Люк Кемп «Проклятие Голиафа: история и будущее социального коллапса» (антитруд. перевод Goliath's Curse: The History and Future of Societal Collapse by Luke Kemp)
Введение: народная история социального коллапса
Раскрывая историю через коллапс - Проклятие Голиафа - Наше хрупкое будущее - Благо под маской - Взгляд на историю с позиции 1 процента - Имеет ли история значение для будущего? - Историческая аутопсия
РАСКРЫВАЯ ИСТОРИЮ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС
История человечества – это история борьбы за власть. Власть проявляется в четырёх основных формах: контроль над принятием решений, в том числе через создание централизованного государства; контроль над ресурсами, от которых зависят другие, такими как пшеница и рис, составляющими основу повседневного питания большинства людей; контроль посредством угроз и насилия; и, наконец, контроль над информацией – способностью понимать и направлять поведение других, будь то посредством бюрократии, духовенства или крупной технологической корпорации. Есть и великий усилитель: власть зависит от того, кем именно вы управляете, – какова численность популяции, каковы её навыки и здоровье [1].
Каждая из этих структур власти способна разрушиться. Когда распадается государство – будь то древний Рим или современное Сомали, – мы говорим о государственном коллапсе или «несостоявшемся государстве» (state failure). Когда рушится экономика, как это произошло во время Великой депрессии 1930-х годов, речь идёт об экономическом коллапсе. Когда гибнет большое количество людей, мы называем это «обвалом/крахом» (bust) или демографическим коллапсом. Когда же все эти системы власти разрушаются одновременно, сравнительно быстро и на продолжительный срок, мы говорим о социальном (общественном) коллапсе [2].
Социальные коллапсы формировали наше прошлое и будут определять наше будущее. Примерно в 500 километрах к юго-западу от современного Чикаго возвышается город плоскоголовых земляных пирамид, поднимающихся над Миссисипи. В определённый момент здесь насчитывалось почти 200 курганов, занимавших около тринадцати квадратных километров. Крупнейшая пирамида – Монкс-Маунд – достигает почти тридцати метров в высоту, что делает её выше Белого дома. Эти плоские пирамиды создавались вручную. Жители выкапывали плодородную почву, переносили её в корзинах и аккуратно наслаивали, формируя миниатюрные горы. Они сделали грандиозную площадь длиной 490 метров и шириной 265 метров. Планировка поразительно напоминала города с пирамидами, находившиеся более чем в 2 000 километрах к юго-западу – в Мезоамерике [3].
Это Кахокия – первый настоящий город на территории США (рисунок 1) [4]. Около тысячи лет назад (1050-1100 гг. н. э.) поселение выросло в город с населением 10-15 тысяч человек [5]. Всего столетием ранее, около 900 года н. э., в регион была завезена кукуруза. Бурный рост сельского хозяйства, строительства и численности населения сопровождался и более мрачными практиками. В заброшенных пирамидах покоятся останки сотен мужчин и женщин. Один из курганов (Курган 72) содержит 272 захоронения, многие из которых были результатом ритуальных жертвоприношений. Людей убивали и сбрасывали в могилы как часть погребального обряда для представителей элиты.
В одном месте найдены скелеты пятидесяти трёх женщин детородного возраста: пятьдесят две из них были в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, одна – около тридцати пяти. Возможно, они были девственницами или гаремом рабынь. В другой яме лежат четыре мужчины с отсечёнными головами и кистями рук. Некоторые жертвы сохранили руки, но умирали медленнее: их фаланги пальцев вонзены в песок – они пытались выбраться наружу. На вершине погребения покоятся двое мужчин, захороненных с особой роскошью; один из них был укрыт пятимиллиметровым слоем из 20 000 раковинных бусин. Кахокия была обществом с выраженным неравенством и централизацией власти, где жреческая правящая элита использовала человеческие жертвоприношения для легитимации своего господства. Она двигалась к созданию первого государства Северной Америки – за столетия до прибытия европейцев [6].
Спустя несколько десятилетий появились первые признаки нестабильности. Сельскохозяйственный комплекс, снабжавший город зерном, был заброшен; вокруг центрального поселения возвели частокол; жители начали покидать город. В течение пятидесяти лет население сократилось вдвое. Чуть более века спустя вся территория – и область, простиравшаяся на сотни километров к юго-востоку от Кахокии, некогда усеянная подобными городами с пирамидами в центре, – была оставлена. Этот регион получил название «Пустой квартал» (The Vacant Quarter) – обширная заболоченная местность, которую коренные народы избегали. Примечательно, что у местных индейских народов не сохранилось ни легенд, ни устных преданий о Кахокии. Казалось, будто память о ней была намеренно стёрта. Этот ранний проект строительства цивилизации завершился – и больше никогда не был запущен вновь [7].
Более чем в 8 000 километрах отсюда, по другую сторону Атлантики, лежит город Рим. Когда-то он был бьющимся сердцем крупнейшей и самой долговечной империи Европы. Если о руинах Кахокии знают немногие, то миллионы людей ежегодно стремятся увидеть останки Рима – каменные и мраморные «скелеты» Форума и Колизея. Рим пал, западная часть империи распалась, а население города сократилось с примерно одного миллиона до 30 000 человек. Однако, в отличие от Кахокии, Рим не был полностью покинут. Сегодня это процветающий мегаполис с населением около 2,8 миллиона человек. И в отличие от Кахокии, наследие Рима продолжили десятки последующих королевств и империй, включая Британскую. Крах Кахокии оказался окончательным, тогда как город Рим, его культура и институты, а также восточная часть империи со столицей в Константинополе (ныне Стамбул), продолжили существование.
И Рим, и Кахокия пережили коллапс. Но характер их падения и их наследие разительно различаются. Рим был возвеличен и почитаем, тогда как Кахокия осталась дурным воспоминанием, обречённым гнить в болотах Миссисипи.
Чтобы понять сходства и различия между Римом и Кахокией, необходимо распутать важнейшие вопросы истории. Почему люди создавали государства и цивилизации? Почему одни из первых попыток построить мощные структуры власти проваливались? Почему Рим породил десятки подражателей, тогда как коллапс Кахокии оказался, по-видимому, необратимым? Что означали эти системы власти для здоровья и благосостояния людей, живших в них? И что означают прошлые коллапсы для нас – людей современного мира? Стоит потянуть за нить коллапса – и всё полотно истории начинает распускаться.
Государство – это совокупность централизованных институтов, устанавливающих правила и извлекающих ресурсы из населения определённой территории, будь то древнего Египта или современных Соединённых Штатов [8]. Все государства в истории в конечном счёте прекращали своё существование. Средняя продолжительность жизни государства составляет 326 лет. Крупнейшие из них – мегаимперии площадью свыше миллиона квадратных километров – оказываются более хрупкими и в среднем существуют всего 155 лет. Однако за этими усреднёнными цифрами скрывается поразительный разброс: от мимолётного четырёхлетнего правления Поздней династии Хань в Китае до Византийской империи Средиземноморья, просуществовавшей более тысячи лет. И всё же, хотя все государства исчезали, далеко не каждое исчезновение означало социальный коллапс. Социальный коллапс – явление более редкое. Он поражает не только государства, но и более широкие структуры власти – те, которые многие называют «цивилизацией» [9].
Когда большинство людей говорит о цивилизации, они имеют в виду несколько базовых компонентов: иерархию (государство, бюрократию), концентрацию и использование значительных объёмов энергии (сельское хозяйство и монументальное строительство), а также плотное проживание больших масс людей (города и урбанизм). Коллапс означает быструю и устойчивую утрату каждого из этих элементов.
Однако само слово «цивилизация» кажется не вполне уместным применительно к тому, что мы наблюдаем в Кахокии и Риме. Оно происходит от латинского civilitas, подразумевающего сдержанность, умеренность и достойное политическое поведение. Рабство, войны, патриархат, принесение в жертву девочек-подростков – как это делали жрецы Кахокии, распятие рабов – как в Риме, или сбрасывание атомных бомб на города – как это сделали США менее века назад, едва ли соответствуют представлениям о «цивилизованном» поведении. Организация массовых жертвоприношений или создание бомб, испаряющих города, не требуют альтруизма, цивилизованности или демократии. Они требуют подчинения сверху вниз, обеспеченного угрозой насилия.
Хотя термин «цивилизация» по-прежнему широко используется, учёные всегда испытывали трудности с его чётким определением. В качестве критериев предлагались «развитая культура» (понятие столь же расплывчатое, сколь и предвзятое по отношению к коренным народам) или произвольный перечень признаков – таких как письменность (которой не было ни у Кахокии, ни у Империи инков) и дальняя торговля (которой в той или иной форме занимались практически все общества охотников-собирателей). Проблема в том, что большинству из нас трудно признать наиболее распространённый элемент так называемой цивилизации: господство через подчинение.
Более точным обозначением этих систем насилия является «Голиаф». Голиаф – это совокупность иерархий, в рамках которых одни люди доминируют над другими с целью контроля энергии и труда. Название отсылает к фигуре из Ветхого Завета (Первая книга Царств, 17), к могучему воину бронзового века, который терроризировал израильтян. Несмотря на свою силу, он был повержен Давидом – будущим царём Израиля, метнувшим гладкий камень прямо ему между глаз. Подобно библейскому Голиафу, такие общества зародились в бронзовом веке, поражают своими размерами, опираются на насилие и при этом зачастую оказываются удивительно хрупкими.
Именно Голиаф, а не «цивилизация», возникал тысячелетия назад в Египте, Китае и Кахокии. Термин «Голиаф» точнее, поскольку он указывает, что именно изменилось в долинах Нила, Хуанхэ и Миссисипи: это был переход к устройству общества по модели иерархии доминирования – подобно тому, как организованы многие наши родственники-шимпанзе. Иначе говоря, это система социального ранжирования, при которой одна группа или индивид ставится выше других благодаря способности применять санкции, включая насилие. Это было рождение Голиафа.
Голиаф – не просто государство. Хотя Римская империя была политическим ядром римского Голиафа, существовали и другие иерархии, предшествовавшие ей: богатые и бедные, господин и раб, мужчина и женщина. Голиаф – это совокупность иерархий доминирования, организованных прежде всего через авторитет и насилие.
Термин «Голиаф» можно использовать так же, как и «цивилизацию». Мы говорим и о «возникновении цивилизации» как общем типе социальной организации, и о конкретных цивилизациях – например, китайской или египетской. Подобным образом «Голиаф» может обозначать как общую модель устройства общества в виде иерархий доминирования, контролирующих людей и энергию, так и конкретные исторические комплексы таких иерархий, часто совпадающие с империями – такими как Рим или Китай.
Голиафы несут в себе семена собственной гибели: на них лежит проклятие. Именно поэтому они неоднократно рушились на протяжении истории.
Иногда падает не один Голиаф, а целая их группа. Около трёх тысяч лет назад Средиземноморье и Ближний Восток находились под властью сети империй и государств бронзового века. Этот мир-система позднего бронзового века (примерно 1700-1200 гг. до н. э.) включал египтян, микенцев в древней Греции, минойцев на Крите, а также ассирийцев и вавилонян Месопотамии. Около 1200 года до н. э. вся эта система начала распадаться.
Примерно через тысячелетие Европа и Азия оказались под властью двух империй: Римской в Западной Европе и династии Хань в Китае. На пике своего могущества каждая из них управляла территорией в 5-6 миллионов квадратных километров и населением в 60-70 миллионов человек [10].
Коллапсы могут быть внезапными и непредсказуемыми. Династия Хань столкнулась с относительно небольшим народным восстанием, которое стремительно разрослось и в течение пяти лет привело к захвату столицы и падению династии. Риму понадобилось менее века, чтобы перейти от правления единого императора к раздробленной шахматной доске соперничающих королевств. Крушение системы бронзового века также заняло менее ста лет. Даже самые укоренившиеся структуры власти могут быть разрушены быстро и неожиданно.
Насколько можно судить, никто из живших тогда не предвидел гибели этих империй. За исключением отдельных бедствий, голода и разграбленных городов, люди, вероятно, не осознавали, что переживают коллапс. Для историка коллапс может выглядеть как график сокращающегося населения или территории. Но непосредственный опыт совсем иной. Люди ощущали вкус страха, убегая из города; испытывали пьянящий прилив ярости, грабя зернохранилище; слышали крики приближающегося конфликта. Лишь оглядываясь назад, мы начинаем ясно видеть происходившее. Коллапс может оставаться невидимым до тех пор, пока уже не завершится. Не исключено, что и сегодня мы живём в эпоху коллапса – пока медленного и почти незаметного.
Созерцание поблекших мраморных колонн Рима или покинутых гранитных «костей» Мачу-Пикчу часто вызывает ощущение трагической неизбежности. Напоминание о том, что смерть приходит не только к каждому человеку, но и к каждой великой структуре власти. Это чувство выразил Перси Биши Шелли в своём сонете «Озимандия»*.
И сохранил слова обломок изваянья: –
«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
* Шелли, П.-Б. Сочинения. Вып. I / Пер. с англ. К. Д. Бальмонта – СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1893. С. 29 – См. Библиография К. Д. Бальмонта / Под общ. ред. С. Н. Тяпкова. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2006. – Т. 1. – С. 23 №36.
И Озимандия, и реальные исторические примеры, такие как Древний Рим, вызывают тревожное ощущение неопределённости. Не ждёт ли нас та же участь? Коллапс – это призрак, преследующий победителей истории.
Исторические коллапсы позволяют глубже понять, как и почему распадаются различные структуры власти и существуют ли паттерны, прослеживающиеся на протяжении тысячелетий. История – это обширная база данных, из которой можно извлекать уроки, однако делать это следует трезво и без иллюзий. Следует помнить, что шеловская Озимандия была создана по образцу египетского фараона Рамсеса II (Озимандия – греческая форма его имени), и поэма не была плачем по фараонам или по утраченной цивилизации. Перси Биши Шелли был убеждённым сторонником республиканского правления, и его сонет служил напоминанием о бренности тиранической власти, подобной власти Рамсеса II.
Исторические коллапсы не являются ни однородными, ни непременно апокалиптическими. Многие историки и археологи сегодня предпочитают говорить скорее о «трансформации», чем о коллапсе. Одни процессы происходили стремительно, другие растягивались на столетия. Кахокия потеряла половину населения всего за полвека, тогда как падение Западной Римской империи заняло несколько поколений. Последствия также зависели от того, кем и где вы были. Женщина, родившаяся в римской Британии около 360 года н. э., могла вырасти в процветающем рыночном городе, пользоваться монетной системой, говорить на латыни, видеть колонны римских солдат и посещать бани, предназначенные для знати. Дожив до шестидесяти лет, она оказалась бы в Британии без крупных городов, без денежного обращения, без римских солдат и администраторов, среди заброшенных бань и монументов, окружённая языческими переселенцами, не говорившими ни слова по-латыни. В то же время аристократ на юге Франции в тот же период мог почти не ощутить перемен – разве что изменился получатель налогов. Для историка падение Рима выглядит очевидным поворотным событием мировой истории. Для крестьянина в Испании оно могло пройти почти незаметно. Коллапс во многом в глазах смотрящего [11].
Население и культура распавшихся государств нередко продолжают существовать после их падения. Язык, обычаи и культурное наследие Рима сохранялись при новых германских правителях, а сама империя продолжала существовать ещё тысячу лет в форме Восточной Римской империи. Сенат Соединённых Штатов был вдохновлён римским образцом, а латинский язык по-прежнему используется в различных институтах. Язык инков – кечуа – сегодня продолжают использовать около 10 миллионов человек в Перу и соседних регионах. Многие элементы миссисипской культуры, у истоков которой стояла Кахокия, сохранялись в сообществах коренных народов Северной Америки ещё на протяжении столетий, даже если сам эксперимент с городами и централизованной властью был забыт [12]. Коллапс демонстрирует хрупкость империй, но одновременно и устойчивость культур и человеческих сообществ.
Коллапс изменяется не только в пространстве, но и во времени. И будущее коллапса выглядит куда более мрачным, чем его прошлое.
Мы живём в уникально опасную эпоху. Наш мир изранен пандемией, охвачен беспрецедентным глобальным потеплением, расколот неравенством, ошеломлён стремительными технологическими изменениями и существует под тенью примерно 10 000 накопленных ядерных боеголовок. С момента изобретения атомной бомбы человечество по меньшей мере дюжину раз опасно приближалось к ядерной войне. Климатические изменения, с которыми мы сталкиваемся сегодня, происходят на порядок (то есть в десять раз) быстрее, чем потепление, спровоцировавшее крупнейшее массовое вымирание в истории планеты – Великое пермское вымирание, уничтожившее 80-90 процентов жизни на Земле 252 миллиона лет назад. Вирусы теперь распространяются со скоростью реактивного самолёта, а компьютерные вирусы – со скоростью интернет-соединения [13].
К более известным и глубоко изученным угрозам – ядерной войне и изменению климата – добавляются новые, пока ещё более гипотетические технологические опасности. В 2023 году сотни специалистов по искусственному интеллекту и других влиятельных фигур (примечательно, что среди них были и руководители компаний, создающих такие системы: Сэм Альтман из OpenAI и Демис Хассабис из Google DeepMind) выступили с заявлением, предупреждающим о риске вымирания человечества из-за ИИ. Их опасение заключается в том, что неконтролируемая сверхинтеллектуальная машина, чьи интересы не совпадают с интересами человечества (или по крайней мере большинства людей), может либо уничтожить нас, либо поработить. Другие учёные, в том числе биологи, предупреждают о прогрессе в области биоинженерии, способном породить «болезни Судного дня» – более заразные и смертоносные, чем всё, что существовало прежде. И это лишь сегодняшние угрозы. Кто знает, какие новые риски принесут стремительные технологические изменения в ближайшие десятилетия? Совпадение и наложение этих угроз побудили некоторых назвать нынешнее положение человечества «метакризисом», «пропастью» (the precipice) или «глобальным поликризисом» [14].
