоу). К несчастью для Чжоу, потеря столицы подорвала их власть, и их феодальные правители начали действовать всё более независимо: заключали собственные союзы и объявляли друг другу войны.
3. Это была не только тактика Цинь: Афинская империя практиковала подобные массовые казни, как и другие.
4. Victoria Tin-bor Hui, «Genocide, Extermination and Mass Killing in Chinese History», в The Cambridge World History of Genocide, vol. I: Genocide in the Ancient, Medieval and Premodern Worlds, под ред. Ben Kiernan, T. M. Lemos, и Tristan S. Taylor (Cambridge University Press, 2023), 289–93, https://doi.org/10.1017/9781108655989.017.
5. Fernanda Pirie, *The Rule of Laws: A 4,000-Year Quest to Order the World* (Profile Books, 2021). И легизм, и конфуцианство были прямыми реакциями на хаос своего времени. Шан Ян (390–338 гг. до н.э.) и Хань Фэй (280–233 гг. до н.э.), два самых видных философа-легиста, отстаивали строгую, основанную на наказаниях версию закона в сочетании с сильным правительством и жесткой бюрократией. Это была стратегия, направленная на восстановление имперского контроля – стратегия, которую некоторые считают сильно повлиявшей на централизованный подход современного Китая. Это была философия, придерживавшаяся мрачного взгляда на человека, удивительно похожего на гоббсовское мировоззрение. Конфуцианство же, напротив, подчеркивало обязанности правителей по отношению к управляемым и выступало против кодифицированного закона. Конфуций (551–479 гг. до н.э.) стремился создать образец для восстановления политического порядка.
6. Mark Edward Lewis et al., «The First East Asian Empires: Qin and Han», в The Oxford World History of Empire, vol. I: The Imperial Experience, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly, и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), 218–20, https://doi.org/10.1093/oso/9780197532768.003.0008. Он принял титул «Хуан-ди». Это был ключевой лингвистический сдвиг. Прежние правители называли себя ван, что приблизительно переводится как «царь». Ди относилось к мифическим, героическим мудрецам, которые первыми создали «цивилизацию», и раньше использовалось для обозначения верховных богов при Шан. Император также начал ритуалы Фэн и Шань, в ходе которых он восходил на гору Тай, чтобы общаться с богами и стать бессмертным. Он поручил философам создать новый космический цикл на основе старого календаря, который оправдывал его притязания на трон.
7. Там же, 220–23. Чаще всего причиной строительства стены называют защиту от захватчиков, но Оуэн Латтимор предполагает, что удержание своенравных крестьян в узде Цинь было еще одной важной мотивацией. См. Owen Lattimore, «The Frontier in History», в его Studies in Frontier History: Collected Papers, 1929–58 (Oxford University Press, 1962), 476–81.
8. Lewis et al., «The First East Asian Empires», 223.
9. Этот процесс накопления элитных сокровищ был ненадолго прерван восстанием Ван Мана (9–23 гг. н.э.). Восстание, судя по всему, было спровоцировано разливом Хуанхэ, а последовавшие голод и бедствия подорвали и без того шаткое правление императора. Хотя в китайской истории его обычно запоминают как злодея, Ван Ман был конфуцианским социальным реформатором, который отменил рабство и перераспределил землю более справедливо. Его прогрессивные действия создали ему врагов. Вскоре он был свергнут и убит во время восстаний, раздутых недовольными элитами. Tristram R. Kidder et al., «New Perspectives on the Collapse and Regeneration of the Han Dynasty», в Beyond Collapse: Archaeological Perspectives on Resilience, Revitalization, and Transformation in Complex Societies, под ред. Ronald K. Faulseit (Southern Illinois University Press, 2016), 70–88.
