Люк Кемп «Проклятие Голиафа: история и будущее социального коллапса» (антитруд. перевод Goliath's Curse: The History and Future of Societal Collapse by Luke Kemp)
ПЕРЕВОД ЗАВЕРШЕН И НАХОДИТСЯ НА РЕДАКТУРЕ
Введение: народная история социального коллапса
Раскрывая историю через коллапс - Проклятие Голиафа - Наше хрупкое будущее - Благо под маской - Взгляд на историю с позиции 1 процента - Имеет ли история значение для будущего? - Историческая аутопсия
РАСКРЫВАЯ ИСТОРИЮ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС
История человечества – это история борьбы за власть. Власть проявляется в четырёх основных формах: контроль над принятием решений, в том числе через создание централизованного государства; контроль над ресурсами, от которых зависят другие, такими как пшеница и рис, составляющими основу повседневного питания большинства людей; контроль посредством угроз и насилия; и, наконец, контроль над информацией – способностью понимать и направлять поведение других, будь то посредством бюрократии, духовенства или крупной технологической корпорации. Есть и великий усилитель: власть зависит от того, кем именно вы управляете, – какова численность популяции, каковы её навыки и здоровье [1].
Каждая из этих структур власти способна разрушиться. Когда распадается государство – будь то древний Рим или современное Сомали, – мы говорим о государственном коллапсе или «несостоявшемся государстве» (state failure). Когда рушится экономика, как это произошло во время Великой депрессии 1930-х годов, речь идёт об экономическом коллапсе. Когда гибнет большое количество людей, мы называем это «обвалом/крахом» (bust) или демографическим коллапсом. Когда же все эти системы власти разрушаются одновременно, сравнительно быстро и на продолжительный срок, мы говорим о социальном (общественном) коллапсе [2].
Социальные коллапсы формировали наше прошлое и будут определять наше будущее. Примерно в 500 километрах к юго-западу от современного Чикаго возвышается город плоскоголовых земляных пирамид, поднимающихся над Миссисипи. В определённый момент здесь насчитывалось почти 200 курганов, занимавших около тринадцати квадратных километров. Крупнейшая пирамида – Монкс-Маунд – достигает почти тридцати метров в высоту, что делает её выше Белого дома. Эти плоские пирамиды создавались вручную. Жители выкапывали плодородную почву, переносили её в корзинах и аккуратно наслаивали, формируя миниатюрные горы. Они сделали грандиозную площадь длиной 490 метров и шириной 265 метров. Планировка поразительно напоминала города с пирамидами, находившиеся более чем в 2 000 километрах к юго-западу – в Мезоамерике [3].
Это Кахокия – первый настоящий город на территории США (рисунок 1) [4]. Около тысячи лет назад (1050-1100 гг. н. э.) поселение выросло в город с населением 10-15 тысяч человек [5]. Всего столетием ранее, около 900 года н. э., в регион была завезена кукуруза. Бурный рост сельского хозяйства, строительства и численности населения сопровождался и более мрачными практиками. В заброшенных пирамидах покоятся останки сотен мужчин и женщин. Один из курганов (Курган 72) содержит 272 захоронения, многие из которых были результатом ритуальных жертвоприношений. Людей убивали и сбрасывали в могилы как часть погребального обряда для представителей элиты.
В одном месте найдены скелеты пятидесяти трёх женщин детородного возраста: пятьдесят две из них были в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, одна – около тридцати пяти. Возможно, они были девственницами или гаремом рабынь. В другой яме лежат четыре мужчины с отсечёнными головами и кистями рук. Некоторые жертвы сохранили руки, но умирали медленнее: их фаланги пальцев вонзены в песок – они пытались выбраться наружу. На вершине погребения покоятся двое мужчин, захороненных с особой роскошью; один из них был укрыт пятимиллиметровым слоем из 20 000 раковинных бусин. Кахокия была обществом с выраженным неравенством и централизацией власти, где жреческая правящая элита использовала человеческие жертвоприношения для легитимации своего господства. Она двигалась к созданию первого государства Северной Америки – за столетия до прибытия европейцев [6].
Спустя несколько десятилетий появились первые признаки нестабильности. Сельскохозяйственный комплекс, снабжавший город зерном, был заброшен; вокруг центрального поселения возвели частокол; жители начали покидать город. В течение пятидесяти лет население сократилось вдвое. Чуть более века спустя вся территория – и область, простиравшаяся на сотни километров к юго-востоку от Кахокии, некогда усеянная подобными городами с пирамидами в центре, – была оставлена. Этот регион получил название «Пустой квартал» (The Vacant Quarter) – обширная заболоченная местность, которую коренные народы избегали. Примечательно, что у местных индейских народов не сохранилось ни легенд, ни устных преданий о Кахокии. Казалось, будто память о ней была намеренно стёрта. Этот ранний проект строительства цивилизации завершился – и больше никогда не был запущен вновь [7].