Подобные апокалиптические тревоги не новы. У каждой эпохи были свои пророки гибели и паника перед вымиранием. В 1920-е годы Уинстон Черчилль предупреждал, что человечество оказалось в беспрецедентной ситуации, когда оно способно «безошибочно осуществить собственное уничтожение» – так называлось его эссе с мрачно звучащим заголовком «Должны ли мы все покончить с собой?» (‘Shall We All Commit Suicide?’). Чешская пьеса «R.U.R.» (в которой был введён термин «робот», происходящий от славянского robota – «подневольный труд») рассказывала о восстании разумных машин, уничтоживших своих человеческих хозяев. Всё это происходило в 1920-е годы – время, ещё не оправившееся от мировой пандемии, Первой мировой войны и стремительной индустриализации. Это не означает, что нынешние опасения или страхи столетней давности были необоснованны. Это означает лишь то, что нам необходим надёжный способ трезво соотнести сегодняшние угрозы с историческим опытом [15].
История коллапсов – один из самых релевантных исторических феноменов, у которого мы можем учиться. Настоящее является продолжением прошлого. Прошлое показывает, как разворачивались катастрофы, как люди проявляли смелость перед их лицом и почему мы оказались в нынешнем столь опасном положении. Обращение к теме коллапса заставляет нас признать, что общества способны не только уничтожать друг друга, но и создавать угрозы, подрывающие их собственное существование. Коллапс – это не только история гибели великих структур власти, но и история того, как они убивают [16].
История также помогает понять истоки рисков, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исследования глобальных угроз часто превращаются в перечень опасностей: ядерное оружие, изменение климата, пандемии, искусственный интеллект. Рассматривать каждую из них изолированно и искать технические решения – например, создавать «доброжелательные» и управляемые системы ИИ – полезно, но недальновидно. В 1950 году был известен лишь один глобальный риск – ядерное оружие. Дипломатические усилия 1980-х годов, приведшие к сокращению ядерных арсеналов примерно на 80 процентов, были важны, однако они не остановили мир от скатывания к новым гонкам вооружений – теперь уже с алгоритмами, автономными ударными дронами или вновь растущими ядерными запасами. Если не устранить глубинные причины гонки вооружений, в долгосрочной перспективе мы обречены. Необходимо воздействовать на коренные источники глобального риска, а не просто изобретать новые технологии для смягчения симптомов.
Соперничающие компании и государства не возникли в одночасье; у них есть история, уходящая корнями в человеческую психологию. Фундаментальные психологические факторы и изменения окружающей среды, позволившие им формировать мир, лежат в основе современных угроз [17]. Раскрытие этих глубинных причин поможет определить, как безопасно пройти через грядущие десятилетия и столетия. И это исследование уводит нас на 300 000 лет назад – к моменту становления нашего вида.
И всё же, каким бы мрачным ни казалось будущее, затянутое тенью ядерного оружия, климатических изменений и неконтролируемых технологий, коллапс не всегда был злом. На протяжении истории он нередко становился благом для многих.
Сомали часто приводят как пример современного коллапса. В 1991 году эта небольшая страна к югу от Сахары погрузилась в гражданскую войну. С 1969 года, после бескровного переворота, ею правил жестокий диктатор Мохамед Сиад Барре. В 1980-е годы начали появляться вооружённые повстанческие группировки, которые в конечном итоге свергли режим Барре. Централизованное правительство исчезло, образовался вакуум власти, и Сомали превратилась в то, что многие называют «несостоявшимся государством» (failed state) или даже полностью распавшимся, коллапсировавшим.
Однако исчезновение сомалийского государства оказалось благом для его граждан. Уже через десятилетие почти все показатели благосостояния и развития превысили уровень времён режима Барре. Материнская смертность снизилась на 30 процентов, младенческая – на 24 процента, а крайняя бедность сократилась почти на 20 процентов.
Процветали и многие трудно поддающиеся измерению стороны жизни. При режиме Барре средства массовой информации подвергались цензуре, зарубежные поездки ограничивались, а за различные формы свободы слова (включая даже «сплетни») и свободного объединения можно было быть приговорённым к смерти. После распада государства люди стали говорить более открыто и свободно пересекать границы, а многочисленные медиаорганизации начали активно развиваться.
И всё же эти улучшения нельзя объяснить исключительно крахом жестокого режима Барре. По большинству показателей развития положение сомалийцев улучшилось даже по сравнению с более стабильными соседними странами – Кенией, Джибути и Эфиопией. Единственными сферами, где наблюдалось ухудшение, стали охват школьным образованием и уровень грамотности среди взрослых – главным образом потому, что западные доноры прекратили финансирование образовательных программ. Местные ополчения и региональные администрации оказались более отзывчивыми и менее эксплуататорскими, чем признанное ООН (и поддерживаемое США) правительство Барре. В определённом смысле Сомали оказалась в лучшем положении, будучи без государства [18].
Опыт Сомали не уникален [19]. Во многих исторических случаях коллапс мог в суммарном итоге принести значительной части населения больше пользы, чем вреда. Это не должно удивлять: большинство государств прошлого были хищническими структурами, мало отличавшимися по сути от режима Барре.
Несмотря на величественные руины, необходимо помнить о мрачной реальности прошлых империй. Рим представлял собой автократическую машину по превращению зерна в мечи. В период между 410 и 101 годами до н. э. Римская республика находилась в состоянии войны более 90 процентов времени [20]. Римская империя была крупнейшей рабовладельческой системой в истории, поработив за время своего существования примерно 100-200 миллионов человек [21]. Империя инков представляла собой этническую пирамиду, в которой правящий Сапа Инка регулярно и насильственно переселял сотни тысяч людей (возможно, до трети всего населения империи) [22]. Египетские царства во многом были национальными экономиками, организованными вокруг погребального культа правителя. Значительная часть рабочей силы мобилизовывалась для строительства грандиозных погребальных монументов, таких как пирамиды, призванных обеспечить нескольким лидерам благополучный переход в загробную жизнь. Сегодня Великая Китайская стена нередко воспринимается как впечатляющее достижение, одно из чудес света. Легко забыть, что она возводилась руками заключённых и рабов и предназначалась не только для защиты от кочевых набегов, но и для удержания собственных подданных внутри [23].
Большинство империй стремились к вечности. Поэт Вергилий писал, что бог Юпитер даровал Ромулу, основателю Рима, «империю без конца» (empire without end). Нацистский режим мечтал о тысячелетнем рейхе. Мы должны быть благодарны тому, что подобные стремления к имперскому бессмертию вновь и вновь терпели неудачу.
Крах Голиафа далеко не всегда столь благотворен, как это было в случае Сомали. Он может сопровождаться массовым перемещением населения, разрывом дальних торговых и коммуникационных связей, прекращением оказания государственных услуг, ростом насилия, утратой письменности и отдельных технологий, а также значительными человеческими потерями. Более традиционный взгляд на коллапс как на историческую трагедию не лишён оснований. Коллапс – это процесс с издержками и выгодами, с победителями и проигравшими.
Этот более сложный образ часто отсутствует в популярных представлениях о коллапсе. Опыт Сомали и возможные «благословения» коллапса кажутся неожиданными потому, что сама идея коллапса окружена мифами. Она укоренена в глубинных представлениях о человеческой природе и якобы неизбежной потребности в иерархии. Наиболее распространённый образ коллапса – это картина хаоса и беспорядка в отсутствие сильной власти, когда люди, будучи в панике, прибегают к насилию с целью борьбы за ресурсы. Отсюда – ошибочная стратегия апокалиптических «препперов», запасавшихся оружием, боеприпасами и консервами в удалённых бункерах. Подобные мифы формируют и наше понимание истории. Прошлое нередко представляется как череда восхождений к «золотому веку» в период расцвета империй и падений в «тёмные века» после их коллапса. Эти сюжеты характерны для фильмов-катастроф, постапокалиптической фантастики и популярных научно-популярных бестселлеров. Они сохраняются потому, что история, которой мы располагаем, разумеется, не является нейтральным отражением прошлого. Она была записана на пергаменте и высечена в камне победителями и рабовладельцами минувших эпох.
ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ С ПОЗИЦИИ 1 ПРОЦЕНТА
«Весь Верхний Египет умер от голода, и каждый человек дошёл до такого состояния, что ел собственных детей». Эта надпись из автобиографии Анхтифи – правителя южной провинции Египта в конце Древнего царства, около 2181-2055 гг. до н. э. Текст, высеченный в его гробнице, рисует картину почти космического распада закона и порядка.
Анхтифи был не единственным, кто описывал падение Древнего царства как трагедию. «Жалобы Ипувера» (также «Речения Ипусера», – прим.) – сборник поэм, записанных на папирусе спустя десятилетия, – также создают мрачный образ. Это типичный пример так называемой «литературы плача», которая с тоской оглядывается на павшую империю и перечисляет постигшие её бедствия – от гражданской войны до голода. «Жалобы Ипувера» описывают период, известный в египетской истории как Первый переходный период – то, что многие из нас назвали бы «тёмным веком» [24].
Однако рассказ о падении Древнего царства, изложенный в автобиографии Анхтифи, вводит в заблуждение. Судя по всему, действительно имела место засуха, но археологические данные дают мало оснований говорить о массовой гибели, голоде или каннибализме в тех масштабах, о которых он писал. Фараон утратил власть, и уровень конфликтов, по-видимому, вырос, но полного катастрофического распада не произошло. Напротив, гробницы неэлитных слоёв населения стали богаче и многочисленнее. Погребальные дары, монументы и амулетные символы, прежде доступные лишь узкому кругу знати, получили более широкое распространение. Египтологи называют это «демократизацией религии». Власть децентрализовалась и перешла на уровень провинций. Знать обеднела, тогда как простолюдины, судя по всему, стали богаче и получили большую социальную мобильность [25].
«Жалобы Ипувера» подтверждают это. Значительная часть текста представляет собой гневную тираду против усиления крестьян и переворота социального порядка:
«Зерно Египта стало общим достоянием…
Бедняк достиг состояния Девяти богов,
тот, кто не мог сделать себе саркофаг, ныне владеет гробницей…
Смотрите, знатные дамы теперь на плотах,
а вельможи – на принудительных работах,
тот, кто не мог спать даже на стенах, ныне владеет ложем.
Слуги говорили свободно. Знать скорбела. Бедные радовались» [26].
Ужас от того, что слуги обрели свободу слова, а произведённое коллективным трудом зерно стало общим достоянием, – не первое, что приходит на ум при мысли о коллапсе. Но именно это, судя по тексту «Жалоб Ипувера», вызывало наибольшую тревогу их авторов. Поэмы тратят куда больше энергии на оплакивание перевёрнутого социального порядка, чем на описание войн и голода.
Многие выиграли от падения фараона и Древнего царства. Сам Анхтифи, как номарх (правитель провинции) Верхнего Египта, вероятно, оказался среди бенефициаров. Когда власть фараона исчезла, номархи получили больше самостоятельности и влияния. Анхтифи был похоронен в роскошно украшенной гробнице, где он изображён как великий спаситель в эпоху нестабильности. Его автобиография во многом была актом самовозвеличивания.
Анхтифи и литература плача в целом символизируют ключевую проблему – «взгляд на историю с позиции одного процента». Большая часть археологических свидетельств – дворцы, пирамиды, письменные источники – принадлежит самому узкому и богатому слою общества.
Мы судим о коллапсе прошлого по тому, что обнаруживают археологи. Проще всего найти монументальные сооружения – дворцы, храмы, крепости, а также пышные захоронения с оружием и украшениями, принадлежащие немногим избранным. Иными словами, чем больше материальных следов вы оставили, тем заметнее ваше присутствие в археологической летописи. К сожалению, подавляющее большинство людей прошлого оставило лишь едва различимые, биологически разлагаемые следы. Более 99 процентов времени существования человечества люди жили не в городах, а как охотники-собиратели или крестьяне [27]. Даже в эпоху расцвета Римской империи около 90 процентов населения составляли сельские жители. И всё же мы гораздо больше знаем о судьбе нескольких дворцов и городских центров, чем о тысячах ферм и деревень [28].
Это создаёт серьёзные трудности при изучении древних коллапсов. Привело ли падение классической цивилизации майя или Западной Римской империи к массовой гибели людей или масштабным перемещениям населения? Люди, покидавшие города и возвращавшиеся к сельской жизни, оставляли меньше материальных следов. Они становились археологически «невидимыми». Такой переход от городской к сельской жизни затрудняет понимание: погибла ли значительная часть населения или просто расселилась по-другому. Это также искажает наше представление о том, как именно разворачивался коллапс [29].
Элитная предвзятость особенно заметна в письменных источниках. До изобретения печатного станка письмо и документирование оставались привилегией государственных чиновников и аристократии. Самые ранние формы развитой письменности, датируемые примерно 3000 годом до н. э. в Месопотамии, представляли собой не письма и не поэмы, а налоговые записи, административные документы и государственную пропаганду. Первым писателем, вероятно, был бухгалтер.
На протяжении большей части человеческой истории письмо не было массовой практикой. До XIX-XX веков большинство людей в мире не умели ни читать, ни писать. Средний человек сталкивался с многочисленными препятствиями: письменные материалы были дорогими и труднодоступными, само письмо требовало долгого обучения (и сегодня детям требуются годы, чтобы овладеть им), нередко существовали ограничения – особенно для женщин – на право обучаться грамоте, а для крестьянина или ремесленника в этом часто не было ощутимой практической выгоды. До появления печатного станка письменная культура находилась в руках узкой группы писцов, служивших правителям и богатейшим семьям [30].
Кроме того, источники, как правило, создавались победителями. Мы обладаем подробными сведениями о жизни римской элиты, но знаем крайне мало о негосударственных обществах, занимавших большую часть мира [31].
Большинство наших источников отражает коллапс глазами его главных жертв – привилегированных элит. Под «элитой» здесь понимаются не самые талантливые или продуктивные люди, а верхние 1-10 процентов обладателей власти и богатства в обществе. Чтобы получить более реалистичную картину истории и коллапса, необходимо выйти за пределы элитарного взгляда. Что означал распад для здоровья и благосостояния рабов, крестьян и земледельцев? [32] Нам нужна история коллапса, рассказанная с точки зрения народа.
ИМЕЕТ ЛИ ИСТОРИЯ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО?
Часто задают вопрос, может ли история кризисов и коллапсов аграрных империй дать уроки для современного глобализированного и индустриализированного мира. Хотя многие факторы отличают современность от древности, это не делает коллапс менее актуальным. По всем ключевым параметрам – захват энергии, плотность населения и иерархия – современный мир представляет собой лишь интенсифицированную версию прошлого. Изучение коллапса сегодня актуально как никогда.
Глобализированное общество зависит от невообразимых объёмов энергии. Всего за последние 200 лет её потребление выросло в десять раз [33]. Этот скачок виден и в количестве энергии, «захватываемой» на одного человека, то есть в объёме энергии (в калориях), изымаемой из окружающей среды и используемой людьми для пищи, отопления, электричества или строительства. Средний европейский охотник-собиратель ледникового периода «захватывал» около 4 000 калорий в день. Современный европеец использует примерно 230 000 калорий [34].
Хотя ископаемое топливо – новый источник энергии, мы по-прежнему зависим от тех же немногих видов злаков, чтобы прокормить почти весь мир. Около двух третей мирового потребления пищевой энергии обеспечивают три основные зерновые культуры: пшеница, рис и кукуруза. Одна лишь пшеница даёт примерно пятую часть всех калорий в мировом рационе. Наши пищевые привычки остаются аграрными, даже если производство теперь опирается на сжигание ископаемого топлива [35].
Коллапс, как правило, гораздо сильнее поражал города, чем сельскую местность. Сегодня мы живём в беспрецедентно урбанизированную эпоху. На протяжении большей части человеческой истории большинство людей жили в сельской среде. Лишь в 2007-2008 годах более половины населения мира стало жить в городах. К 2050 году ожидается, что около двух третей населения планеты (6 миллиардов человек) будут проживать в городах [36].
Общественный коллапс прежде всего связан с падением крупных властных структур. В мире сегодня доминируют не только города, но и иерархии: он почти полностью покрыт одной политической формой – государством. Если вы читаете эти строки, то почти наверняка являетесь гражданином одного из 205 государств, на которые разделён мир. Современные национальные государства уходят корнями в гораздо более древние институты. Первым государством считается Первая династия Египта (около 3100 г. до н. э.). Сейчас практически каждый пригодный для жизни клочок земли находится под суверенной властью. Раньше крупные государства определяли размещение людей и болезней по территориям; теперь они способны развязать ядерную войну на континентальном уровне и изменить глобальный климат.
И, возможно, самое важное – базовая человеческая психология, которая на протяжении истории приводила к войнам и коллапсам, не изменилась.
Современные технологии могут казаться спасением, но они также несут беспрецедентные угрозы – будь то ядерное оружие или изменение климата, вызванное сжиганием ископаемого топлива. Стоит помнить, что именно инновации в области пороха, стали и навигации создали основу для трансатлантической работорговли.
Мы рассмотрим десятки случаев коллапса – от первых городов до современных примеров распада государств – а также новую базу данных, включающую более 300 государств за последние 5 000 лет. Это набор данных Mortality of States (MOROS), названный в честь греческого бога рока. В анализ также включены ведущие исследования других учёных, в частности данные проекта Seshat Global History Databank (названного в честь египетской богини знания) – крупнейшей в мире базы данных по глобальной истории, поддерживаемой группой археологов, историков и других специалистов.
Такой широкий подход отличается от того, как коллапс анализировали другие авторы. Большинство популярных книг посвящены нескольким избранным примерам. Известная работа Jared Diamond – Collapse: How Societies Choose to Fail or Survive (Джаред Даймонд «Коллапс») – рассматривает пять исторических случаев: острова Питкэрн и Хендерсон, рапа-нуи, гренландских норманнов, анасази и равнинных майя. Четыре из них – небольшие изолированные сообщества, три – островные. Равнинные майя представляли собой совокупность соперничающих городов-государств с общей культурой, существовавших в уникальной среде с тропическим климатом и уязвимыми почвами. Хотя эти примеры полезны, они не обязательно наиболее показательны для глобализированного и взаимосвязанного мира XXI века.