10. Scheidel, The Great Leveler, глава 2; Scheidel, «The End of "Peak Empire"».
11. Общая история в этой главе опирается на Lewis et al., «The First East Asian Empires», в The Oxford World History of Empire, vol. II: The History of Empires, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly, и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), https://doi.org/10.1093/oso/9780197532768.001.0001. Данное конкретное изложение коллапса Хань и Цзинь лучше всего выражено в Scheidel, «The End of "Peak Empire"».
12. Период между Тан и Сун – это время без единой империи. Обычно он называется периодом Пяти династий и Десяти царств. Он закончился в 979 г. н.э., когда Сун разгромили своих конкурентов и восстановили единую империю.
13. Заметными исключениями являются период Сражающихся царств и конец династии Тан, который привел к битвам периода Пяти династий и Десяти царств.
14. Yuhua Wang, The Rise and Fall of Imperial China: The Social Origins of State Development (Princeton University Press, 2022), главы 3 и 5; Yuhua Wang, «The Curse of Long-Ruling Autocrats», 18 января 2023, https://press.princeton.edu/ideas/the-curse-of-long-ruling-autocrats.
15. Мародёры постоянно угрожали и тревожили северные границы Китая, что привело к тому, что даже Хань платили им дань, пытаясь избежать конфронтации.
16. Wang, The Rise and Fall of Imperial China.
17. Georg Orlandi et al., «Structural-Demographic Analysis of the Qing Dynasty (1644–1912) Collapse in China», PLOS ONE 18, no. 8 (2023): e0289748, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0289748.
18. Wang, The Rise and Fall of Imperial China, глава 2; Chaochao Gao et al., «Volcanic Climate Impacts Can Act as Ultimate and Proximate Causes of Chinese Dynastic Collapse», Communications Earth & Environment 2, no. 1 (2021): 234, https://doi.org/10.1038/s43247-021-00284-7. О некоторых разумных предостережениях относительно принятия климатической корреляции за причинность см. Dagomar Degroot et al., «Towards a Rigorous Understanding of Societal Responses to Climate Change», Nature 591, no. 7851 (2021): 539–50, https://doi.org/10.1038/s41586-021-03190-2; Dagomar Degroot et al., «The History of Climate and Society: A Review of the Influence of Climate Change on the Human Past», Environmental Research Letters 17, no. 10 (2022): 103001, https://doi.org/10.1088/1748-9326/ac8faa.
19. Hoyer et al., «Navigating Polycrisis».
20. Это не так очевидно в ранее обсуждавшихся случаях, включая системные коллапсы позднего бронзового века и равнинных майя, из-за меньшего количества доступных письменных источников и документации, но нет оснований подозревать, что этот фактор отсутствовал.
21. В данной картине существует ограниченное число элитных позиций, и конкуренция становится проблемой, как только все они заняты. Подобно игре в музыкальные стулья (или, лучше сказать, музыкальные троны), те, кто остался без места, становятся разочарованными соискателями элитного статуса, готовыми перевернуть статус-кво ради достижения власти. При всей важности этой теории, у нее есть некоторые нюансы и небольшие проблемы. Во-первых, многие из явно разочарованных элит происходят из весьма привилегированных слоев (см. примеры Дональда Трампа и Такера Карлсона ниже, а также многих зачинщиков восстаний на протяжении китайской истории). Обычно они возмущены тем, что не могут преобразовать одну форму власти в другую (например, из миллиардера в политика), или потому что они были публично унижены или лишены статуса (как неудачливые бюрократы Китая или, опять же, Трамп и Карлсон). Во-вторых, элитные позиции не всегда четко ограничены по количеству. Нет предела тому, сколько людей могут быть богатыми в любом обществе. Это было большей проблемой в досовременных государствах и в определенных сферах (например, в правительстве). В-третьих, у многих соискателей элитного статуса явно ненасытный голод по статусу. Трамп – миллиардер, его имя начертано на небоскребах, и он, пожалуй, самый известный человек в мире. Однако он все еще яростно борется за власть. Очевидно, что достижения высокого поста ему было недостаточно. Для самых амбициозных статус – это бесконечный ресурс, и получить одно место в игре на музыкальных тронах никогда не будет достаточно. Скорее, чем говорить о «контрэлитах», порожденных перепроизводством элит, лучше рассматривать это как разогрев конкуренции за статус по мере увеличения числа игроков, насыщения элитных позиций и роста размера приза.