Более чем в 8 000 километрах отсюда, по другую сторону Атлантики, лежит город Рим. Когда-то он был бьющимся сердцем крупнейшей и самой долговечной империи Европы. Если о руинах Кахокии знают немногие, то миллионы людей ежегодно стремятся увидеть останки Рима – каменные и мраморные «скелеты» Форума и Колизея. Рим пал, западная часть империи распалась, а население города сократилось с примерно одного миллиона до 30 000 человек. Однако, в отличие от Кахокии, Рим не был полностью покинут. Сегодня это процветающий мегаполис с населением около 2,8 миллиона человек. И в отличие от Кахокии, наследие Рима продолжили десятки последующих королевств и империй, включая Британскую. Крах Кахокии оказался окончательным, тогда как город Рим, его культура и институты, а также восточная часть империи со столицей в Константинополе (ныне Стамбул), продолжили существование.
И Рим, и Кахокия пережили коллапс. Но характер их падения и их наследие разительно различаются. Рим был возвеличен и почитаем, тогда как Кахокия осталась дурным воспоминанием, обречённым гнить в болотах Миссисипи.
Чтобы понять сходства и различия между Римом и Кахокией, необходимо распутать важнейшие вопросы истории. Почему люди создавали государства и цивилизации? Почему одни из первых попыток построить мощные структуры власти проваливались? Почему Рим породил десятки подражателей, тогда как коллапс Кахокии оказался, по-видимому, необратимым? Что означали эти системы власти для здоровья и благосостояния людей, живших в них? И что означают прошлые коллапсы для нас – людей современного мира? Стоит потянуть за нить коллапса – и всё полотно истории начинает распускаться.
Государство – это совокупность централизованных институтов, устанавливающих правила и извлекающих ресурсы из населения определённой территории, будь то древнего Египта или современных Соединённых Штатов [8]. Все государства в истории в конечном счёте прекращали своё существование. Средняя продолжительность жизни государства составляет 326 лет. Крупнейшие из них – мегаимперии площадью свыше миллиона квадратных километров – оказываются более хрупкими и в среднем существуют всего 155 лет. Однако за этими усреднёнными цифрами скрывается поразительный разброс: от мимолётного четырёхлетнего правления Поздней династии Хань в Китае до Византийской империи Средиземноморья, просуществовавшей более тысячи лет. И всё же, хотя все государства исчезали, далеко не каждое исчезновение означало социальный коллапс. Социальный коллапс – явление более редкое. Он поражает не только государства, но и более широкие структуры власти – те, которые многие называют «цивилизацией» [9].
Когда большинство людей говорит о цивилизации, они имеют в виду несколько базовых компонентов: иерархию (государство, бюрократию), концентрацию и использование значительных объёмов энергии (сельское хозяйство и монументальное строительство), а также плотное проживание больших масс людей (города и урбанизм). Коллапс означает быструю и устойчивую утрату каждого из этих элементов.
Однако само слово «цивилизация» кажется не вполне уместным применительно к тому, что мы наблюдаем в Кахокии и Риме. Оно происходит от латинского civilitas, подразумевающего сдержанность, умеренность и достойное политическое поведение. Рабство, войны, патриархат, принесение в жертву девочек-подростков – как это делали жрецы Кахокии, распятие рабов – как в Риме, или сбрасывание атомных бомб на города – как это сделали США менее века назад, едва ли соответствуют представлениям о «цивилизованном» поведении. Организация массовых жертвоприношений или создание бомб, испаряющих города, не требуют альтруизма, цивилизованности или демократии. Они требуют подчинения сверху вниз, обеспеченного угрозой насилия.
Хотя термин «цивилизация» по-прежнему широко используется, учёные всегда испытывали трудности с его чётким определением. В качестве критериев предлагались «развитая культура» (понятие столь же расплывчатое, сколь и предвзятое по отношению к коренным народам) или произвольный перечень признаков – таких как письменность (которой не было ни у Кахокии, ни у Империи инков) и дальняя торговля (которой в той или иной форме занимались практически все общества охотников-собирателей). Проблема в том, что большинству из нас трудно признать наиболее распространённый элемент так называемой цивилизации: господство через подчинение.
Более точным обозначением этих систем насилия является «Голиаф». Голиаф – это совокупность иерархий, в рамках которых одни люди доминируют над другими с целью контроля энергии и труда. Название отсылает к фигуре из Ветхого Завета (Первая книга Царств, 17), к могучему воину бронзового века, который терроризировал израильтян. Несмотря на свою силу, он был повержен Давидом – будущим царём Израиля, метнувшим гладкий камень прямо ему между глаз. Подобно библейскому Голиафу, такие общества зародились в бронзовом веке, поражают своими размерами, опираются на насилие и при этом зачастую оказываются удивительно хрупкими.
Именно Голиаф, а не «цивилизация», возникал тысячелетия назад в Египте, Китае и Кахокии. Термин «Голиаф» точнее, поскольку он указывает, что именно изменилось в долинах Нила, Хуанхэ и Миссисипи: это был переход к устройству общества по модели иерархии доминирования – подобно тому, как организованы многие наши родственники-шимпанзе. Иначе говоря, это система социального ранжирования, при которой одна группа или индивид ставится выше других благодаря способности применять санкции, включая насилие. Это было рождение Голиафа.