Книга Eric Cline 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed (Эрик Х. Клайн «1177 год до н.э.: Год, когда пала цивилизация») рассматривает более релевантный случай – Поздний бронзовый век (около 1200-1150 гг. до н. э.). Этот период во многом представлял собой средиземноморский микрокосм нашего современного мира: сеть разнообразных империй, царств и городов с тесными политическими и торговыми связями. Распад мира бронзового века поучителен, однако существуют ещё тысячи лет истории и сотни других случаев, которые необходимо учитывать. Невозможно выявить общие закономерности и извлечь уроки, не взглянув шире – во времени и пространстве, вплоть до самых истоков человеческого вида.
Первая часть книги рассматривает коллапс от зари человечества до появления первых государств. Вторая анализирует подъём и падение империй за последние пять тысячелетий. Третья завершает исследование размышлением о будущем и о возможности современного глобального общественного коллапса.
Часть I. Рассветы и закаты
I. Заблуждение Гоббса
Возвращение к человеческой природе через коллапс - Текучие цивилизации - Не тупа и не беспросветна - Миф о массовой панике - Эгалитарные истоки - Убивая во имя равенства - Конкуренция за статус
ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС
Наши представления о человеческой природе и коллапсе в значительной степени сформированы одним философом XVII века – Томасом Гоббсом. По преданию, мать родила его в 1588 году, услышав о приближении испанской армады к берегам Англии. Позднее Гоббс заметил: «Моя мать родила близнецов – меня и страх», и вся его жизнь действительно была отмечена тревогой и неуверенностью. Он пережил череду политических потрясений, включая Английскую гражданскую войну, во время которой провёл одиннадцать лет в изгнании во Франции. Его пессимистическая философия человеческой природы во многом отражает хаос эпохи, в которой ему довелось жить.
Наиболее влиятельной идеей Гоббса стал «общественный договор» – политическое соглашение, в рамках которого граждане отказываются от части своей свободы в пользу верховного правителя, способного обеспечить им безопасность. Монарх защищает людей друг от друга. Гоббс рассматривал «естественное состояние» – существование без центральной политической власти – как бесконечную войну всех против всех. В широко цитируемом фрагменте он описывает, что в таком состоянии «нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока (solitary), бедна (poor), беспросветна (nasty), тупа (brutish) и кратковременна (short)». Без государства, утверждал он, воцарился бы хаос [1].
Гоббс не располагал ни археологическими данными, ни результатами психологических экспериментов и антропологических исследований, которые могли бы подтвердить его гипотезы. Поэтому он выстроил перечень допущений о человеческой психологии и, опираясь на них, нарисовал мрачную картину жизни без правителей. Люди якобы обитали в смертельно опасном и обездоленном «естественном состоянии», пока не сумели договориться и назначить суверена, способного удерживать их от взаимного истребления.
Его взгляды во многом объясняют, почему столь многие опасаются коллапса: стоит разрушиться общественному договору – и «естественное состояние» вернется вновь, принеся с собой катастрофические последствия. Эта мрачная перспектива известна как «теория тонкого слоя» (veneer theory): тонкий слой цивилизации скрывает по сути эгоистичную и жестокую природу человека. Стоит содрать этот покров – и хаос вспыхнет, как степной пожар. В постапокалиптической фантастике, фильмах-катастрофах и популярных исторических книгах коллапс часто изображается как гоббсовский кошмар [2].
Однако подобные представления возникли задолго до Гоббса. История о царях, восстающих, чтобы усмирить первозданный хаос, насчитывает тысячи лет. В одном из основополагающих текстов индуизма – Махабхарата – воин размышляет: «Мы знаем, что народы без царей исчезали в прошлом, пожирая друг друга, как рыбы в воде поедают меньших». В буддийских писаниях, известных как Дигха-никая, рассказывается, как в мифические времена раздоров и грабежей люди обратились к тому, «кто был самым красивым и привлекательным, самым харизматичным и обладавшим наибольшим авторитетом», и наделили его полномочиями правителя – правом обвинять и изгонять других. В обмен они предложили новому лидеру часть риса – раннюю, съедобную форму налога. Подобные притчи о взаимной зависимости толпы и необходимого ей властителя пересказываются на протяжении веков – от рассуждений Аристотеля об «избираемом диктаторе» до песен эпохи Чжоу в Китае. Гоббс лишь придал наиболее известную философскую форму повествованию, существовавшему тысячелетиями [3].
Более того, идеи Гоббса не были новаторскими даже для его времени. Они отражали пуританское христианское убеждение, согласно которому естественное состояние человечества – это непрерывная война друг с другом, с Богом и со всем творением. Только по Божьей милости люди могли жить в мире и надеяться достичь спасения. Современник Гоббса, Джон Мильтон, утверждал, что государства были образованы «дабы избежать раздора и насилия, возникших вследствие грехопадения Адама». Ещё более ранние отцы Церкви использовали представление о греховности человека после изгнания Адама и Евы из Эдема как оправдание необходимости власти. Церковь и государство становились продолжением небесной иерархии на земле. Гоббс заимствовал богословскую идею и придал ей политико-философское выражение [4].
Гоббсовская картина мира тесно связана и с другим устойчивым стереотипом, касающимся коллапса, – массовой паникой. Считается, что стоит разразиться кризису – будь то война, пандемия, землетрясение, извержение вулкана, падение астероида или даже нашествие зомби, – как люди начнут действовать эгоистично и иррационально в погоне за ресурсами. Это связывают с тем, что называют «гражданскими беспорядками»: якобы катастрофы выявляют худшее в человеке – приводят к бунтам, грабежам и насилию [5]. Сцены массовой паники присутствуют почти в каждом фильме-катастрофе, включая День независимости, Армагеддон и Заражение. Один из опросов 448 граждан Великобритании и специалистов служб реагирования на чрезвычайные ситуации показывает, что подобные ожидания массового беспорядка весьма распространены [6]. Гоббсовский кошмар паники, хаоса и кровопролития окрашивает наши представления о поведении людей во время кризисов.
Этот гоббсовский образ насилия и паники – теория не только о жизни вне государства, но и о самой человеческой природе. Гоббс выстроил своё представление о человеке на основе мифического «естественного состояния» – доисторического времени до появления власти. Это воображаемая первозданная ситуация, в которой, по замыслу, проявляется «подлинная» человеческая сущность. Разумеется, существует и исторический аналог – период примерно 300 000 лет назад, когда люди эволюционировали в мире без государств и крупных структур власти. Этот период принято называть «палеолитом» (см. табл. 1; далее в книге используются термины «палеолит» или «ледниковый период») – эпохой, предшествовавшей необычайно тёплому и стабильному климатическому периоду, известному как голоцен, начавшемуся около 12 000 лет назад. Когда исследователи утверждают, что человек по природе своей склонен к насилию или антисоциальному поведению, они опираются на представления о том, как он эволюционировал в эту безгосударственную эпоху. Палеолит действительно помогает увидеть наши эволюционные предрасположенности – то, что обычно называют человеческой природой: врождённые поведенческие склонности, к которым мы обращаемся, если культура не принуждает нас действовать иначе [7].
Таблица 1 – Эпохи развития человечества (л. н. = лет назад)
У каждого из нас есть собственные представления о наших эволюционных склонностях – гоббсовские или иные. Когда в исторической мозаике слишком много пустот, мы невольно заполняем их, опираясь на своё понимание врождённых человеческих побуждений. Даже самый осторожный историк в конечном счёте сшивает разрозненные нити, руководствуясь молчаливыми предпосылками о природе человека.
Вместо того чтобы полагаться на неявные допущения или на авторитеты прошлого, разумнее обратиться к данным эволюционной биологии, исследованиям современных собирателей и охотников, а также к тысячам археологических памятников и артефактов палеолита, чтобы реконструировать, как человеческие общества были устроены в ледниковую эпоху [8]. Это позволяет приблизиться к пониманию наших эволюционных предрасположенностей – тех моделей поведения, которые формируют причины коллапсов и нашу реакцию на катастрофы. И картина, которая вырисовывается, оказывается куда более сложной и обнадёживающей, чем гоббсовский образ всеобщего хаоса.
Палеолит был временем суровых испытаний. Планета переживала череду ледниковых циклов. В самые холодные периоды средняя глобальная температура была примерно на 5 °C ниже нынешней, а ледники покрывали до 30 процентов поверхности Земли. В таких условиях продолжительное и интенсивное земледелие было бы невозможным [9]. Африка была значительно суше, чем сегодня, и насчитывала около восьмидесяти шести действующих вулканов [10].
В эту эпоху наши предки покинули Африку и расселились по миру, объединяясь в общительные, взаимосвязанные, эгалитарные и кочевые группы. Такая социальная организация не была случайностью: это была выигрышная стратегия выживания в условиях ледникового периода [11].
Эти эгалитарные сообщества отличались космополитичностью и варьировались по численности. В среднем они насчитывали, вероятно, от двадцати до сорока человек, хотя могли достигать и 150-200. Их состав не ограничивался кровными родственниками. Современные генетические исследования показывают, что во многих группах охотников-собирателей менее 10 процентов участников были близкими родственниками [12]. Каждое сообщество опиралось на более широкий круг людей, не связанных тесным родством, зачастую происходивших из отдалённых территорий и даже говоривших на разных языках [13]. Такие неродственные друзья играли жизненно важную роль. Исследования агта (Agta) на Филиппинах и баяка (Bayaka) в Центральной Африке показывают, что определённые типы знаний – например, сведения о растениях – чаще передаются между близкими друзьями, чем между родственниками. Когда речь идёт о сплочённости группы и развитии культуры, дружба оказывается не менее значимой, чем кровное родство [14].
Почти наверняка это было справедливо и для наших предков ледниковой эпохи. Без густой сети дружеских связей мы бы не наблюдали ни появления новых каменных орудий, ни распространения ритуалов. Без межгрупповых браков, способствовавших генетическому разнообразию, человечество столкнулось бы с инбридингом и сопутствующими генетическими проблемами.
Наши палеолитические предки были глубоко социальными существами – не только внутри своих групп, но и в рамках гораздо более обширных сетей. Долгое время считалось, что число устойчивых социальных связей человека ограничено примерно 150 людьми – так называемое «число Данбара» [15]. Оно выводилось на основе соотношения размера неокортекса у приматов (части мозга, отвечающей за высшие когнитивные функции) и численности их групп, с последующей экстраполяцией на человека. Однако применимость этой гипотезы к людям вызывает сомнения: многочисленные исследования с использованием обновлённых данных и различных методик предлагают куда более широкий диапазон – от 2 до 520. Чёткой и универсальной «потолочной» границы наших социальных связей не существует [16].
Более того, сама постановка вопроса может вводить в заблуждение. Даже если в каждый конкретный момент времени мы способны поддерживать близкие отношения с ограниченным числом людей, это не мешает нам постоянно обновлять и расширять круг общения, формируя гораздо более обширную сеть. Современные охотники-собиратели обладают гибкими и подвижными социальными структурами, насчитывающими тысячи связей. Люди постоянно перемещаются между группами, заводят новых друзей, родственников, а порой и партнёров. По своей социальной динамике они скорее напоминают жителя крупного города, чем изолированную семью в сельской местности. Жёстко очерченного численного предела для человеческих сообществ не существует [17].
Наши палеолитические предшественники вовсе не были замкнутыми индивидуалистами, сосредоточенными исключительно на семье и подозрительными к чужакам. Напротив, это были много путешествовавшие, тесно связанные между собой люди, обычно жившие в обширных социальных системах. Мы унаследовали их врождённую общительность. Не случайно одиночное заключение считается одной из самых тяжёлых форм наказания даже в тюрьмах. Стремление к общению породило обширные сети общей культуры и обмена.
По сути, наши предки создали региональный микрокосм современного глобализированного мира. Это были подвижные сообщества, ежегодно обменивавшиеся сырьём и раковинными бусами на расстояния порядка двухсот километров – как это делают и современные эгалитарные охотники-собиратели. Многие из этих сетей имеют чрезвычайно древнее происхождение. Обсидиан – чёрное вулканическое стекло, использовавшееся как материал для орудий, украшений или лезвий, – распространялся на расстояние более 160 километров уже около 200 000 лет назад, а страусиные яйца обменивались между регионами Восточной и Южной Африки по меньшей мере 50 000 лет назад. Значительная часть этих связей строилась на практике дарения и взаимности – стремлении ответить тем же на полученный дар, помощь или услугу [18].
Эти торговые сети переплетались, образуя обширные узоры общей культуры и технологий. По всему миру мы видим, что палеолитические собиратели формировали огромные, охватывающие целые континенты зоны, где использовались одни и те же орудия и практиковались одинаковые ритуалы. Сегодня существует Африканский союз, однако уже 120 000 лет назад охотники-собиратели обменивались генами, инструментами и музыкальными предметами по всей Африке: от одного конца до другого [19].
Около 43 000-28 000 лет назад на пространстве от Сибири до Франции люди оставляли сходным образом изготовленные орудия, оружие, статуэтки и даже произведения искусства – то, что археологи назвали «ориньякской» культурной традицией. Эта зона общей культуры превосходила по размерам современный Европейский союз. Аналогичным образом в Северной Америке 13050-12750 лет назад повсеместно использовались характерные наконечники «кловис» (Clovis), каменные лезвия, костяные стержни и другие инструменты. Подвижность служила соединительной тканью этих гигантских культурных образований [20]. Как заметила кембриджская антропологиня Сесилия Падилья-Иглесиас (Cecilia Padilla-Iglesias), «движение было не просто способом найти пищу, но и способом находить друг друга на пространствах целых континентов» [21]. Это можно назвать текучими цивилизациями – сетями сотрудничества, созданными пешком, благодаря постоянному перемещению и смешению людей (рисунок 2) [22].
Жизнь внутри таких текучих цивилизаций не была ни бедной, ни нездоровой, ни обречённой быть «кратковременной и беспросветной». Собиратели ледниковой эпохи отличались более высоким ростом и лучшим здоровьем, чем земледельцы, позднее покорившие мир. И сегодня охотники-собиратели реже сталкиваются с голодом, чем неиндустриальные фермеры [23]. Современные собиратели-садоводы (forager-horticulturalist) цимане (Tsimane) в боливийской Амазонии демонстрируют самый низкий среди когда-либо изученных групп уровень атеросклероза – утолщения и уплотнения артерий, предшествующего инсультам и сердечным заболеваниям. У цимане также наблюдается значительно меньшая атрофия мозга по сравнению с жителями индустриальных обществ: с возрастом они теряют на 70 процентов меньше объёма мозга, чем их ровесники в Европе и США [24]. Цимане – не исключение. Обзоры по популяциям охотников-собирателей показывают исключительно хорошие показатели здоровья: низкую распространённость ожирения, диабета, рака, инсульта, сердечно-сосудистых и метаболических заболеваний [25]. И это особенно примечательно, учитывая, что современные собиратели зачастую являются маргинализированными группами[26].
Рисунок 2 – Текучие цивилизации в Европе и Северной Америке
Верхняя часть – ориньякская культура (41000-26000 лет назад), нижняя – культура Кловис (примерно 11000-10800 лет назад). Более тёмная штриховка обозначает ключевые зоны плотного и интенсивного заселения, более светлая – общий охват культурной зоны.
Рабочее время собирателей также выгодно отличается как от земледельцев, так и от современных работников. В одном исследовании сравнивались агта на Филиппинах, сохранявшие образ жизни охотников-собирателей, и группа агта, которую власти переселили и побудили заняться выращиванием риса. Собиратели имели примерно на десять часов больше свободного времени в неделю, чем их земледельческие соседи. Хотя оценки различаются, большинство исследований показывает, что охотники-собиратели трудятся около сорока часов в неделю (в диапазоне примерно от двадцати до пятидесяти). В это «рабочее» время включаются охота, рыболовство, садоводство, сбор пищи, приготовление еды и передвижение по природным ландшафтам. Многие не назвали бы подобные занятия работой и с удовольствием отправились бы в поход или на охоту во время отпуска. Более того, во многих исследованиях к труду причисляются ходьба, уход за детьми и домашние обязанности. Если применить такое же определение к среднему американцу, получится, что он работает от пятидесяти пяти до семидесяти семи часов в неделю [27].
Существует огромная разница между тем, чтобы проводить дни, исполняя распоряжения в офисе или на фабрике, и тем, чтобы ловить рыбу вместе с друзьями. И принципиально важно помнить: среднестатистический житель планеты сегодня – это не представитель среднего класса Австралии или Норвегии с оплачиваемым отпуском, а скорее бедный фермер или работник потогонной фабрики в Индии или Китае.
Разумеется, жизнь наших доисторических предков и современных безгосударственных сообществ была далека от идеала. Около четверти детей умирали, не дожив до года, и лишь половина достигала половой зрелости. Письменности не существовало, многие занятия требовали тяжёлого физического труда. Есть основания предпочесть статус гражданина современной Дании положению палеолитического собирателя.
Тем не менее те охотники-собиратели, кто переживал детство, в целом вели здоровую, сравнительно долгую и насыщенную социальными связями жизнь. Централизованная власть не была необходимым условием для координации действий или предотвращения лишений. Напротив, именно мобильность и социальность позволили людям создавать обширные сети общей культуры и технологий. Всё это было бы трудно представить, если бы человечество действительно пребывало в состоянии непрерывной войны всех против всех.
Ключевым элементом гоббсовского повествования о человеческой природе и коллапсе является насилие. Предполагается, что без надзирающей власти люди неизбежно обращаются друг против друга. Взрыв беспорядка и кровопролития якобы разрушает саму возможность торговли, строительства и любой иной формы сотрудничества.