22. Этот процесс нарастания элитной конкуренции является частью «структурно-демографической теории». Теория была впервые разработана демографом Джеком Голдстоуном. Голдстоун помог создать «Целевую группу по политической нестабильности» (Political Instability Task Force) США, которая использовала структурные модели, ориентированные на элитную конкуренцию, чтобы предсказывать, какие государства падут следующими. Для обзора см. Peter Turchin, War and Peace and War: The Rise and Fall of Empires (Penguin, 2007); Turchin, End Times; Peter Turchin and Sergey A. Nefedov, Secular Cycles (Princeton University Press, 2009). Питер Турчин, главный разработчик структурно-демографической теории, сейчас предупреждает, что США вступают в фазу обостренной элитной конкуренции и кризиса: Peter Turchin, «Political Instability May Be a Contributor in the Coming Decade», Nature 463, no. 7281 (2010): 608, https://doi.org/10.1038/463608a.
23. О встрече с Джоном Стюартом как поворотном моменте для Карлсона см. Devin Gordon, «What Happened to Jon Stewart?», The Atlantic, 21 апреля 2022, www.theatlantic.com/culture/archive/2022/04/the-problem-with-jon-stewart-tucker-carlson/629608/. Расчет того, что Трамп стал миллионером в возрасте восьми лет, взят из Ross Buettner, Susan Craig, и David Barstow, «11 Takeaways From The Times’s Investigation Into Trump’s Wealth», New York Times, 2 октября 2018, www.nytimes.com/2018/10/02/us/politics/donald-trump-wealth-fred-trump.html.
24. Примечательно, что даже конкуренция за бюрократические должности в Китае и других странах обычно велась среди богатых или выше-среднего класса семей. Те, кому не удавалось преобразовать свое богатство в другие формы власти или получить больше статуса, восставали.
25. Butzer, «Collapse, Environment, and Society», 3638. Существует историографическая проблема: позднейшие режимы часто имели веские причины называть своих предшественников коррумпированными. Так их переворот или восстание получали оправдание. Тем не менее, и повторяемость, и реальные свидетельства уклонения от налогов и роста состояний государственных чиновников, и современная связь между коррупцией и неравенством – все это должно убедить нас, что это реальный феномен.
26. Laura Policardo и Edgar J. Sanchez Carrera, «Corruption Causes Inequality, or Is It the Other Way Around? An Empirical Investigation for a Panel of Countries», Economic Analysis and Policy 59 (2018): 92–102, https://doi.org/10.1016/j.eap.2018.05.001; Jong-Sung You и Sanjeev Khagram, «A Comparative Study of Inequality and Corruption», American Sociological Review 70, no. 1 (2005): 136–57, https://doi.org/10.1177/000312240507000107.
27. Scheidel, The Great Leveler, 134.
28. Из версии Базы данных кризисов, предоставленной Дэном Хойером в августе 2024 года.
29. Разумеется, есть исключения. Династия Юань – режим монгольских завоевателей – переняла многие структуры предыдущих китайских династий, но отстранила значительную часть прежней интеллигенции от ключевых должностей.
30. John Haldon et al., «Lessons from the Past, Policies for the Future: Resilience and Sustainability in Past Crises», Environment Systems and Decisions 40, no. 2 (2020): 295, https://doi.org/10.1007/s10669-020-09778-9.
31. Разумеется, здесь есть некоторая доля нюансов. Потребовалось три столетия после коллапса Хань, чтобы произошло воссоединение при Суй/Тан.