Здесь важно уточнить, что именно понимается под насилием. В данном контексте речь идёт прежде всего о прямых актах смертельной агрессии – как межличностной (между отдельными людьми), так и военной (между группами). Насколько же насильственными были безгосударственные общества охотников-собирателей? [28]
Современные сообщества, не имеющие централизованной власти, демонстрируют поразительный разброс показателей насилия. В одном исследовании пятнадцати групп охотников-собирателей уровень убийств на 100 000 человеко-лет колебался от 1 (у батеков (Batek) Малайзии) до 1018 (у хиви (Hiwi) Венесуэлы и Колумбии). Иными словами, в популяции из 100 000 человек ежегодно фиксировалось бы одно убийство у батеков и 1018 – у хиви. Другое исследование выявило спектр от миролюбивых бакаири, Бразилия (Bakairi), где 0 процентов смертей приходилось на насильственные причины, до ачe, Парагвай (Ache), где эта доля достигала пугающих 55,5 процента. Перед нами диапазон от одних из самых безопасных обществ на Земле до сообществ, где повседневная жизнь опаснее, чем в большинстве зон военных действий. При этом уровни насилия могут существенно меняться с течением времени [29].
Однако прямое сопоставление современных безгосударственных групп не всегда надёжно, поскольку на них повлияли контакты с земледельцами и колонизаторами – включая вторжения и вооружённые конфликты. В статистику смертельного насилия среди «негосударственных» обществ зачастую включаются массовые убийства, совершённые фермерами, горняками и иными пришельцами. Это искажает картину. Так, случаи массовой гибели ачe (часто ошибочно интерпретируемые как жертвы межплеменных войн) были следствием действий работорговцев и парагвайских поселенцев. Аналогично, многие эпизоды смертельного насилия среди хиви – включая все зарегистрированные «военные» смерти – были вызваны вторжениями скотоводов [30]. Кроме того, в подсчёты входят убийства, связанные с употреблением алкоголя и наркотиков, которые зачастую были принесены колонизаторами. Значительная часть смертей объясняется скорее колонизацией, чем некими неизменными древними инстинктами [31].
Поэтому наряду с наблюдением за современными обществами следует обратиться к археологическим данным. В 2013 году антропологи Джонатан Хаас и Мэттью Писцителли из Чикагского Филдовского музея естественной истории провели наиболее масштабный на сегодняшний день анализ насилия в доисторический период. Они изучили почти 3 000 скелетов с более чем 400 памятников, датируемых временем до 10 000 года до н. э. Их вывод: межличностное насилие в палеолите было редким, а войны отсутствовали. Лишь шесть памятников содержали какие-либо признаки насилия. Один из них – тройное захоронение в Чехии, однако ни на одном скелете не обнаружено однозначных следов жестокой смерти. Ещё на четырёх памятниках были найдены скелеты с застрявшими в костях наконечниками метательных орудий, но это могли быть несчастные случаи, например во время охоты. Единственный объект, который бесспорно свидетельствует о межличностном насилии, – это Джебель-Сахаба в Судане, столь же известный среди археологов, сколь и исключительный. Там было найдено 58 скелетов, из которых 24 имели следы повреждений. Однако травмы носили повторяющийся характер и частично зажили, что скорее указывает на эпизодические стычки или засады, а не на одну масштабную войну. К тому же памятник датируется 12000-10000 гг. до н. э. – самым концом палеолита, временем серьёзных экологических потрясений, когда планета выходила из ледникового периода [32].
Другое систематическое исследование пришло к сходным результатам: по археологическим данным доля насильственных смертей составляла около 1,3 процента. Иначе говоря, примерно один человек из ста умирал в результате физического насилия – будь то несчастный случай на охоте или межличностный конфликт. Это делает палеолит сопоставимым по уровню насилия с современным миром. Сегодня около 0,9 процента всех смертей в мире приходится на убийства и войны, а ещё 1,3 процента – на самоубийства; в сумме насильственные смерти составляют примерно 2,2 процента [33].
Эти цифры могут показаться неожиданными. Многие известные работы рисуют палеолит как зону постоянной войны с уровнем насильственной смертности в 15-25 процентов. Наиболее знаменитым примером является книга Лучшее в нас, в которой Стивен Пинкер оценивает уровень насилия в палеолите в 15 процентов. Антрополог Брайан Фергюсон камня на камне не оставил от списка из двадцати одного археологического памятника, на которые опирается Пинкер: три из них оказались дубликатами, три содержали лишь по одному случаю насильственной смерти (что не свидетельствует о войне), а ещё один вообще не включал жертв военных действий. Из оставшихся двух третей лишь один относится к каменному веку. Систематические исследования Хааса, Писцителли и других учёных, выявившие значительно более низкие показатели, дают куда более надёжное представление о насилии до наступления голоцена [34].
Низкий уровень насилия в палеолите подтверждается и историей наскального искусства. До 8000 года до н. э. известны тысячи изображений сцен охоты и разделки животных. Лишь в трёх французских пещерах – Коске, Куньяк и Пеш-Мерль – обнаружены изображения, которые можно трактовать как сцены убийства человека человеком. Всего речь идёт о четырёх фигурах, пронзённых копьями. Однако и такая интерпретация сомнительна: у двух фигур имеются хвосты (рисунок 3), а две другие больше напоминают антилопу, часто изображавшуюся в других пещерах [35].
Свет на вопрос о склонности к войне или миру проливают и данные филогенетики – исследования эволюционных связей между видами на основе генетики. В одном исследовании были сопоставлены уровни внутривидового насилия у 1024 видов млекопитающих, чтобы оценить ожидаемый уровень насилия у человека. Логично предположить, что генетически близкие нам виды, такие как шимпанзе, являются более надёжным ориентиром, чем млекопитающие в целом. Расчёты показывают, что у доисторических охотников-собирателей уровень межличностных убийств составлял около 2 процентов – сопоставимо с другими человекообразными обезьянами. Иными словами, из ста древних собирателей двое могли погибнуть от рук другого человека. Это едва ли свидетельствует о врождённой воинственности или о палеолитической «эпохе войн» – и примерно в десять раз ниже оценок в 15-25 процентов, которые приводят более пессимистично настроенные исследователи. Существуют и данные, указывающие, что по уровню насилия человек уступает некоторым своим родственникам-приматам [36].
Фигура слева – из пещеры Коске, справа – из пещеры Пеш-Мерль, обе во Франции. Некоторые исследователи интерпретировали их как изображения людей, пронзённых копьями и стрелами. Однако стоит задаться вопросом: действительно ли перед нами жертвы войны – или это успешно добытая лошадь, бизон или козерог с отчётливо различимым хвостом?
Учёные нередко ссылаются на примеры воинственного поведения шимпанзе как на доказательство того, что человек генетически предрасположен к насилию. Однако различия между шимпанзе и людьми существенны. У шимпанзе обнаружены генетические изменения, позволяющие им переносить более сильную боль, быстрее восстанавливаться и сохранять спокойствие при высоком уровне стресса – адаптации к более частым формам межличностного насилия. При этом все эти изменения, по-видимому, возникли уже после того, как линии человека и шимпанзе разошлись от общего предка [37]. Это скорее свидетельство нашей относительной миролюбивости, нежели агрессивности. И те немногие случаи «войн» у шимпанзе? Большинство из них, по-видимому, связано с вмешательством человека – разрушением естественной среды обитания, провоцирующим территориальные конфликты, или практикой подкармливания животных антропологами [38]. Следует помнить, что шимпанзе – лишь один из наших приматных родственников, которого нередко выбирают избирательно, чтобы представить человека в кровавом свете. Между тем существуют и другие близкие виды, например бонобо, у которых межгрупповое насилие практически отсутствует.
Возможно, наиболее убедительным свидетельством нашей относительной склонности к миру является простое нежелание причинять вред друг другу. Интервью с солдатами, изучение оружия, анализ боевых фотографий и реконструкции сражений показывают, что в прошлых конфликтах оружие часто оставалось неиспользованным более чем у половины участников, а солдаты нередко сознательно стреляли мимо, чтобы не ранить противника [39].
Лишь во время войны во Вьетнаме США разработали более интенсивные и психологически продуманные методы подготовки, направленные на преодоление этого внутреннего барьера и формирование более «эффективных» бойцов [40]. Факт остаётся фактом: большинство людей не запрограммировано на убийство. Чтобы превратить человека в убийцу, его необходимо целенаправленно обучать и психологически перестраивать.
Такое положение вещей плохо согласуется с гоббсовской картиной. Если бы глубинное прошлое человечества было отмечено непрерывными битвами, разве не должны были бы мы эволюционировать в агрессивных убийц? Миролюбивые и склонные к компромиссу индивиды якобы были бы устранены до того, как успели бы оставить потомство. Современным солдатам не требовалась бы столь длительная подготовка и психологическая обработка – и уж тем более они не испытывали бы тяжёлых психических травм на поле боя.
Представление о доисторическом времени как о зоне постоянной войны также плохо сочетается с существованием текучих цивилизаций. При столь высоком уровне насилия – особенно межгруппового – дальняя торговля и постоянные перемещения между сообществами были бы чрезмерно рискованными. Немногие захотели бы пересекать пространство, подобное фронтовой линии. Между тем археологические данные свидетельствуют о широком обмене, смешении населения и распространении культурных и технологических достижений на огромных пространствах. Это не означает, что конкуренция или насилие в палеолите отсутствовали вовсе. Однако смертельные конфликты, по всей вероятности, были ограниченными – максимум около двух из ста человек погибали в результате межличностного насилия (если генетические оценки верны). Это делает палеолит несколько более безопасным, чем современный мир (если учитывать самоубийства), и значительно более безопасным, чем большинство других исторических эпох. Небольшие вооружённые столкновения могли иметь место, но убедительных доказательств их систематического характера нет [41].
Насилие палеолита, вероятно, носило преимущественно личный характер. В условиях низкого уровня имущественного неравенства материальных стимулов для убийства было немного. Исследование 148 случаев смерти среди современных кочевых охотников-собирателей показало, что 55 процентов приходились на межличностное насилие. Из них две трети были вызваны внутрисемейными конфликтами, несчастными случаями, казнями внутри группы (обычно направленными против потенциального тирана или агрессивного индивида) и сексуальной ревностью [42]. К данным по современным сообществам следует относиться осторожно, однако в этом случае речь идёт именно о кочевых группах, образ жизни и стратегия добычи пищи которых близки к палеолитическим. Кроме того, логично предположить, что в условиях отсутствия накопленного богатства конфликты носили личный характер. Преступления страсти столь же древни, как человеческие эмоции; война же – явление сравнительно позднее.
И всё же скептик может возразить: даже если люди способны к сотрудничеству, в условиях нехватки ресурсов и кризиса наружу выходит их подлинная, насильственная и хаотичная природа. Катастрофы, мол, обнажают истинную сущность человека. Пусть палеолитические собиратели опровергают гоббсовское представление о человеческой природе в целом, но что происходит во время коллапса?
Исследователи современных катастроф считают представление о «массовой панике» мифом. Образы толп, охваченных безумием и превращающихся в бессмысленную, неуправляемую массу, повсеместно встречаются в голливудских фильмах и в риторике политиков, однако в реальных кризисах подобное наблюдается крайне редко. Напротив, люди быстро самоорганизуются, чтобы обеспечить медицинскую помощь, поддержку и базовые услуги [43]. Пятьдесят лет социологических, психологических и документальных исследований сходятся в этом простом, но глубоком по смыслу выводе. Он подтверждался снова и снова – при землетрясениях, ураганах, террористических атаках, таких как 11 сентября, и массовых бомбардировках городов [44]. Когда привычный мир рушится, это часто раскрывает в нас лучшее – нашу способность к сотрудничеству и гражданской солидарности [45].
Люди не только быстро реагируют, создавая альтернативные способы обеспечения нарушенного сервиса, но и нередко впоследствии вспоминают такие моменты с теплотой. Они описывают их как пиковый опыт – момент, когда ткань реальности словно разрывается и открывает не хаос, а возможность более тесного и осмысленного сообщества. Ребекка Солнит в книге «Рай, построенный в аду» показывает, что и в случае 11 сентября, и во время землетрясения в Мехико 1985 года люди обычно отвечали эмпатией, щедростью и находчивостью [46].
С эволюционной точки зрения это выглядит закономерно. В палеолите стратегия выживания заключалась в мобильности, высокой социальной связанности и широких сетях контактов, которые можно было использовать во время бедствий. Если в одном регионе устанавливалась экстремальная погода, вместо паники можно было просто переместиться к друзьям или родственникам, формируя своего рода социальную страховочную сеть. Подобные практики сохраняются и сегодня у кочевых групп Дзу / 'хоанси в Южной Африке. Они поддерживают дальние отношения обмена дарами (партнёрства Hxaro) на расстоянии до двухсот километров как форму страховки. В случае бедствия они могут рассчитывать на удалённых друзей – на кров, пищу и поддержку. Аналогичные механизмы характерны и для других эгалитарных обществ охотников-собирателей. Логика проста: те, кто мог опереться на социальные связи в кризис, имели больше шансов выжить и передать свои гены – как и их союзники, которых они поддерживали.
Та же эволюционная логика применима и к группам. Если палеолитическая община сталкивалась с засухой, бурей или извержением вулкана, паническая реакция лишь усугубила бы положение. Группы, реагировавшие хаотично, хуже справлялись бы с экстренными мерами – распределением пищи или переселением, тогда как действующие сообща имели больше шансов выжить и сохранить свою культуру.
Распространённость культур гостеприимства по отношению к странникам может быть отголоском древних способов реагирования на бедствия. У древних греков и римлян существовало понятие hospitium – священный долг хозяина помогать, принимать и даже одаривать гостя. Его поддерживали предания о том, как Зевс, переодетый нищим, наказывал тех, кто плохо обращался с гостями, и награждал гостеприимных. В скандинавской традиции аналогичные сюжеты рассказывали об Одине, являющемся в образе странника; в индийских Упанишадах звучит формула Atithi Devo Bhava – «гость подобен богу». Доброта к нуждающимся странникам, возможно, отголосок памяти о том, как мы поддерживали друг друга в ледниковую эпоху.
Даже текучие цивилизации могли частично формироваться благодаря этому дружелюбному способу управления рисками. Щедрое обращение с гостями поощряло мобильность и взаимный обмен, особенно во времена бедствий. Если бы автоматической реакцией человека была массовая паника, подобные практики вряд ли получили бы развитие.
Было бы странно, если бы реакция людей на исторические коллапсы противоречила как современному поведению, так и эволюционной логике. Историки, напротив, отмечают проявления коллективной устойчивости и солидарности в самых разных случаях распада обществ – от древности до современности [47]. Коллапс не означает возврата к инстинктивному насилию и гражданскому беспорядку. Будь то разграбление Рима, голод в Египте или пандемия COVID-19, большинство людей не впадают в массовую истерию и повсеместный конфликт. Чаще наблюдается относительно эгалитарный альтруизм.
На протяжении подавляющей части человеческой истории не существовало ни вождей, ни военачальников, ни аристократов. Не было и привычных признаков неравенства власти – будь то жилища разного размера или отдельные люди и группы, погребённые с особенно роскошными дарами. Эти маркеры начинают проявляться более или менее однозначно лишь около 11 000 лет назад, уже после выхода из ледникового периода. Наши предки эпохи палеолита жили в условиях эгалитаризма.
Отчасти это объяснялось самой средой их существования. В мире нестабильного климата и скудных ресурсов постоянная мобильность была необходимостью. А мобильность означала и то, что запасы нельзя было накапливать и перевозить в значительных объёмах. Это препятствовало формированию экономического неравенства. Численность людей также была чрезвычайно низкой и распределена крайне разреженно. К позднему палеолиту совокупное население Европы, Африки, Азии и Австралии составляло примерно полмиллиона человек – столько же, сколько сегодня проживает в небольшом городе вроде Бристоля в Великобритании или Атланты в США. В подобных условиях всегда можно было уйти от того, кто попытался бы установить господство над группой.
Однако этот эгалитаризм не был пассивным состоянием – он являлся результатом осознанного социального выбора. Современные эгалитарные охотники-собиратели обладают целым набором обычаев и традиций, строго регулирующих распределение ресурсов. У народа Дзу / 'хоанси перед охотой принято обмениваться стрелами; и именно первоначальный владелец стрелы – а не охотник, выпустивший её, – распределяет добытое мясо. Таким образом ни один охотник не может накопить избыточный ресурс по сравнению с остальными членами группы. Подобная практика разделения пищи широко распространена среди эгалитарных сообществ собирателей; отказ делиться вызывает общественное осуждение (археологические находки свидетельствуют о совместном распределении мяса уже в палеолите) [48]. С эволюционной точки зрения это вполне рационально: ни один человек не мог рассчитывать на то, что ежедневно будет самым успешным добытчиком. Разделение служило одновременно страховочным механизмом и способом укрепления социальных связей. Склонность к совместному использованию ресурсов глубоко укоренена в человеческой природе. Для большинства людей наивысшую ценность имеют именно совместные практики – будь то трапеза, шутки, постель или сама жизнь [49].
Разделение распространялось и на политическую власть. Само слово «демократия» происходит от греческих demos («народ») и kratos («власть»). Демократия – это власть народа: то, насколько равномерно распределена способность управлять и принимать решения. Это спектр более или менее равноправных и инклюзивных политических практик. Любая деятельность, требующая коллективного принятия решений, может быть демократической – будь то рабочие коллективы, семьи или организации. В целом сообщества охотников-собирателей отличались совещательностью и включённостью участников – нередко в большей степени, чем многие современные демократии [50].