32. Здесь есть некоторые оговорки. Более сложные виды оружия нелегко воспроизвести. Как мы увидим в следующих главах, такие группы, как инуиты, утратили технологии (например, изготовление каяков). Однако это обычно происходит лишь с небольшими изолированными группами.
33. Analabha Basu, Neeta Sarkar-Roy, и Partha P. Majumder, «Genomic Reconstruction of the History of Extant Populations of India Reveals Five Distinct Ancestral Components and a Complex Structure», Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 6 (2016): 1594–9, https://doi.org/10.1073/pnas.1513197113.
34. Catherine E. Bolten и Richard ‘Drew’ Marcantonio, «Usurious Strangers and "a Better Tomorrow": Agricultural Loans, Education, and the "Poverty Trap" in Rural Sierra Leone», Economic Anthropology 10, no. 1 (2023): 77 и 87, https://doi.org/10.1002/sea2.12256.
35. Bennet Bronson, «Patterns of Political Regeneration in Southeast and East Asia», в After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, под ред. Glenn M. Schwartz и John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006), 144. См. также Scheidel, Escape from Rome, глава 9.
36. Там же, глава 8. О некоторых нюансах и критике см. Peter Turchin, «The Great Escape: A Review Essay on Escape from Rome: The Failure of Empire and the Road to Prosperity by Walter Scheidel», Cliodynamics: The Journal of Quantitative History and Cultural Evolution 11, no. 2 (2021): 78–81, https://doi.org/10.21237/C7clio11251633.
XII. Падение Рима
1. О численности населения см. Morris, The Measure of Civilization, 147–8, табл. 4.1, и 155–6, табл. 4.2. О территориальной протяжённости см. Rein Taagepera, «Size and Duration of Empires: Growth-Decline Curves, 600 B.C. to 600 A.D.», Social Science History 3, № 3 (1979): 115–38, https://doi.org/10.1017/S014555320002294X. Площадь ЕС ближе к 4,2 млн км². Имейте в виду, что подобные территориальные оценки проблематичны. Часто империя заявляла права на территорию, даже если её контроль был шатким и фактически ограничивался одним гарнизоном. Тем не менее, территория Рима была исключительно большой. Общие обзоры истории Рима, на которые я опираюсь: Scheidel, Escape from Rome; Bang, «The Roman Empire»; Walter Scheidel, «Ancient Mediterranean City-State Empires: Athens, Carthage, Early Rome», в The Oxford World History of Empire, том II: The History of Empires, под ред. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly и Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), 137–58, https://doi.org/10.1093/oso/9780197532768.003.0005. Рим также был исключительно большим по населению. Хотя оценки затруднительны, в период расцвета Римская империя могла управлять между четвертью и третью населения мира. Ни одна другая империя не правила большей долей человечества (Британская империя охватывала лишь около пятой части мирового населения).
2. Согласно одному вирусному мему 2023 года, большинство мужчин, видимо, до сих пор размышляют о Риме несколько раз в неделю. «The Roman Empire: Why Men Just Can’t Stop Thinking about It», Guardian, 19 сентября 2023 г., www.theguardian.com/lifeandstyle/2023/sep/19/the-roman-empire-why-men-just-cant-stop-thinking-about-it. Признаюсь, я принадлежу к этой категории, хотя, надеюсь, у меня для этого есть более веская причина, чем у большинства.
3. Царь приказал убить их, и, как Саргона и Моисея, их спасли, положив в корзину и пустив по реке. Они спустились по Тибру, пока их не выкормила волчица, а затем их не усыновил пастух. Рим был построен на этом месте.
4. Jeremy Armstrong, War and Society in Early Rome: From Warlords to Generals (Cambridge University Press, 2016).
5. Рим начинался как царство в 753 г. до н.э., пока знать не свергла последнего царя (с запоминающимся именем Луций Тарквиний Гордый).
6. Scheidel, Escape from Rome, 98–104. Молодые граждане-землевладельцы мужского пола должны были служить в армии шесть-семь лет (обычно в молодом возрасте, когда они агрессивны и ещё не унаследовали семейные фермы), а в кризисные времена – дольше.
7. Оценки зерна основаны на Paul Erdkamp, «Annona (Grain)», в Oxford Classical Dictionary, под ред. Thomas Wiedemann (Oxford University Press, 2022), https://doi.org/10.1093/acrefore/9780199381135.013.8000. Я взял общепринятую оценку в 30 миллионов модиев субсидируемого импорта зерна в Рим и перевёл её в метрические тонны, исходя из того, что один модий равен примерно семи килограммам (наиболее признанное соотношение).
8. Для тех, кто жил за пределами города, участие ограничивалось людьми, достаточно богатыми, чтобы регулярно и без затруднений приезжать в Рим.
9. Обобщение по неравенству в Риме см. Scheidel, The Great Leveler, гл. 2.
10. О коррупции см. Scheidel, The Great Leveler, 39, 42. Жадный наместник цитируется в Bang, «The Roman Empire», 241.
11. О доходности серебряных рудников см. J. C. Edmondson, «Mining in the Later Roman Empire and Beyond: Continuity or Disruption?», Journal of Roman Studies 79 (1989): 85, https://doi.org/10.2307/301182.
12. Joseph A. Tainter, «Collapse and Sustainability: Rome, the Maya, and the Modern World», Archaeological Papers of the American Anthropological Association 24, № 1 (2014): 204, https://doi.org/10.1111/apaa.12038.
13. Scheidel, «The End of “Peak Empire”», 113.
14. О последствиях византийского вторжения (а также о контрарной точке зрения на падение Рима) см. Edward Jay Watts, The Eternal Decline and Fall of Rome: The History of a Dangerous Idea (Oxford University Press, 2021). Наиболее убедительную аргументацию о влиянии климата и болезней приводит Kyle Harper в The Fate of Rome: Climate, Disease, and the End of an Empire (Princeton University Press, 2017). Эта точка зрения была существенно оспорена, особенно в работе John Haldon et al., «Plagues, Climate Change, and the End of an Empire: A Response to Kyle Harper’s The Fate of Rome (1): Climate», History Compass 16, № 12 (2018): e12508, https://doi.org/10.1111/hic3.12508. Особенно под сомнение поставлено влияние Юстиниановой чумы (первой зарегистрированной вспышки бубонной чумы в Европе, начавшейся в 541 г. н.э., в правление этого императора), поскольку множество линий доказательств, такие как захоронения и монетные клады, не демонстрируют обычных признаков смертоносной эпидемии: Lee Mordechai et al., «The Justinianic Plague: An Inconsequential Pandemic?», Proceedings of the National Academy of Sciences 116, № 51 (2019): 25546–54, https://doi.org/10.1073/pnas.1903797116.
15. Kemp et al., «Societal Collapse as a Powershift».
16. Walter Scheidel, «What Was the Roman Republic Really Like?», Humanities West 2014 Roman Republic Program, www.youtube.com/watch?v=U4Stzxi-m4s. Оценки площади земель взяты из Taagepera, «Size and Duration of Empires», 125. Шайдель приводит пример с населением Пало-Альто и округом Санта-Клара, которые превосходят континентальную часть США. В Пало-Альто также около 60 000 жителей, а округ Санта-Клара примерно в три раза больше Рима (3344 км²). США (9 372 610 км²) примерно вдвое меньше Римской империи в её расцвете. Так что, если на то пошло, сравнение даже несколько преуменьшает масштаб экспансии Рима.
17. Ayşe Zarakol, Before the West: The Rise and Fall of Eastern World Orders (Cambridge University Press, 2022). Для дальнейшего обсуждения важности экспансии и мифа о цивилизации для империи см. Bang, Empire – A World History; Kumar, Empires, гл. 2.