Во многих современных обществах собирателей решения принимаются либо отдельными лицами, либо на основе консенсуса. От народов гуронов (Huron) Северной Америки до групп в центральной, южной и восточной Африке широко практикуются маломасштабные консенсусные обсуждения. Постоянных вождей или командиров не существует. Когда же появляются лидеры – более красноречивые, убедительные или пользующиеся уважением люди, – их положение ограничено строгими ожиданиями. От них требуется скромность, щедрость и приверженность равенству; их власть лишена принудительной силы. Антрополог Роберт Х. Лоуи, исследуя многочисленные группы охотников-собирателей Америки – такие как оджибве (Ojibwa), дакота (Dakota) и намбиквара (Nambikuara), – пришёл к выводу, что их вожди не обладали полномочиями навязывать решения. Они скорее выступали неоплачиваемыми посредниками. Разумеется, прямая экстраполяция от современных групп к древним невозможна, однако совокупность данных указывает на сходную модель в палеолите. Мы не обнаруживаем признаков устойчивого неравенства или иерархии; напротив, современные кочевые эгалитарные сообщества, образ жизни которых наиболее близок к нашему далёкому прошлому, отличаются особенно высокой степенью демократичности.
Сегодня распространена ошибка считать демократию исключительно западным изобретением и сводить её к представительному правлению через избираемых должностных лиц. Это лишь одна – сравнительно поздняя и во многом элитарная – модель. Её ранние формы можно усмотреть в собраниях епископов, военной аристократии и знати, созванных Альфонсо IX в Леоне (Испания) около 1188 года н. э. для получения согласия на повышение налогов. Впоследствии аналогичную парламентскую систему развила Великобритания и распространила её по миру в эпоху колонизации.
Однако демократические практики гораздо глубже и разнообразнее. Это может быть прямая демократия – собрание граждан, совместно решающих, идти ли на войну или что строить. Следы подобных форм обнаруживаются в древней Африке, Китае и Месопотамии. Это может быть и жребий (sortition) – случайный отбор граждан для представления интересов сограждан. Афинская демократия (примерно с 508 до 322 года до н. э.) сочетала собрания свободных мужчин с магистратами, назначаемыми по жребию. Демократия охотников-собирателей, где ключевые решения принимались группой равных, была ещё более радикальной формой народовластия, чем греческая модель, ограниченная кругом свободных взрослых мужчин. Все имеющиеся данные свидетельствуют о том, что в палеолите политическая власть распределялась широко, а коллективные решения принимались демократически. Демократия – политическая система человечества по умолчанию [51].
Если рассматривать это через призму власти, то её формы – политическая, экономическая, силовая и информационная – были распределены относительно равномерно. Возможно, особенно искусный шаман или воин временно получал преимущество, однако нет признаков того, что подобные различия закреплялись в устойчивую иерархию. Существовало разделение труда, но оно не перерастало в долговременное и масштабное разделение власти. У наших демократически-эгалитарных истоков есть и веская эволюционная причина. Причина, написанная кровью [52].
Те, кто отказывался делиться или пытался запугивать других, сталкивались с суровыми санкциями. Эти стратегии «контрдоминирования» были подробно описаны антропологом Кристофером Бёмом на материале самых разных обществ охотников-собирателей. К мерам по сдерживанию потенциальных узурпаторов относились насмешки, сплетни, публичное пристыжение, высмеивание и даже изгнание из группы. В наиболее тяжёлых случаях дело доходило до убийства. Среди современных Дзу / 'хоанси жил искусный охотник по имени /Тва, который создавал серьёзные проблемы. Он отличался импульсивностью и жестокостью и убил троих соплеменников. В ответ Дзу / 'хоанси взяли ситуацию в свои руки: «Все мужчины стреляли в него отравленными стрелами», пока, как вспоминал один из информантов, «он не стал похож на дикобраза». После его смерти мужчины и женщины пронзили тело копьями. Это был символический акт коллективной ответственности за его казнь. Попытка /Твы установить господство над равными стоила ему жизни. Его судьба, возможно, проливает свет на немногочисленные палеолитические скелеты со следами смертельного насилия.
Этот жёсткий аспект эгалитаризма начинает прослеживаться около двух миллионов лет назад. Именно тогда анатомические изменения в плечевом суставе человека сделали возможным точный бросок – будь то камень или копьё. (Другие приматы, разумеется, тоже способны бросать предметы, но человек делает это с несравненной силой и точностью.)
Эти физические преобразования имели далеко идущие политические последствия. Метательное оружие уравнивало шансы, позволяя одному человеку или небольшой коалиции легко устранить претендента на роль «альфы» – подобно тому, как Давид победил Голиафа. Даже самый крупный и физически внушительный воин мог быть убит копьём или отравленной стрелой во время засады или во сне. Примерно в тот же период произошло значительное увеличение объёма мозга: у Homo erectus объём черепной коробки был примерно вдвое больше, чем у шимпанзе. Рост мозга, по-видимому, был связан прежде всего с необходимостью ориентироваться в более сложной социальной среде, формировать коалиции и предотвращать попытки единоличного господства. Вместе эти изменения стали эволюционными краеугольными камнями контрдоминирования и привели к «первому великому выравниванию в истории человечества» (‘first great levelling in human history’) [53].
Насилие сопровождалось и более мягкими механизмами, стимулирующими сотрудничество. Естественный отбор благоприятствовал сообществам, способным к коллективному воспитанию детей. Ранние люди столкнулись с дилеммой: прямохождение требовало более узкого таза, что плохо сочеталось с рождением детей с крупным мозгом. Те, кто рожал в более молодом возрасте, имели больше шансов выжить – как и их потомство. В отличие от большинства млекопитающих, человеческие детёныши беспомощны в течение первых лет жизни. Индивиды, способные рассчитывать на поддержку общины, с большей вероятностью вырастили выживших и благополучных детей (и впоследствии сами помогали другим). Дети требуют постоянного ухода, внимания и – если культура должна развиваться – обучения. Группа, зависящая от единственного мужчины-охотника, быстро уступила бы более динамичному сообществу, где молодёжь получает знания и заботу от лучших охотников, рыболовов, поваров и рассказчиков [54].
Следы этого эгалитарного прошлого сохраняются и в нашем теле. В группах приматов, где доминирует один альфа-самец, например у горилл, самцы значительно крупнее и обладают более крупными клыками. Это объясняется тем, что физически сильнейший самец мог защищать гарем и передавать свои гены. У человека подобной картины не наблюдается. Наши клыки сравнительно малы, а разница в росте между мужчинами и женщинами составляет всего около 15 процентов. По мере исторического развития острые зубы и могучая мускулатура мало что значили против нескольких противников, метающих копья и выпускающих отравленные стрелы.
Даже наши глаза выдают более равноправное прошлое. В отличие от горилл и шимпанзе, у человека так называемые «кооперативные глаза»: белки глаз (склеры) хорошо различимы, и по ним легко понять, куда направлен взгляд. Это способствует сотрудничеству, но не слишком удобно для доминирования. Трудно осуществить внезапную атаку, если намерения читаются во взгляде. Лгать, обманывать и манипулировать также сложнее, когда глаза «говорящие». Не случайно у человекообразных обезьян глаза тёмные и однородные, а диктаторы, мафиози и игроки в покер предпочитают тёмные очки. В одном исследовании, основанном на мнениях пятидесяти пяти приматологов, было показано, что виды, терпимее относящиеся к прямому взгляду, отличаются большей степенью эгалитарности. У приматов с выраженной иерархией доминирования прямой зрительный контакт вызывает напряжение и ассоциируется со статусом и возможной агрессией. Наша высокая толерантность к нему свидетельствует о формировании в условиях более равноправных социальных структур [55].
Эгалитаризм распространялся и на баланс между полами. С эволюционной точки зрения может показаться странным, что группы охотников-собирателей обычно формируются не исключительно по родственным связям. Казалось бы, логично помогать прежде всего тем, кто генетически ближе. Однако высокая смешанность и разнообразие групп объясняются тем, что мужчины и женщины обладали равным правом выбора места проживания. Антропологическое моделирование показывает: если оба пола имеют равные полномочия в принятии решений и оба стремятся жить ближе к расширенной семье, в итоге формируются более смешанные коллективы. Иногда преимущество получают мужчины, иногда женщины. Результатом становятся подвижные, разнообразные сообщества, а не жёсткая привязка к родственным линиям на протяжении поколений. Гендерный эгалитаризм способствовал формированию мобильной и гибкой социальной структуры [56].
Наши предки, насколько можно судить, действительно придерживались определённого разделения труда: мужчины чаще охотились, женщины занимались собирательством (хотя женщины также иногда участвовали в охоте). Однако разделение труда не означало разделения власти. Палеолитические общества, по всей вероятности, отличались относительным равенством полов – особенно в сравнении с аграрными царствами, которые возникнут позднее [57].
И это вовсе не утопическое представление о человечестве. Не возникло бы необходимости в стратегиях контрдоминирования, если бы по крайней мере часть людей не испытывала стремления к власти. Это стремление проистекает из конкуренции за статус. В той или иной степени каждый из нас жаждет признания: уважения, восхищения, значимости, готовности других считаться с нами.
История наглядно демонстрирует эту закономерность. Императоры и короли нередко содержали гаремы из сотен и тысяч жён и наложниц. Царь Тамба из Бенареса в VI веке, по сообщениям, имел гарем из 16 000 женщин (вероятно, это преувеличение). Завоеватель Чингисхан породил столь многочисленное потомство на покорённых территориях, что сегодня около 0,5 процента мужчин напрямую связаны с ним по мужской линии [58]. Более высокий статус, достигнутый через завоевание, означал большее число детей и более обширное генетическое наследие. Подобные примеры повторяются на протяжении истории – от викингов, вторгавшихся в восточную Англию, Ирландию и Исландию, до патриархальных кочевников ямной (Yamnaya) культуры, распространившихся по Европе [59]. Генетические данные также свидетельствуют о резком сокращении мужского генетического разнообразия 8000-4000 лет назад – в период интенсификации земледелия и становления более иерархичных социальных структур [60]. Наиболее распространённая гипотеза состоит в том, что новые олигархи, военачальники и цари начали монополизировать воспроизводство. Небольшая группа высокостатусных мужчин непропорционально широко передавала свои гены, имея больше детей (и больше выживших детей), чем мужчины более низкого статуса [61].
Глубоко укоренённая тяга к статусу остаётся центральной частью человеческого опыта. Потеря статуса или публичное унижение – одни из самых болезненных переживаний. Утрата статуса доминирующей этнической группой внутри страны сегодня является наиболее надёжным предиктором гражданской войны [62]. Среди массовых стрелков наиболее распространённой общей чертой оказывается не психическое заболевание, а ощущение фрустрированного статуса и история социального унижения. Именно поэтому многие призывают ограничивать освещение личности убийц, чтобы не даровать им печальную славу – то есть тот самый статус, которого они добиваются [63]. Падение по статусной лестнице также является одним из ключевых факторов суицидального поведения [64]. Ради статуса люди готовы убивать – как других, так и самих себя.
И в современном мире стремление стать генеральным директором, знаменитостью, миллиардером или мировым лидером нередко представляет собой ту же гонку за статусом. Техасский нефтяной магнат Харолдсон Л. Хант, один из богатейших людей начала XX века с состоянием, оцениваемым до 700 миллионов долларов, однажды заметил: «По сути, человек с доходом в 200 000 долларов в год живёт не хуже меня. Деньги – это просто способ вести счёт». Набрать более высокий «счёт» – значит выиграть в игре статусов (у Ханта было пятнадцать детей от трёх жён) [65]. Сильное стремление к наследию, желание, чтобы тебя помнили после смерти – или, в более современном варианте, попытка обмануть саму смерть, – во многом представляет собой продолжение борьбы за статус уже за пределами жизни. Конкуренция за статус буквально встроена в человеческую природу.
Статус проявляется в двух основных формах: престиж и доминирование. Эти формы связаны с различными моделями поведения и нейрохимическими механизмами и сформировались под воздействием разных эволюционных форм давления [66]. Престиж возникает тогда, когда другие добровольно признают ваше лидерство благодаря вашим навыкам или мудрости. Люди интуитивно различают эти формы: даже двухлетние дети способны отличить лидера от задиры [67]. В обществах охотников-собирателей выдающийся охотник действительно мог иметь большее влияние во время охоты и пользоваться уважением. Однако если он пытался возвыситься или отдавать приказы вне рамок конкретной задачи, это вызывало негативную реакцию. Престиж существовал, но был ограничен и не передавался по наследству. Поэтому антропологи говорят о врождённом признании «лидерства, основанного на задаче» [68]. Подобный механизм сохраняется и сегодня: мы восхищаемся выдающимися спортсменами, писателями, ораторами и нередко стремимся им подражать.
Доминирование – иная, более мрачная стратегия достижения статуса. Это способность приобретать статус через насилие, запугивание или контроль над ресурсами. Диктаторы разных эпох возводили своё социальное положение посредством угроз убийством или голодом для значительной части населения. Мы помним Сталина, Гитлера, Наполеона, Александра Македонского именно благодаря масштабам жестокости, которой они обладали и которую применяли. Это стало радикальным отходом от гиперэгалитарных сообществ наших предков, где допускались престиж и ситуативное лидерство, но попытки установить господство могли закончиться смертельным исходом для самого претендента. В течение большей части человеческой истории стремление к доминированию скорее приводило к преждевременной могиле, чем к месту в летописях [69].
Тем не менее небольшая часть людей продолжала предпринимать попытки установить власть. Хотя стремление к статусу универсально [70], оно распределено неравномерно. Потребность в статусной конкуренции различается у разных индивидов; мужчины в среднем чаще испытывают выраженную жажду статуса и чаще добиваются его через доминирование. В исследованиях Бёма почти все претенденты на господство в группах собирателей были мужчинами [71].
Стремление к статусу посредством подавления других характерно не только чаще для мужчин, но и для определённого психологического типа личности – тех, кто демонстрирует высокие показатели по так называемой «тёмной триаде»: психопатии (черствость, отсутствие эмпатии и раскаяния), нарциссизму (гипертрофированное чувство собственной значимости и права на особое положение) и макиавеллизму (манипулирование другими ради личной выгоды) [72]. Неудивительно, что сочетание этих черт повышает склонность к доминированию. Психопатия и макиавеллизм предполагают пренебрежение интересами других, тогда как нарциссизм выражает настойчивую потребность в признании завышенного образа собственного «я».
Стремление к доминированию – не просто более мрачный путь к статусу, но и более древний. Мы унаследовали его от наших приматных предков. Хотя у людей более высокий статус действительно связан с повышенным репродуктивным успехом, у приматов этот эффект примерно в четыре раза сильнее. И сама стратегия достижения статуса через доминирование у них выражена значительно ярче. Шимпанзе формируют запугивающие коалиции, чтобы занять позицию альфа-самца; у горилл один серебристоспинный самец удерживает гарем благодаря размеру и физической силе [73].
Эволюционная картина здесь достаточно ясна: конкуренция за статус – особенно через доминирование – была более интенсивной у наших гоминидных предков до появления Homo sapiens. Однако на протяжении последних двух миллионов лет стратегии контрдоминирования постепенно «отсеивали» потенциальных тиранов и чрезмерно амбициозных претендентов на статус. У современных людей конкуренция за статус – в особенности через подавление других – стала слабее, но полностью не исчезла [74].
Мы оказались в устойчивом напряжении между двумя эволюционно закреплёнными чертами: стремлением к статусу и неприятием доминирования. Стратегии контрдоминирования и ориентация на лидерство, основанное на престиже, стали разумным компромиссом: лишь небольшая доля людей добивается статуса через подавление других, тогда как подчиняться не желает никто. Некоторые стремятся властвовать, но если это невозможно, большинство предпочитает равенство. На протяжении 300000 лет баланс удерживался в пользу недопущения доминирования – не потому, что человек по природе «добр», а потому, что в суровых условиях палеолита эгалитаризм оказался выигрышной стратегией.
Мы можем быть уверены в достоверности этой реконструкции, поскольку она подтверждается множеством независимых источников: археологическими находками, данными эволюционной биологии и наблюдениями за современными эгалитарными обществами охотников-собирателей. К ним относятся хадза (Hadza) Восточной Африки, группы собирателей Центральной Африки (в частности ака (Aka), эфе (Efe) и мбути (Mbuti)), а также койсанские (Khoisan) народы пустыни Калахари – особенно подробно изученные Дзу / 'хоанси южной Африки. Эти сообщества не являются «живыми реликтами» палеолита, однако представляют наиболее близкие аналоги нашим древним предкам. Большинство из них живёт в Африке – колыбели человечества – и практикует формы охоты и собирательства, сходные с теми, что существовали в ледниковый период. Все известные археологические памятники палеолита свидетельствуют о существовании эгалитарных групп с базовыми стоянками, охотничьими позициями, каменными мастерскими и признаками коллективного распределения пищи. И древние охотники ледниковой эпохи, и современные эгалитарные собиратели, по-видимому, перемещались и обменивались ресурсами на сопоставимые расстояния.
Важно и то, что многие из этих групп демонстрируют культурную и генетическую непрерывность на протяжении более чем 100 000 лет. Генетические данные по койсанским народам указывают на их отделение от других человеческих популяций примерно 300 000-200 000 лет назад; сегодня они представляют наиболее генетически разнообразную и древнюю ветвь среди всех живущих народов мира. Аналогично, собиратели Центральной Африки обладают линиями происхождения, насчитывающими сотни тысяч лет, а хадза отделились от других групп по меньшей мере десятки тысяч лет назад. Это не означает полной неизменности их культур, однако нет свидетельств радикальных трансформаций их базового эгалитарного и демократического уклада [75]. Более того, поразительно, что все эти группы разделяют ряд общих черт: полифонический стиль пения, использование росписи тела, сходные космогонические мифы и равноправную организацию общества [76]. Вероятнее всего, подобное сходство объясняется общим происхождением, а не случайным совпадением. Полностью прозрачного «окна» в жизнь палеолитических предков у нас не будет никогда, но совокупность данных позволяет уверенно говорить об эгалитарных истоках человечества.