18. Paul M. Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (Vintage Books, 1989); Paul Kennedy, «Survival of Empires», в Survival: The Survival of the Human Race, под ред. Emily Shuckburgh (Cambridge University Press, 2008).
19. Crooks and Parsons, «Empires, Bureaucracy and the Paradox of Power».
20. В основном рассмотрено в Главе 7. Обобщение доказательств см. Wilkinson and Pickett, The Spirit Level; Wilkinson and Pickett, The Inner Level.
21. В основном рассмотрено в Главе 11. Ключевые недавние работы: Policardo and Carrera, «Corruption Causes Inequality»; You and Khagram, «A Comparative Study of Inequality and Corruption».
22. В основном рассмотрено в Главах 7 и 11. Обобщения см. Turchin, End Times; Turchin and Nefedov, Secular Cycles; Hoyer et al., «Navigating Polycrisis».
23. См. также Главу 7, а также Kemp, «Diminishing Returns on Extraction».
25. Это особенно очевидно в Scott A. J. Johnson, Why Did Ancient Civilizations Fail? (Routledge, 2017); Diamond, Collapse. Строго говоря, Скотт — археолог, а Даймонд — скорее антрополог, но оба пишут в области глубинной истории.
26. Полное обобщение и дополнительные доказательства см. Kemp, «Diminishing Returns on Extraction».
27. Thomas Homer-Dixon, The Upside of Down: Catastrophe, Creativity, and the Renewal of Civilization (Island Press, 2008); Scheidel, «The End of “Peak Empire”».
28. Scheidel, Escape from Rome, 174.
29. Scheidel, «The End of “Peak Empire”», 112. Примечательно, что Римская империя и китайская династия Хань рухнули схожим образом. Они даже пали примерно в одно и то же время. Обе имели периоды, отмеченные кризисами и беспорядками. Рим страдал от Кризиса III века, а Хань — от восстания Ван Мана. Империя Хань распалась всего за пятнадцать лет до кризисного периода Рима, а империя Цзинь пала всего за несколько десятилетий до капитуляции Рима. Согласно одной из ведущих теорий, Антонинова чума возникла в Китае и распространилась в Рим по Шёлковому пути (или возникла в Центральной Азии, а затем распространилась в Китай и Рим). Как и Рим, Хань также приходилось бороться с внешними захватчиками. Рим и Хань также страдали от изменения климата. Кризисы III века н.э. для Рима и Хань происходили в период похолодания в Северном полушарии. См. Harper, The Fate of Rome; Kyle Harper and Michael McCormick, «Reconstructing the Roman Climate», в The Science of Roman History, под ред. Walter Scheidel (Princeton University Press, 2018), 11–52, https://doi.org/10.23943/9781400889730-006. Ср. Haldon et al., «Plagues, Climate Change, and the End of an Empire».
30. Это можно рассматривать как синтез различных теорий коллапса. Турчин, Хойер и Голдстоун подчеркивают роль обнищания народа и конфликтов элит в своей структурно-демографической теории. Даймонд выделил изменение климата, потерю торговых партнёров, войну, деградацию окружающей среды и неадекватные реакции в своём пятифакторном объяснении. Джозеф Тейнтер предположил, что коллапс обусловлен «убывающей отдачей от сложности»: общества становятся сложнее для решения новых проблем, но сталкиваются с убывающей отдачей, которая в конечном счёте их подавляет. Это обычно связано с народным недовольством (из-за переутомления и чрезмерных налогов) и потерей доходов (из-за сложности регуляторных и социальных систем). Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон указывают на грабительские институты как на ключевой фактор того, почему одни государства «преуспевают», а другие «терпят неудачу» в экономическом развитии. Концепция убывающей отдачи от изъятия ресурсов объединяет всё это и предлагает дополнительные чёткие пути от неравенства к коллапсу, основанные на доказательствах. Сюда входят растущие исследования слабости олигархии в принятии решений через эмпирические работы о связи между коррупцией и неравенством. У каждой из этих теорий есть свои слабые стороны. Структурно-демографической теории трудно объяснить роль других факторов, помимо элитной фракционности и обнищания народа. Рамка Даймонда в значительной степени зависит от внешних потрясений и не имеет чёткого обоснования того, почему некоторые общества плохо реагируют на катастрофу. Теория Тейнтера элегантна, но фундаментально ущербна из-за того, что понятие «сложность» слишком неоднозначно (учёные измеряли его как количество построенных памятников, срубленных деревьев, энергетический коэффициент или размер армии, и, как уже отмечалось, сложность обычно используется как эвфемизм для неравенства и иерархии), и совершенно неясно, почему общество должно наращивать «сложность» (что бы это ни было) для решения надвигающихся проблем или как именно это ведёт к коллапсу. Полную критику см. Kemp, «Diminishing Returns on Extraction». Объединение всего этого в единое объяснение связывает древние и современные примеры, устраняет недостатки каждой отдельной теории и связывает их с более широким объяснением того, как и почему общества, государства и империи развивались с течением времени. Это также пересекается с рамками, предложенными Хартли («State Crisis Theory») и Бутцером («Collapse, Environment, and Society»). Я согласен с их более нюансированными подходами, которые предполагают, что кризисы могут приводить к реформам, ужесточению режима или полномасштабному коллапсу. Коллапс — не единственный возможный исход. Для краткости и ясности в этом разделе я сосредоточился исключительно на коллапсе.
31. Kemp et al., «Societal Collapse as a Powershift».
32. Как мы увидим позже, ключевой аспект кризиса в структурно-демографической теории рассматривает элитную конкуренцию как борьбу за ограниченное число высокостатусных позиций. Иными словами, элитная конкуренция — это статусная конкуренция.
33. Возраст Византийской империи составляет примерно 1058–1145 лет. Это зависит от того, какую именно дату выбрать для образования и конца империи. Константинополь был завоёван османами в 1453 году, но последний оплот империи доблестно сражался до 1479 года. Лично я выбрал бы потерю столицы как маркер прекращения существования государства. Империя потеряла свой суверенитет и независимость, даже если несколько войск продолжали сопротивляться. Это дало бы возраст 1145 лет. Примечательно, что в 1204 году произошёл малый коллапс, когда крестоносцы Четвёртого крестового похода разграбили Константинополь и разделили империю. Она была отвоёвана в 1261 году и просуществовала ещё два столетия. Даже если взять за нижнюю границу 1204 год, империя всё равно просуществовала впечатляющие 874 года. Цитата об империи, которая не желала умирать, взята из John F. Haldon, The Empire That Would Not Die: The Paradox of Eastern Roman Survival, 640–740 (Harvard University Press, 2016).
35. Robert Perry Stephan, «House Size and Economic Growth: Regional Trajectories in the Roman World», неопубликованная докторская диссертация, Стэнфордский университет, 2013.
36. Wyman, «How Do You Know If You’re Living Through the Death of an Empire?»
37. Lawrence et al., «Long-Term Trends in Settlement Persistence in Southwest Asia».
38. Nikola Koepke, «The Biological Standard of Living in Europe from the Late Iron Age to the Little Ice Age», в The Oxford Handbook of Economics and Human Biology, под ред. J. Komlos и I. Kelly (Oxford University Press, 2016), 78–81, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780199389292.013.34; Nikola Koepke and Joerg Baten, «The Biological Standard of Living in Europe During the Last Two Millennia», European Review of Economic History 9, № 1 (2005): 76–7, https://doi.org/10.1017/S1361491604001388; Irene Barbiera and Gianpiero Dalla-Zuanna, «Population Dynamics in Italy in the Middle Ages: New Insights from Archaeological Findings», Population and Development Review 35, № 2 (2009): 375, https://doi.org/10.1111/j.1728-4457.2009.00283.x; Monica Giannecchini and Jacopo Moggi-Cecchi, «Stature in Archeological Samples from Central Italy: Methodological Issues and Diachronic Changes», American Journal of Physical Anthropology 135, № 3 (2008): 290, https://doi.org/10.1002/ajpa.20742.