Эта картина радикально отличается от представлений Томаса Гоббса и имеет далеко идущие последствия. Современные сторонники подготовки к апокалипсису – как и большинство произведений постапокалиптической фантастики – воображают выживших как автономных индивидуалистов, готовых убивать ради собственного спасения. Подобная стратегия могла бы работать в гоббсовской модели «войны всех против всех», но она мало соответствует реальному историческому опыту. На протяжении большей части истории люди справлялись с катастрофами иначе: перемещались, делились ресурсами, оказывали взаимную помощь и сотрудничали на равных.
Человечество пережило ледниковый период благодаря интенсивной социальности, межгрупповому сотрудничеству и равноправию – даже в условиях нужды и опасности. Судя по данным, между группами нередко сохранялся мир, однако отдельные индивиды были готовы к насилию, особенно чтобы предотвратить угнетение. Те, кто агрессивно стремился к статусу и господству, нередко буквально и фигурально «срезались» с социальной сцены. Именно этот эгалитаризм во многом сформировал человеческую природу.
И всё же в глубине нашей эволюционной памяти сохраняется жажда статуса. Некоторые готовы ради него лгать, обманывать, угрожать и даже убивать. Подвижность, сотрудничество (особенно основанное на взаимности), конкуренция за статус, черты «тёмной триады» и неприятие доминирования – все эти качества определяли ход истории и динамику социальных коллапсов.
Примечания
Введение: народная история общественного коллапса
1. Формы политической власти представляют собой развитие и уточнение концепции источников социальной власти, предложенной Michael Mann. См.: The Sources of Social Power I: A History of Power from the Beginning to AD 1760, 2-е изд. (Cambridge University Press, 2012). К первоначальной схеме я добавил «демографическую власть», расширил «идеологическую власть» до «информационной власти», а «военную власть» переосмыслил как «насильственную власть». В более развернутом виде данная рамка представлена в работе Люка Кемпа и соавторов «Societal Collapse as a Powershift» (в печати, 2025). Несколько слов о примечаниях к этой книге. В целом я стремился, с одной стороны, приводить академические ссылки там, где это необходимо, а с другой – дополнять их более широкими обзорами археологических кейсов, опираясь на доступные, популярные (но при этом надежные) издания и исследования. Я нередко отдавал предпочтение именно таким источникам, поскольку многие читатели не располагают ни университетским доступом, ни средствами для приобретения дорогостоящих журнальных статей или научных монографий – что, безусловно, вызывает сожаление. По возможности я указывал номера страниц; исключения составляют случаи, когда ссылки даны по электронным версиям книг (тогда приводится номер главы) либо когда речь идет о ключевой идее, неоднократно повторяющейся на протяжении всего источника.
2. Моё определение коллапса представляет собой уточнение и развитие многочисленных трактовок, предложенных ранее. Одну из первых сформулировал известный кембриджский археолог Colin Renfrew в статье «Systems Collapse as Social Transformation: Catastrophe and Anastrophe in Early State Societies», опубликованной в сборнике Transformations (Academic Press, 1979), 482-4, https://doi.org/10.1016/B978-0-12-586050-5.50035-X. Ренфрю выделяет четыре ключевые черты коллапса: распад централизованного административного государства, исчезновение элиты, крушение централизованной экономики, а также сокращение населения и изменение структуры расселения. Иными словами, речь идёт о масштабной фрагментации и сжатии сетей политической, экономической, информационной и демографической власти.
Моё определение также развивает каноническую формулу Joseph A. Tainter, который понимал коллапс как быстрое и долговременное снижение ранее достигнутого уровня «сложности» – термин, впоследствии использованный и Jared Diamond. См.: The Collapse o f Complex Societies (Cambridge University Press, 1990); Jared Diamond, Collapse: H ow Societies Choose to Succeed or Fail (Penguin, 2011). Как будет показано далее, под «сложностью» здесь прежде всего подразумеваются иерархия, централизация и неравенство. Однако слово «сложность» в данном контексте вводит в заблуждение: и в научном дискурсе о сложных системах, и в обыденном понимании сложность обычно связывается с разнообразием элементов и плотностью их взаимосвязей. Между тем иерархия и централизация нередко, напротив, сокращают разнообразие и ограничивают взаимосвязанность отдельных групп – например, между крестьянами (или, как будет показано позже, когда Рим препятствовал коммуникации между городами-государствами). Административное управление само по себе является искусством упрощения. Эта мысль наиболее выразительно сформулирована в книгах James C. Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (Yale University Press, 2008); Norman Yoffee, The Evolution o f Simplicity (University of Chicago Press, 2001). Государства и иерархии упрощают социальную ткань не меньше, чем усложняют её. Поэтому их распад нередко приводит к росту некоторых форм «сложности»: увеличивается разнообразие политических форм, экономических отношений, языков и культурных практик. Хотя дальняя торговля и коммуникации часто сокращаются, на локальном и региональном уровнях связность может, напротив, усиливаться в период распада государства.
Если сопоставить различные исторические кейсы, то единственными подлинно общими чертами оказываются утрата иерархии, снижение способности к захвату и перераспределению энергии и падение плотности населения. В сущности, Тейнтер и другие исследователи имеют в виду именно централизованные структуры власти – отсюда и акцент. Более дифференцированные роли, товары и социальные страты во многом являются побочным продуктом усилий немногих организовать и контролировать труд и ресурсы большинства. Даже самые базовые определения социальной сложности формулируются в этом ключе (см., например, Brian Hayden, ‘Social Complexity’, The Oxford Handbook of the Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers, ed. Vicki Cummings (Oxford University Press, 2014), 644, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780199551224.01 3.047.
Существуют и другие подходы. Исследователи экзистенциальных рисков определяли коллапс как утрату способности создавать индустриальные и постиндустриальные технологии либо как полный распад сельского хозяйства и других «классических» атрибутов цивилизации – письменности и верховенства закона (см.: Will MacAskill, What We Owe the Future (Basic Books, 2022); Toby Ord, The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity (Hachette, 2020). Основатели популярного французского направления «коллапсологии» Пабло Сервинь и Рафаэль Стивенс трактуют коллапс как утрату услуг, предоставляемых государством (How Everything Can Collapse, Polity, 2020). В подобных интерпретациях коллапс предстает как внезапное исчезновение всех преимуществ, которые предлагает современный глобализированный мир. Эти представления скорее напоминают постапокалиптические фильмы вроде The Road или Mad Max и плохо применимы к домодерным обществам – да и в целом недостаточно точны для аналитических целей.
Возможно, наиболее удачную современную попытку дать определение предприняли экологи Гарри Питерсон и Грэм Камминг в 2017 году. Они рассматривают коллапс как быстрое и долговременное разрушение идентичности системы и утрату значительной части её «социоэкологического капитала» (‘Unifying Research on Social-Ecological Resilience and Collapse’, Trends in Ecology & Evolution 32, no. 9 (2017): 698-9). Проблема, однако, в том, что само понятие идентичности трудно поддаётся определению, а во многих случаях коллапс сопровождался восстановлением и даже расширением экосистем. Масштабное возобновление роста лесов в Центральной Мексике и Андах после падения империй ацтеков и инков – лишь два показательных примера.
Предлагаемое здесь определение стремится сосредоточиться на сущностных признаках коллапса, выделяя лишь наиболее устойчивые последствия и избегая произвольных и ценностно нагруженных терминов вроде «сложности». Разумеется, и оно не лишено проблем – прежде всего потому, что категории «быстрый» и «на продолжительный срок» неизбежно остаются субъективными. Однако это не является фатальным недостатком: даже лучшие определения сложных явлений неизбежно опираются на экспертное суждение. Как будет отмечено далее, коллапс следует рассматривать как спектр – от поверхностного (менее глубокого, менее стремительного и менее продолжительного) до глубокого (более радикального, быстрого и устойчивого).
Благодарю за внимание к этому краткому эссе, скрытому в примечании.
3. Timothy R. Pauketat, ed., Cahokia: Ancient America's Great City on the Mississippi (Penguin, 2010), глава 1.
4. Изображение взято с Flickr, а оригинальный автор носит отличное имя «Thank You (25 Millions) views». См. www.flickr.com/photos/prayitnophotography/32434956237/. Изображение опубликовано под лицензией Creative Commons. Для получения дополнительной информации о лицензии Creative Commons см. https://creativecommons.org/licenses/by/2.o/.
5. В оригинале автор использует сокращения BCE (Before the Common Era) and CE (Common Era), происходящие от старого григорианского календаря BC (до предполагаемого рождения Христа) и AD (после рождения Христа, или Anno Domini, средневековое латинское слово, означающее «в год Господа нашего»).
6. Pauketat, Cahokia, глава 6. Захоронения происходили на протяжении столетия, включая многочисленные захоронения представителей знати. Вероятно, это была одна из династий правителей, сопровождавшаяся свитой жертвенных животных.
7. Про коллапс в Кахокии см. Larry V. Benson, Timothy R. Pauketat, and Edward R. Cook, ‘Cahokia’s Boom and Bust in the Context of Climate Change’, American Antiquity 74, no. 3 (2009): 467-83, https://doi.org/10.1017/S000273160004871X; Joseph A. Tainter, ‘Cahokia: Urbanization, Metabolism, and Collapse’, Frontiers in Sustainable Cities 1 (2019): 11-14, https://doi.org/10.3389/frsc.2019.00006. Интересно и неожиданно, что первоначальная эмиграция произошла в то время, когда Кахокия еще находилась на пике своего развития и могущества.
8. Данное определение охватывает наиболее общепринятые характеристики государственности. См. Walter Scheidel, ‘Studying the State’, in The Oxford Handbook of the State in the Ancient Near East and Mediterranean, ed. Peter Fibiger Bang and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2013), 5-9, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780195188318.013.0002. Я не использовал популярное веберовское определение государства как легитимной монополии на законное применение смертельного насилия. Прежде всего потому, что оно всегда казалось несколько наивным и во многом тавтологичным. Большинство домодерных государств в действительности никогда не обладали полной монополией на средства насилия, а вопрос о том, что считать «легитимным», решался – и по сути продолжает решаться – самим государством. Опора исключительно на правительственные документы и письменные источники также проблематична, поскольку правители были напрямую заинтересованы в том, чтобы представлять себя более могущественными, чем они были на самом деле, и изображать собственный контроль над насилием как безусловно законный и оправданный.
9. Расчеты проводились с использованием базы данных Morality of States (MOROS).
10. Eric Cline, 1177 B.c.: The Year Civilization Collapsed (Princeton University Press, 2015; 2nd revised and updated edn, 2021); Eric Clme,‘“Mind the Gap”: The 1177 BCE Late Bronze Age Collapse and Some Preliminary Thoughts on Its Immediate Aftermath’, in How Worlds Collapse: What History, Systems, and Complexity Can Teach Us About Our Modern World and Fragile Future, ed. Miguel A. Centeno et al. (Routledge, 2023), 98-107, дает полезный обзор коллапса позднего бронзового века. Что касается оценок «пика империи», см. Walter Scheidel, ‘The End of “Peak Empire”: The Collapse of the Roman, Han and Jin Empires’, в том же томе ‘The Scale of Empire: Territory, Population, Distribution’, in The Oxford World History of Empire, vol. I: The Imperial Experience, ed. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly, and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), 91-110, https://doi.org/10.1093/oso/9780199772360.003.0003.
11. Patrick Wyman, ‘How Do You Know If You’re Living Through the Death of an Empire?’, Mother Jones, 2020, https://www.motherjones.com/media/2020/03/how-do-you-know-if-youre-living-through-the-death-of-an-empire/.
12. Даже в пустующем квартале в конечном итоге поселились коренные американцы. См. A. J. White et al., ‘After Cahokia: Indigenous Repopulation and Depopulation of the Horse shoe Lake Watershed ad 1400-1900’, American Antiquity 85, no. 2 (2020): 263-78, https://doi.org/10.1017/aaq.2019.103.
13. Доступную хронологию ядерных ударов, которые едва не произошли, см. Future of Life Institute, ‘Accidental Nuclear War: A Timeline of Close Calls’, Future of Life Institute, 23 February 2016, https://futureoflife.org/resource/nuclear-close-calls-a-timeline/. Текущий выброс углерода на порядок быстрее, чем выброс во время Великого пермского вымирания, хотя еще неизвестно, достигнем ли мы повышения температуры на 6-8°C, которое наблюдалось в это время. Для краткого обзора смотрите Mark Lynas, Our Final Warning: Six Degrees of Climate Emergency (HarperCollins, 2020).
14. Ord, The Precipice; Michael Lawrence et al., ‘Global Polycrisis: The Causal Mechanisms of Crisis Entanglement’, Global Sustainability 7 (2024): e6, https://doi.org/10.1017/sus.2024.1.
15. Tyler Ausin Harper, ‘The 100-Year Extinction Panic is Back, Right on Schedule’, New York Times, 26 January 2024, https://www.nytimes.com/2024/01/26/opinion/polycrisis-doom-extinction-humanity.html.
16. Luke Kemp, ‘Agents of Doom: Who Is Creating the Apocalypse and Why’, ВВC Future, 2021, https://www.bbc.com/future/article/20211014-agents-of-doom-who-is-hastening-the-apocalypse-and-why.
17. Наглядные примеры такого подхода, ориентированного на опасность, см. Ord, The Precipice; MacAskill, What We Owe the Future; Martin J. Rees, Our Final Century: Will Civilization Survive the Twenty-First Century? (Arrow, 2004).
18. Peter T. Leeson, ‘Better Off Stateless: Somalia Before and After Government Collapse’, Journal of Comparative Economics 35, no. 4 (2007): 699-701, https://doi.org/10.1016/j.jce.2007.10.001; Benjamin Powell, Ryan Ford, and Alex Nowrasteh, ‘Somalia After State Collapse: Chaos or Improvement?’, Journal of Economic Behavior & Organization 67, nos 3-4 (2008): 657-70, https://doi.org/10.1016/j.jebo.2008.04.008.
19. Существует также пример гражданской войны в Ливане 1975 года. Это было трагическое событие, которое привело к гибели более 100 000 человек и перемещению по меньшей мере миллиона человек. Тем не менее, благосостояние выживших, по-видимому, улучшилось после коллапса по сравнению с их состоянием до гражданской войны. Ersun N. Kurtulus, ‘Exploring the Paradoxical Consequences of State Collapse: The Cases of Somalia 1991-2006 and Lebanon 1975-82’, Third World Quarterly 33, no. 7 (2012): 1285-1303, https://doi.org/10.1080/01436597.2012.691831. Связано ли это с денежными переводами из-за рубежа, улучшением управления или другими факторами, остается спорным. Также нельзя сказать, что это принесло чистую выгоду. Гражданская война также привела к появлению вооруженных группировок, которые существуют и по сей день, таких как «Хезболла».
20. Walter Scheidel, Escape from Rome: The Failure of Empire and the Road to Prosperity (Princeton University Press, 2019), 89.
21. См. сноску 1 в Walter Scheidel, ‘Slavery in the Roman Economy’, Princeton/Stanford Working Papers in Classics (Stanford University, 2010): 2, https://ssrn.com/abstract=1663556.
22. Эти массовые перемещения, по-видимому, были предприняты для усиления политического контроля: мятежные группировки были переведены в более укрепленные районы, в то время как лояльные были перемещены на более враждебные периферийные территории. На языке кечуа правителей обычно называли Inka, и этот термин используется до сих пор. Однако я решил использовать более известное написание Inca, чтобы избежать путаницы.
23. Owen Lattimore,‘The Frontier in History’, in Studies in Frontier Flistory: Collected Papers 1929-58 (Oxford University Press, 1962), 476-81.
24. Такого рода периодизации, прославляющие империю и трактующие периоды децентрализации как временные периоды хаоса или небытия, широко распространены в историографии. Даже попытки археологов против распространенных заблуждений и использованию языка имперской периодизации потерпели неудачу. В 1978 году британский египтолог Кеннет Китчен выступил против использования термина «третий промежуточный период». Он заявил, что этот период не был хаотичным и что нам следует использовать альтернативу: «постимперская эпоха». К сожалению, он решил назвать свою книгу на эту тему «Третий промежуточный период в Египте (1100-650 гг. до н.э.)». Неудачный выбор названия, возможно, способствовал росту продаж, но лишь повысил популярность периодизации царствования.
25. Ellen Morris, “Lo, Nobles Lament, the Poor Rejoice”: State Formation in the Wake of Social Flux’, in After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, ed. Glenn M. Schwartz and John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006).
27. В научных кругах такие группы, которые исключены или маргинализированы из властных структур, обычно называют «подчиненными» (subaltern).
28. Оценка в 90-95 процентов исходит из Rebecca Storey and Glenn Reed Storey, Rome and the Classic Maya: Comparing the Slow Collapse of Civilizations (Routledge, 2017).
29. О трудностях, связанных с отличием расселения населения от депопуляции, см. Storey and Storey, Rome and the Classic Maya. О коллапсе эпохи бронзы см. Luke Kemp and Eric Cline, ‘Systemic Risk and Resilience: The Bronze Age Collapse and Recovery’, in Perspectives on Public Policy in Societal-Environmental Crises, ed. Adam Izdebski, John Haldon, and Piotr Filipkowski (Springer, 2022).
30. Большинство ранних языков, включая классический греческий и латынь, представляли собой scriptio continua (непрерывную письменность), в которой не было знаков препинания или пробелов между словами или предложениями, что особенно затрудняло их разбор без обширной подготовки. Постепенный отказ от такого подхода был одним из факторов, способствовавших более широкому распространению образования и грамотности в досовременную эпоху. Некоторые современные языки, такие как тайский, поддерживают scriptio continua.
31. У документальных свидетельств есть и несколько других недостатков. Предпочтение отдается западу с умеренным климатом. Бумага в тропическом климате, как правило, превращается в пыль за одно-два столетия, если ее не хранить в безопасных условиях. Кроме того, археологи чаще проводят раскопки в западных странах. См. Peter Crooks and Timothy H. Parsons, ‘Empires, Bureaucracy and the Paradox of Power’, in Empires and Bureaucracy in World History, ed. Peter Crooks and Timothy Parsons (Cambridge University Press, 2.016), 3-28, https://doi.org/10.1017/CBO9781316694312.002.