39. Boix and Rosenbluth, «Bones of Contention», рис. 1.
40. Koepke, «The Biological Standard of Living in Europe from the Late Iron Age to the Little Ice Age», 86–8, 88–90.
41. Полезные обобщения см. Joan Ballester et al., «Effect of the Great Recession on Regional Mortality Trends in Europe», Nature Communications 10, № 1 (2019): 679, https://doi.org/10.1038/s41467-019-08539-w; Lynne Peeples, «How the Next Recession Could Save Lives», Nature 565, № 7740 (2019): 412–15, https://doi.org/10.1038/d41586-019-00210-0.
42. О влиянии римской модели на современные чрезвычайные полномочия см. Marc de Wilde, «Just Trust Us: A Short History of Emergency Powers and Constitutional Change», Comparative Legal History 3, № 1 (2015): 110–30, https://doi.org/10.1080/2049677X.2015.1041728; Daniel D. Slate, «Crisis Government’s Legitimacy Paradox: Foreseeability and Unobservable Success», в Intersections, Reinforcements, Cascades: Proceedings of the 2022 Stanford Existential Risks Conference, The Stanford Existential Risks Initiative, 2023, https://doi.org/10.25740/ZJ321VJ7513; Luke Kemp, «The “Stomp Reflex”: When Governments Abuse Emergency Powers», BBC Future, 28 апреля 2021 г., www.bbc.com/future/article/20210427-the-stomp-reflex-when-governments-abuse-emergency-powers.
43. Scheidel, «What Was the Roman Republic Really Like?»
44. Хотя распятие изобрели не римляне; оно восходит по крайней мере к ассирийцам бронзового века.
45. Близкие распятых часто по ошибке давали им воду, продлевая их мучения.
46. Хотя в конце концов город был отстроен заново. Сейчас это пригород Туниса, столицы Туниса.
47. Государства, как однажды сказал Шекспир, «ревнивы в вопросах чести, внезапны и скоры на ссору, ища пузырёк репутации даже в жерле пушки». Существует обширная и растущая литература о войне и конкуренции между государствами как о борьбе за статус. Основополагающие работы включают Jonathan Renshon, Fighting for Status: Hierarchy and Conflict in World Politics (Princeton University Press, 2017); William C. Wohlforth, «Unipolarity, Status Competition, and Great Power War», в International Relations Theory and the Consequences of Unipolarity, под ред. G. John Ikenberry, Michael Mastanduno и William C. Wohlforth (Cambridge University Press, 2011), 33–66, https://doi.org/10.1017/CBO9780511996337.002. Считается, что государства наиболее склонны прибегать к войне, когда их реальные возможности превосходят их репутацию, или как способ вернуть лицо после унизительных событий, таких как военные репарации, наложенные на Германию после Первой мировой войны по Версальскому договору. Это обычно происходит либо когда лидер (или лидеры) сами стремятся к статусу через действия своих стран, либо когда внутренние группы используют национальный статус как инструмент изменения внешней политики. Для критической оценки литературы о статусе и нерешённых проблем и вопросов см. Paul K. MacDonald and Joseph M. Parent, «The Status of Status in World Politics», World Politics 73, № 2 (2021): 358–91, https://doi.org/10.1017/S0043887120000301; Allan Dafoe, Jonathan Renshon, and Paul Huth, «Reputation and Status as Motives for War», Annual Review of Political Science 17, № 1 (2014): 371–93, https://doi.org/10.1146/annurev-polisci-071112-213421.