32. Это неизбежно является грубым упрощением. Однако общее правило, согласно которому элитами являются те, кто обладает непропорциональной властью в обществе, справедливо для разных определений. Проблема в том, что формы власти, которые были наиболее распространенными, различались в разных обществах. Кто-то ценил воинов, кто-то предпочитал торговцев, а кто-то ставил во главу угла мудрость. Увлекательную дискуссию и краткий обзор смотрите в David Priestland, Merchant, Soldier, Sage: A New History of Power (Penguin, 2013).
33. В 2023 году мировое потребление энергии составило 183 230 тераватт-часов (ТВтч = 1 трлн ватт в час). Для сравнения, средняя мощность светодиодной лампочки составляет 10 Ватт в час. Потребление энергии возросло более чем на порядок (в десять раз) с 1800 года, когда оно составляло всего 5 653 ТВтч. Что касается потребления энергии, см. Hannah Ritchie, ‘Energy Production and Consumption’, Our World in Data, 2024, https://ourworldindata.org/energy-production-consumption.
34. Оценки долгосрочного потребления энергии на душу населения основаны на Ian Morris, The Measure of Civilization: How Social Development Decides the Fate of Nations (Princeton University Press, 2013).
35. По оценкам ФАО, две трети потребляемой в мире пищевой энергии поступает из трех основных продуктов питания: FAO, ‘Staple Foods: What Do People Eat?’ (Food and Agricultural Organization), посещенный 30 мая 2023, www.fao.org/3/u8480e/u8480e07.htm. Вклад пшеницы в мировое потребление калорий был рассчитан Bekele Shiferaw et ah, ‘Crops That Feed the World 10. Past Successes and Future Challenges to the Role Played by Wheat in Global Food Security’, Food Security 5, no. 3 (2013): 291-317, https://doi.org/10.1007/s12571-013-0263-y.
36. Показатели урбанизации получены из Hannah Ritchie and Max Roser,‘Urbanization’, Our World in Data, February 2024, https://ourworldindata.org/urbanization.
37. Неудивительно, что для достижения этой цели менее чем за 500 страниц придется пожертвовать глубиной ради широты охвата.
I. Заблуждение Гоббса
1. Thomas Hobbes, Leviathan, ed. Christopher Brooke (Penguin, 2017).
2. Frans De Waal, ‘Part I: Morally Evolved: Primate Social Instincts, Human Morality, and the Rise and Fall of “Veneer Theory”’, in Primates and Philosophers: How Morality Evolved, ed. Stephen Macedo and Josiah Ober (Princeton University Press, 2016), 1-58.
3. Свидетельства, касающиеся Махабхараты и Дигха-никаи, приведены в Upinder Singh, Political Violence in Ancient India (Harvard University Press, 2017), 34, 60. Более широкий обзор представлен в Monica L. Smith, ‘The Fundamentals of the State’, Annual Review of Anthropology 51, no. 1 (2022): 496, https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-041320-013018.
4. Charles Edward Merriam, ‘Hobbes’s Doctrine of the State of Nature’, Proceedings of the American Political Science Association 3 (1906): 151-3, https://doi.org/10.2307/3038543.
5. Lee Clarke, ‘Panic: Myth or Reality?', Contexts 1, no. 3 (2002): 21-6, https://doi.org/10.1525/ctx.2002.1.3.21.
6. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Representing Crowd Behaviour in Emergency Planning Guidance: “Mass Panic” or Collective Resilience?’, Resilience 1, no. 1 (2013): 18-37, https://doi.org/10.1080/21693293.2013.765740. Этот опрос 448 граждан Великобритании, среди которых было 120 стюардов спортивных мероприятий, 115 офицеров полиции, 89 представителей общественности, 78 студентов и 46 гражданских специалистов по безопасности, показал, что большинство из них испытывают опасения по поводу массовой паники и гражданских беспорядков.
7. Технически палеолит включал в себя несколько ледниковых и межледниковых (значительно более теплых) периодов. Однако в эпоху палеолита эти межледниковья были короткими, поэтому для удобства широкого читателя я буду придерживаться разговорного термина «ледниковый период».
8. Eleanor M. L. Scerri, ‘The North African Middle Stone Age and Its Place in Recent Human Evolution’, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 26, no. 3 (2017): 119-35, https://doi.org/10.1002/evan.21527; Doron Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism During the Last Glacial: A Multi- Disciplinary Perspective’, Biology & Philosophy 25, no. 3 (2010): 319-46, https://doi.org/10.1007/s10539-010-9196-4.
9. Классические тексты здесь следующие: Peter J. Richerson, Robert Boyd, and Robert L. Bettinger, ‘Was Agriculture Impossible During the Pleistocene But Mandatory During the Holocene? A Climate Change Hypothesis’, American Antiquity 66, no. 3 (2001): 387-411, https://doi.org/10.2307/2694241; Robert Bettinger, Peter Richerson, and Robert Boyd, ‘Constraints on the Development of Agriculture’, Current Anthropology 50, no. 5 (2009): 627-31, https://doi.org/10.1086/605359.
10. Smithsonian Institute, ‘Pleistocene Volcano List’, Smithsonian Institute, 2024, https://volcano.si.edu/volcanolist_pleistocene.cfm.
11. Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism during the Last Glacial’.
12. Kim R. Hill et ah, ‘Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure’, Science 331, no. 6022 (2011): 1286-9, https://doi.org/10.1126/science.1199071.
13. Термин «охотники-собиратели с присваивающим типом хозяйства» (immediate return), который к ним часто применяют, – во многом ошибочен. Они планировали охотничьи вылазки за несколько месяцев и на протяжении всей жизни культивировали социальные связи, служившие им страховкой в периоды нужды.
14. A. B. Migliano et ah, ‘Characterization of Hunter-Gatherer Networks and Implications for Cumulative Culture’, Nature Human Behaviour 1 (2017): 0043, https://doi.org/10.1038/S41562-016-0043. Во многих группах близких друзей со временем начинают называть членами семьи: братьями, сестрами или кузенами. Эту традицию и сегодня продолжают многие народы. Антропологи называют это явление «фиктивным родством».
15. R. I. M. Dunbar, ‘Do Online Social Media Cut Through the Constraints that Limit the Size of Offline Social Networks?’, Royal Society Open Science 3, no. 1 (2016): 1, https://doi.org/10.1098/rsos.150292; R. Bretherton and R. I. M. Dunbar, ‘Dunbar’s Number Goes to Church: The Social Brain Hypothesis as a Third Strand in the Study of Church Growth', Archive for the Psychology of Religion 42, no. i (2020): 63, https://doi.org/10.1177/0084672420906215.
16. Множество работ, посвященных изучению групп и корреляции между размером неокортекса и их численностью, показывают, что разброс цифр на самом деле гораздо больше. См. Patrik Lindenfors, Andreas Wartel, and Johan Lind,‘“Dunbar’s Number” Deconstructed’, Biology Letters 17, no. 5 (2021): 20210158, https://doi.org/10.1098/rsbl.2021.0158.
17. Douglas W. Bird et al., ‘Variability in the Organization and Size of Hunter-Gatherer Groups: Foragers Do Not Live in Small-Scale Societies’, Journal of Human Evolution 131 (2019): 96-108, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2019.03.005.
18. Социальная сеть, основанная на обмене скорлупой страусиных яиц, рассматривается в Jennifer M. Miller and Yiming V. Wang, ‘Ostrich Eggshell Beads Reveal 50,000-Year-Old Social Network in Africa’, Nature 601, no. 7892 (2022): 234-9, https://doi.org/10.1038/s41586-021-04227-2. Обсидиановая сеть (пути обмена обсидианом) рассматривается в Nick Blegen,‘The Earliest Long-Distance Obsidian Transport: Evidence from the ~200ka Middle Stone Age Sibilo School Road Site, Baringo, Kenya’, Journal of Human Evolution 103 (2017): 1-19, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2016.11.002.
19. Речь идет о группах охотников-собирателей, ныне обитающих в Центральной Африке, чей прежний ареал расселения был значительно шире. См. Cecilia Padilla-Iglesias et ah, ‘Cultural Evolution of Central African Hunter-Gatherers Reflects a Deep History of Interconnectivity’, препринт, 26 October 2022, https://doi.org/10.21203/rs.3.rs-2205369/v1; Cecilia Padilla- Iglesias et ah, ‘Deep History of Cultural and Linguistic Evolution among Central African Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 8 (2024): 1263-75, https://doi.org/10.1038/S41562-024-01891-y.
20. Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Did Humanity Really All Arise in One Place?’, Sapiens, 2 January 2023.
21. See Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Societies of Perpetual Movement’, Aeon, 5 March 2024, https://aeon.co/essays/the-hunter-gatherers-of-the-21st-century-who-live-on-the-move.
22. Карта культуры Кловис составлена по материалам Michael R. Waters, Thomas W. Stafford, and David L. Carlson, ‘The Age of Clovis - 13,050 to 12,750 Cal Yr B.P.’, Science Advances 6, no. 43 (2020): рис. 1, https://doi.org/10.1126/sciadv.aaz0455. Карта ориньякской культуры составлена по метариалам Carolyn C. Szmidt, Laurent Brou, and Luc Jaccottey, ‘Direct Radiocarbon (AMS) Dating of Split-Based Points from the (Proto)Aurignacian of Trou de La Mère Clochette, Northeastern France. Implications for the Characterization of the Aurignacian and the Timing of Technical Innovations in Europe’, Journal of Archaeological Science 37, no. 12 (2010): рис. 1, https://doi.org/10.1016/j.jas.2010.08.001.
23. J. Colette Berbesque et ah, ‘Hunter-Gatherers Have Less Famine Than Agriculturalists’, Biology Letters to, no. 1 (2014): 20130853, https://doi.org/10.1098/rsbl.2013.0853.
24. Andrei Irimia et ah, ‘The Indigenous South American Tsimané Exhibit Relatively Modest Decrease in Brain Volume With Age Despite High Systemic Inflammation’, Journals of Gerontology: Series A 76, no. 12 (2021): 2147-55, https://doi.org/10.1093/gerona/glab138.
25. H. Pontzer, B. M. Wood, and D. A. Raichlen, ‘Hunter-Gatherers as Models in Public Health: Hunter-Gatherer Health and Lifestyle’, Obesity Reviews 19 (2018): 24-35, https://doi.org/10.1111/obr.12785. Более подробный обзор литературы представлен в Herman Pontzer and Brian M. Wood, ‘Effects of Evolution, Ecology, and Economy on Human Diet: Insights from Hunter-Gatherers and Other Small-Scale Societies’, Annual Review of Nutrition 41, no. 1 (2021): 363-85, https://doi.org/10.1146/annurev-nutr-111120-105520. Подробные сведения об атеросклерозе у народа цимане представлены в Hillard Kaplan et al., ‘Coronary Atherosclerosis in Indigenous South American Tsimané: A Cross-Sectional Cohort Study’, The Lancet 389, no. 10080 (2017): 1730-39, https://doi.org/10.1016/S0140-6736(17)30752-3. Разумеется, рацион наших предков сильно различался в зависимости от среды их обитания. Несмотря на современную моду на «палеодиету», в эпоху палеолита не существовало какого-то единого стандарта питания.Сегодня инуиты питаются в основном животной пищей: рыбой, тюленями и карибу. В противовес им, собиратели в Андах (Южная Америка) тысячи лет назад получали от 70 до 95 процентов калорий из растений. Несмотря на это разнообразие, всех их объединяет достаточная физическая активность, крепкие социальные связи и разнообразный рацион, исключающий продукты глубокой переработки.
26. Их кишечник, а не только мозг, также кажется более здоровым. Исследования народа хадза – собирателей из северной Танзании – показали, что их микробиом кишечника (совокупность бактерий, грибков и генов в кишечнике) гораздо более разнообразен, чем у жителей Непала, Италии или Калифорнии. У среднестатистического представителя хадза насчитывается 730 видов кишечных микробов, в то время как у обычного калифорнийца их всего 277, причем многие из них имеют признаки хронического стресса и воспаления. См. Hannah C. Wastyk et ah, ‘Gut-Microbiota-Targeted Diets Modulate Human Immune Status’, Cell 184, no. 16 (2021): 4137-53.614, https://doi.org/10.1016/j.cell.2021.06.019; Stephanie L. Schnorr et ah, ‘Gut Microbiome of the Hadza Hunter-Gatherers’, Nature Communications 5, no. 1 (2014): 3654, https://doi.org/10.1038/ncomms4654; Matthew M. Carter et ah, ‘Ultra-Deep Sequencing of Hadza Hunter-Gatherers Recovers Vanishing Gut Microbes’, Cell 186, no. 14 (2023): 3111-24.e13, https://doi.org/10.1016/j.cell.2023.05.046. В микробиоме народа хадза также было обнаружено множество ранее не задокументированных микробов, которые, по всей видимости, исчезли у других популяций. Это весьма значимое открытие. Здоровье микробиома влияет не только на работу желудочно-кишечного тракта, но и на психическое состояние: скудная микрофлора напрямую связана с более высокими показателями тревожности и депрессии. Примечательно, что современные исследования физического и ментального здоровья переполнены советами, которые, по сути, просто воспроизводят образ жизни охотников-собирателей: частые физические нагрузки, обилие социальных контактов, рацион с низким содержанием обработанных продуктов, много времени на природе и регулярный 7-8-часовой сон.
27. Для обзора см. Karl Widerquist and Grant S. McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy (Edinburgh University Press, 2018). Для тематического исследования народа Агта, см. Mark Dyble et ah, ‘Engagement in Agricultural Work Is Associated With Reduced Leisure Time Among Agta Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 3 (2019): 792-6, https://doi.org/10.1038/s41562-019-0614-6. Оценка в семьдесят семь часов получена на основе данных Бюро статистики труда США, ‘American Time Use Survey - 2023 Results’, www.bls.gov/news.release/pdf/atus.pdf. По их оценкам, среднестатистический работающий родитель в Америке тратит сорок часов в неделю на работу, а также около 2,4 часа в день на домашние дела и от 1 до 2,3 часа в день на уход за детьми. Я сложил эти показатели вместе, добавив к ним консервативную оценку в один час на дорогу до работы и обратно по будням
28. Существуют гораздо более тонкие определения насилия, которые могут включать в себя косвенные последствия. Краткий обзор представлен в Sinisa Malesevic, The Rise of Organised Brutality: A Historical Sociology of Violence (Cambridge University Press, 2017), гл. 2. Поскольку эта книга рассчитана на широкую аудиторию, я ограничил обсуждение наиболее простым и понятным определением.
29. Philip Thomson and John Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agricultural World?’, SSRN Electronic Journal, 2023, 46-53, https://doi.org/10.2139/ssrn.4466809.
30. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg,‘Myths About Hunter-Gatherers Redux: Nomadic Forager War and Peace’, ed. Kirk Endicott, Journal of Aggression, Conflict and Peace Research 6, no. 4 (2014): 259-60, https://doi.org/10.1108/JACPR-06-2014-0127.
31. Widerquist and McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy.
32. Jonathan Haas and Matthew Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare: Misled by Ethnography', in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 168-90, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0010. По Джебель-Сахаба см. R. Brian Ferguson, ‘Archaeology, Cultural Anthropology, and the Origins and Intensifications of War’, in The Archaeology of Warfare: Prehistories of Raiding and Conquest, ed. Elizabeth Arkush and Mark W. Allen (University Press of Florida, 2006), 482-3.
33. Thomson and Halstead, 'How Violent Was the Pre-Agricultural World?’ Томсон и Холстед действительно корректируют свои показатели в сторону увеличения до 3,2% для палеолита и 9,7% для конца палеолита. Их корректировка основана на том, что некоторые подобные случаи смерти не оставляют следов на скелете, а другие могли просто не сохраниться. Таким образом, это указывает на возможный недоучет данных – проблему, которую они попытались исправить. Однако они также отмечают, что сохранившиеся скелеты составляют лишь малый процент от общей численности населения, а это означает, что мы можем как существенно переоценивать, так и недооценивать показатели (с. 76). Существует и гораздо более масштабная проблема: любые корректировки опираются на предвзятость авторов и отражают её. Это имеет решающее значение, учитывая, насколько деликатной и политизированной является тема насилия. Несмотря на недостатки, безопаснее и надежнее полагаться на нескорректированные цифры. Статистические данные по современному миру взяты из Max Roser, ‘Causes of Death Globally: What Do People Die From?’, Our World in Data, 2021, https://ourworldindata.org/causes-of-death-treemap. Можно было бы сказать, что палеолит кажется более мирным, чем современный мир. Однако это утверждение не было бы обоснованным. Данные слишком скудны, а смерти в палеолите в результате самоубийств могли быть связаны с использованием ядов или иных средств, которые не оставляют следов на костях.
34. Для ознакомления с пессимистическими оценками доисторического насилия см. Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (Viking, 2011); Azar Gat, War in Human Civilization (Oxford University Press, 2008); Ian Morris, War! What Is It Good For? Conflict and the Progress of Civilization from Primates to Robots (Farrar, Straus and Giroux, 2014). Критика анализа доисторических войн, представленного Пинкером, приводится в работе R. Brian Ferguson, ‘Pinker’s List: Exaggerating Prehistoric War Mortality’, in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 1 12- 31, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0007. Также было опубликовано несколько подробных критических разборов утверждения Пинкера о том, что в современном мире масштабы войн сокращаются. Политолог Беар Браумоллер опубликовал разгромную статистическую критику, показывающую, что за два столетия до холодной войны частота конфликтов росла, а после неё увеличилось количество гражданских войн. Полную информацию об этом можно найти в Bear F. Braumoeller, Only the Dead: The Persistence of War in the Modern Age (Oxford University Press, 2019). Также см. Tanisha M. Fazal, ‘Dead Wrong? Battle Deaths, Military Medicine, and Exaggerated Reports of War’s Demise’, International Security 39, no. r (2014): 95-125. В конце концов, целая группа исследователей проблем насилия, специализирующихся в самых разных областях – от истории коренных народов Америки до Советской России, – представила обширную критику книги «Лучшее в нас», изложив её в сборнике с весьма подходящим названием Philip G. Dwyer and Mark S. Micale, eds., The Darker Angels of Our Nature: Refuting the Pinker Theory of History & Violence (Bloomsbury Academic, 2021).
35. Haas and Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare:', рис. 10.2 and 10.3. Credit to Jill Seagard, The Field Museum. Redrawn from Jean Clones and Jean Courtin, The Cave Beneath the Sea: Paleolithic Images at Cosquer (Abrams, 1996).
36. José Maria Gômez et al., ‘The Phylogenetic Roots of Human Lethal Violence’, Nature 538, no. 7624 (2016): 233-7, https://doi.org/10.1038/nature19758. Обратите внимание, что это исследование носит ограниченный характер и, по сути, является лишь наиболее обоснованным предположением (best guess), основанным на генетических корреляциях.
37. Kevin D. Hunt, Chimpanzee: Lessons from Our Sister Species (Cambridge University Press, 2020), 233-8.
38. R. Brian Ferguson, Chimpanzees, War, and History: Are Men Born to Kill? (Oxford University Press, 2023).
39. Dave Grossman, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society (Open Road Media, 2014): 23-6. Полезные и доступные обзоры представлены в Randall Collins, Violence: A Micro-Sociological Theory (Princeton University Press, 2009), гл. 2; Rutger Bregman, Humankind: A Hopeful History (Bloomsbury, 2021), гл. 4. Хотя первоначальная работа С. Л. А. Маршалла (который по итогам Второй мировой войны подсчитал, что 25% солдат ни разу не выстрелили из своего оружия, но чьи методы впоследствии были признаны сомнительными) была опровергнута, большинство последующих работ в области "киллологии" подтвердили базовый тезис о том, что солдаты зачастую испытывают глубокое нежелание прибегать к насилию.
41. Для получения наиболее всестороннего и актуального обзора литературы, охватывающего период палеолита, см. Tibor Rutar, ‘The Prehistory of Violence and War: Moving beyond the Hobbes-Rousseau Quagmire’, Journal of Peace Research, 18 October 2022, 002234332210901, https://doi.org/10.1177/00223433221090112. В этой работе Рутар приводит более детальный критический разбор методов различных исследований – подход, для которого здесь мне не хватает места (а у среднестатистического читателя, скорее всего, не хватит терпения). Он приходит к тому же выводу: уровень насилия в палеолите был низким, войны в тот период были маловероятны, а само насилие следует траектории перевернутой U-образной кривой – оно росло в период от охотников-собирателей до Средневековья, после чего начало снижаться в современном мире.
42. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg, ‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands and Implications for the Origins of War’, Science 341, no. 6143 (2013): 270-73, https://doi.org/10.1126/science.1235675. Для ознакомления с полезным обзором более широкого круга литературы см. Thomson and Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agncultural World?’, 31-3.
44. Для обзора релевантной литературы см. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Psychological Disaster Myths in the Perception and Management of Mass Emergencies’, Journal of Applied Social Psychology 43, no. 11 (2013): 2259-70, https://doi.org/10.1111/jasp.12176. Bregman, Humankind, и Rebecca Solnit, A Paradise Built in Hell (Viking, 2009), содержат увлекательные описания наиболее известных тематических исследований (кейсов).
45. Да, люди действительно иногда ведут себя неподобающим образом. Бывают случаи спекуляции, панических закупок и неконтролируемого поведения во время бедствий. Но причина, по которой австралийские покупатели, дерущиеся из-за туалетной бумаги во время пандемии Covid-19, стали мемом, облетевшим все новости, заключается именно в том, что это исключительный случай (а также, признаться, довольно комичный).
46. Различные варианты мифа о массовой панике также оказываются ошибочными. Когда-то общепринятым было мнение, что пандемии разжигают рознь, ненависть и поиск виноватых среди "чужаков". Однако, с исторической точки зрения, это тоже неверно. Например, вспышки Чёрной смерти в конце Средневековья и в эпоху Возрождения не приводили к насилию или преследованиям евреев, несмотря на свидетельства, связывающие распространение болезни с еврейскими торговцами, которые разносили чуму, нарушая карантин ради торговли заражёнными товарами. В целом, большинство вспышек болезней – от Афинской чумы до гриппа в современном мире – скорее объединяли людей, чем разобщали их. См. Samuel K. Cohn, ‘Pandemics: Waves of Disease, Waves of Hate from the Plague of Athens to A.I.D.S.’, Historical Research 85, no. 230 (2012): 535-55, https://doi.org/10.1111/j.1468-2281.2012.00603.x.
47. Для обзора см. Bas van Bavel et al., Disasters and History: The Vulnerability and Resilience of Past Societies (Cambridge University Press, 2020), https://doi.org/10.1017/9781108569743.
48. По вопросу распределения пищи в современных эгалитарных обществах охотников-собирателей см. James Woodburn,‘Egalitarian Societies’, Man 17, no. 3 (1982): 437-42, https://doi.org/10.2307/2801707. Останки оленей, датируемые периодом от 400 000 до 100 000 лет назад, позволяют предположить, что первоначально разделка туш производилась коллективно. Со временем это превратилось в более систематическую практику, когда разделкой и распределением мяса занимались несколько опытных специалистов, что мы и наблюдаем у современных охотников-собирателей. См. Mary C. Stiner, Ran Barkai, and Avi Gopher, ‘Cooperative Hunting and Meat Sharing 400-200 Kya at Qesem Cave, Israel’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106, no. 32 (2009): 13207-12, https://doi.org/10.1073/pnas.0900564106. Другие исследователи использовали математические и концептуальные модели, чтобы объяснить, как распределение пищи внутри пар помогло представителям нашего вида расселиться по более широкому спектру территорий. См. Ingela Alger et ah, ‘The Evolution of Early Hominin Food Production and Sharing’, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, no. 25 (2023): e2218096120, https://doi.org/10.1073/pnas.2218096120. Это также привело к формированию культуры крайнего милосердия. Первые европейские исследователи были потрясены щедростью коренных американцев, которую те проявляли даже в периоды голода. См. David Graeber, Debt: The first 5000 Years (Melville House, 2011), 100-101.
50. Для более полной картины см. Hélène Landemore, Democratic Reason: Politics, Collective Intelligence, and the Rule of the Many (Princeton University Press, 2017); Hélène Landemore, Open Democracy: Reinventing Popular Rule for the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2020).
51. Про истоки парламентской демократии см. John Keane, The Shortest History of Democracy: 4,000 Years of Self-Government - A Retelling for Our Times (The Experiment, 2022), 87-9. Примеры ранних демократий по всему миру см. в David Stasavage, The Decline and Rise of Democracy: A Global History from Antiquity to Today (Princeton University Press, 2021), гл. 1 and 2.
52. У наших предков наверняка было головокружительное разнообразие культур. Мы видим это на примере современных охотников-собирателей. Народ хиви в Венесуэле танцует почти каждый день и редко разводится, в то время как аче в Парагвае танцуют редко, зато разводятся часто; у них множество различий в юморе, еде, верованиях и языке. Несмотря на это разнообразие образов жизни, всем им, судя по всему, удавалось сохранять равные условия для каждого. Разнообразие вполне может сосуществовать с общими демократическими принципами.
53. Walter Scheidel, The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2017).
54. Sarah Blaffer Hrdy, Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding (Belknap Press of Harvard University Press, 2011). Доступный обзор см. в Camilla Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human: Patriarchy Was Too Little, Too Late’, Open Democracy, 2018, www.opendemocracy.net/en/gender-egalitarianism-made-us-human-patriarchy-was-too-little-too-late/. Именно поэтому наши бабушки так часто помогают в воспитании детей и передают накопленную поколениями мудрость.
55. Ethan G. Harrod, Christopher L. Coe, and Paula M. Niedenthal, ‘Social Structure Predicts Eye Contact Tolerance in Nonhuman Primates: Evidence from a Crowd- Sourcing Approach’, Scientific Reports 10, no. 1 (2020): 6971, https://doi.org/10.1038/s41598-020-63884-х.
56. Эволюционный кейс рассматривается в Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human’. По вопросам систем расселения и генетического разнообразия см. M. Dyble et ah, ‘Sex Equality Can Explain the Unique Social Structure of Hunter-Gatherer Bands’, Science 348, no. 6236 (2015): 796-8, https://doi.org/10.1126/science.aaa5139.
57. По вопросам разделения труда см. Robert L. Kelly, The Lifeways of Hunter-Gatherers: The Foraging Spectrum, 2nd edit (Cambridge University Press, 2013), гл. 9. Доказательства того, что женщины участвовали в охоте: Abigail Anderson et ah, ‘The Myth of Man the Hunter: Women’s Contribution to the Hunt across Ethnographic Contexts’, ed. Raven Garvey, PLOS ONE 18, no. 6 (2023): eo287101, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0287101; Randall Haas et ah, ‘Female Hunters of the Early Americas’, Science Advances 6, no. 45 (2020): eabdo310, https://doi.org/10.1126/sciadv.abd0310; Sarah Lacy and Cara Ocobock, ‘Woman the Hunter: The Archaeological Evidence’, American Anthropologist 126, no. 1 (2024): 19-31, https://doi.org/10.1111/aman.13914. Доказательства участия женщин в охоте использовались для того, чтобы предположить полное отсутствие полового разделения труда. Это утверждение является преувеличенным и подверглось жесткой критике из-за нехватки фактических данных (Vivek V. Venkataraman et ah, ‘Female Foragers Sometimes Hunt, Yet Gendered Divisions of Labor Are Real: A Comment on Anderson et al. (2023) The Myth of Man the Hunter’, Evolution and Human Behavior 45, no. 4 (2024), S1090513824000497, https://doi.org/10.1016/j.evolhumbehav.2024.04.014.)
58. Tatiana Zerjal et ah, ‘The Genetic Legacy of the Mongols’, American Journal of Human Genetics 72, no. 3 (2003): 717-21. Другие исследователи получили схожие результаты при изучении китайских императоров: см. Patricia Balaresque et al., ‘Y-Chromosome Descent Clusters and Male Differential Reproductive Success: Young Lineage Expansions Dominate Asian Pastoral Nomadic Populations', European Journal of Human Genetics 23, no. to (1015): 1413-22, https://doi.org/10.1038/ejhg.2014.285. Одно из недавних исследований предполагает, что гены, широко распространенные сегодня, могут происходить не от самого Чингисхана, а скорее от монгольского клана нирун. См. Lan-Hai Wei et al., ‘Whole-Sequence Analysis Indicates that the Y Chromosome C2*-Star Cluster Traces Back to Ordinary Mongols, Rather Than Genghis Khan’, European Journal of Human Genetics 26, no. 2 (2018): 230-37, https://doi.org/10.1038/S41431-017-0012-3.
59. Walter Scheidel, ‘Fitness and Power: The Contribution of Genetics to the History of Differential Reproduction’, Evolutionary Psychology T9, no.4 (2021): 14747049211066599, https://doi.org/10.1177/14747049211066599 предлагает детальный обзор того, как завоевания и статусное неравенство влияли на репродуктивные различия на протяжении истории. Он приходит к выводу, что зачастую завоевания приводили к вытеснению генетической линии побежденных мужской линией завоевателей, однако этот процесс варьировался в зависимости от конкретного случая.
60. Monika Karmin et ah, ‘A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides With a Global Change in Culture’, Genome Research 25, no. 4 (2015): 461-2, https://doi.org/10.1101/gr.186684.114.
61. Michael Westaway, David Lambert, and Monika Karmin, ‘There Was a Decline of Male Diversity When Humans Took to Agriculture’, The Conversation, 20 April 201 5, https://theconversation.com/there-was-a-decline-of-male-diversity-when-humans- took-to-agriculture-38725.
62. Barbara E Walter, How Civil Wars Start: And How to Stop Them (Crown, 2022).
63. Brian Gallagher, ‘How Can We Discourage Mass Shootings?’, Nautilus, 15 May 2023, https://nautil.us/how-can-we-discourage-mass-shootings-304104/. Обзор связи между неудовлетворенным стремлением к статусу и массовыми расстрелами см. в Will Storr, The Status Game (William Collins, 2021), гл. 8.
64. Jason Manning, Suicide: The Social Causes of Self-Destruction (University of Virginia Press, 2020), https://doi.org/10.2307/j.ctv103xf27.
65. Большинство его детей преуспели в жизни, а двое из них (Нельсон и Уильям) стали миллиардерами, которые пытались – хоть и безуспешно – монополизировать мировой рынок серебра.
66. Joey T. Cheng, Jessica L. Tracy, and Cameron D. Anderson, eds., The Psychology of Social Status (Springer, 2016), 19.
67. Francesco Margoni, Renée Baillargeon, and Luca Surian, ‘Infants Distinguish Between Leaders and Bullies’, Proceedings of the National Academy of Sciences 115, no. 38 (2018), https://doi.org/10.1073/pnas.1801677115.
68. Justin Jennings, Finding Fairness: From Pleistocene Foragers to Contemporary Capitalists (University Press of Florida, 2021), 3; Christopher Boehm, Moral Origins: The Evolution of Virtue, Altruism, and Shame (Basic Books, 2012).
69. Для обзора см. Tian Chen Zeng, Joey T. Cheng, and Joseph Henrich, ‘Dominance in Humans’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 377, no. 1845 (2022): 20200451, https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0451; Joey T. Cheng, ‘Dominance, Prestige, and the Role of Leveling in Human Social Hierarchy and Equality’, Current Opinion in Psychology 33 (2020): 238-44, https://doi.org/10.1016/j.copsyc.2019.10.004.
70. Cameron Anderson, John Angus D. Hildreth, and Laura Howland, ‘Is the Desire for Status a Fundamental Human Motive? A Review of the Empirical Literature’, Psychological Bulletin 141, no. 3 (2015): 574-601, https://doi.org/10.1037/a0038781.
71. Christopher Boehm et al., ‘Egalitarian Behavior and Reverse Dominance Hierarchy (and Comments and Reply]’, Current Anthropology 34, no. 3 (1993): 227-54. См. также личную переписку Boehm с Brian Klaas в Dr Brian Klaas, Corruptible: Who Gets Power and How It Changes Us (John Murray, 2022), 29. Также существуют доказательства того, что тестостерон способствует усилению стремления к статусу, но только в условиях нестабильных иерархий. См. A. B. Losecaat Vermeer et ah, ‘Exogenous Testosterone Increases Status-Seeking Motivation in Men With Unstable Low Social Status’, Psychoneuroendocrinology 113 (2020): 104552, https://doi.org/10.1016/j.psyneuen.2019.104552. Женщины также участвуют в статусной конкуренции, особенно с другими женщинами. Эта черта может проявляться крайне интенсивно у некоторых самок приматов. Однако, когда речь заходит о поиске статуса через доминирование у людей, мужчины демонстрируют такое поведение гораздо чаще.
72. Самые современные определения «темной триады» см. Stephane A. De Brito et ah, ‘Psychopathy’, Nature Reviews Disease Primers 7, no. 1 (2021): 1, https://doi.org/10.1038/S41572-021-00282-1; Zlatan Krizan and Anne D. Herlache, ‘The Narcissism Spectrum Model: A Synthetic View of Narcissistic Personality’, Personality and Social Psychology Review 22, no. 1 (2018): 6, https://doi.org/10.1177/1088868316685018; David Sloan Wilson, David Near, and Ralph R. Miller,‘Machiavellianism: A Synthesis of the Evolutionary and Psychological Literatures’, Psychological Bulletin 119, no. 2 (1996): 285. О связи между «темной триадой» и стремлением к статусу через доминирование см. в Adam C. Davis and Tracy Vaillancourt, ‘Predicting Dominance and Prestige Status-Striving from the Dark Tetrad: The Mediating Role of Indirect Aggression’, Current Psychology 42, no. 16 (2023): 13680-92, https://doi.org/10.1007/s12144-021-02492-y; Peter K. Jonason and Virgil Zeigler-Hill, ‘The Fundamental Social Motives that Characterize Dark Personality Traits’, Personality and Individual Differences 132 (2018): 98-107, https://doi.org/10.1016/j.paid.2018.05.031. Обратите внимание: здесь я имею в виду показатели по шкале «темной триады», а не обязательно полноценные расстройства личности, такие как нарциссическое расстройство личности (НРЛ).
73. Хотя шимпанзе также демонстрируют социальное поведение – например, вычесывают детенышей ради укрепления своего престижа, во многом подобно политикам, которые целуют младенцев перед камерами во время предвыборных кампаний.
74. Christopher R. von Rueden and Adrian V. Jaeggi, ‘Men’s Status and Reproductive Success in 33 Nonindustrial Societies: Effects of Subsistence, Marriage System, and Reproductive Strategy’, Proceedings of the National Academy of Sciences it3, no. 39 (2016): 10824-9, https://doi.org/10.1073/pnas.1606800113; Dan P. McAdams, ‘The Appeal of the Primal Leader: Human Evolution and Donald J. Trump’, Evolutionary Studies in Imaginative Culture r, no. 2 (2017): 5, https://doi.org/10.26613/esic.1.2.45.
75. Cecilia Padilla-Iglesias et al., ‘Population Interconnectivity Over the Past 120,000 Years Explains Distribution and Diversity of Central African Hunter-Gatherers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, no. 21 (2022): e2113936119, https://doi.org/10.1073/pnas.2113936119.
76. Carina M. Schlebusch et ah, ‘Khoe-San Genomes Reveal Unique Variation and Confirm the Deepest Population Divergence in Homo sapiens’, Molecular Biology and Evolution 37, no. 10 (2020): 2944-54, https://doi.org/10.1093/molbev/msaa140.