Голиаф – не просто государство. Хотя Римская империя была политическим ядром римского Голиафа, существовали и другие иерархии, предшествовавшие ей: богатые и бедные, господин и раб, мужчина и женщина. Голиаф – это совокупность иерархий доминирования, организованных прежде всего через авторитет и насилие.
Термин «Голиаф» можно использовать так же, как и «цивилизацию». Мы говорим и о «возникновении цивилизации» как общем типе социальной организации, и о конкретных цивилизациях – например, китайской или египетской. Подобным образом «Голиаф» может обозначать как общую модель устройства общества в виде иерархий доминирования, контролирующих людей и энергию, так и конкретные исторические комплексы таких иерархий, часто совпадающие с империями – такими как Рим или Китай.
Голиафы несут в себе семена собственной гибели: на них лежит проклятие. Именно поэтому они неоднократно рушились на протяжении истории.
Иногда падает не один Голиаф, а целая их группа. Около трёх тысяч лет назад Средиземноморье и Ближний Восток находились под властью сети империй и государств бронзового века. Этот мир-система позднего бронзового века (примерно 1700-1200 гг. до н. э.) включал египтян, микенцев в древней Греции, минойцев на Крите, а также ассирийцев и вавилонян Месопотамии. Около 1200 года до н. э. вся эта система начала распадаться.
Примерно через тысячелетие Европа и Азия оказались под властью двух империй: Римской в Западной Европе и династии Хань в Китае. На пике своего могущества каждая из них управляла территорией в 5-6 миллионов квадратных километров и населением в 60-70 миллионов человек [10].
Коллапсы могут быть внезапными и непредсказуемыми. Династия Хань столкнулась с относительно небольшим народным восстанием, которое стремительно разрослось и в течение пяти лет привело к захвату столицы и падению династии. Риму понадобилось менее века, чтобы перейти от правления единого императора к раздробленной шахматной доске соперничающих королевств. Крушение системы бронзового века также заняло менее ста лет. Даже самые укоренившиеся структуры власти могут быть разрушены быстро и неожиданно.
Насколько можно судить, никто из живших тогда не предвидел гибели этих империй. За исключением отдельных бедствий, голода и разграбленных городов, люди, вероятно, не осознавали, что переживают коллапс. Для историка коллапс может выглядеть как график сокращающегося населения или территории. Но непосредственный опыт совсем иной. Люди ощущали вкус страха, убегая из города; испытывали пьянящий прилив ярости, грабя зернохранилище; слышали крики приближающегося конфликта. Лишь оглядываясь назад, мы начинаем ясно видеть происходившее. Коллапс может оставаться невидимым до тех пор, пока уже не завершится. Не исключено, что и сегодня мы живём в эпоху коллапса – пока медленного и почти незаметного.
Созерцание поблекших мраморных колонн Рима или покинутых гранитных «костей» Мачу-Пикчу часто вызывает ощущение трагической неизбежности. Напоминание о том, что смерть приходит не только к каждому человеку, но и к каждой великой структуре власти. Это чувство выразил Перси Биши Шелли в своём сонете «Озимандия»*.
И сохранил слова обломок изваянья: –
«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
* Шелли, П.-Б. Сочинения. Вып. I / Пер. с англ. К. Д. Бальмонта – СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1893. С. 29 – См. Библиография К. Д. Бальмонта / Под общ. ред. С. Н. Тяпкова. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2006. – Т. 1. – С. 23 №36.
И Озимандия, и реальные исторические примеры, такие как Древний Рим, вызывают тревожное ощущение неопределённости. Не ждёт ли нас та же участь? Коллапс – это призрак, преследующий победителей истории.
Исторические коллапсы позволяют глубже понять, как и почему распадаются различные структуры власти и существуют ли паттерны, прослеживающиеся на протяжении тысячелетий. История – это обширная база данных, из которой можно извлекать уроки, однако делать это следует трезво и без иллюзий. Следует помнить, что шеловская Озимандия была создана по образцу египетского фараона Рамсеса II (Озимандия – греческая форма его имени), и поэма не была плачем по фараонам или по утраченной цивилизации. Перси Биши Шелли был убеждённым сторонником республиканского правления, и его сонет служил напоминанием о бренности тиранической власти, подобной власти Рамсеса II.
Исторические коллапсы не являются ни однородными, ни непременно апокалиптическими. Многие историки и археологи сегодня предпочитают говорить скорее о «трансформации», чем о коллапсе. Одни процессы происходили стремительно, другие растягивались на столетия. Кахокия потеряла половину населения всего за полвека, тогда как падение Западной Римской империи заняло несколько поколений. Последствия также зависели от того, кем и где вы были. Женщина, родившаяся в римской Британии около 360 года н. э., могла вырасти в процветающем рыночном городе, пользоваться монетной системой, говорить на латыни, видеть колонны римских солдат и посещать бани, предназначенные для знати. Дожив до шестидесяти лет, она оказалась бы в Британии без крупных городов, без денежного обращения, без римских солдат и администраторов, среди заброшенных бань и монументов, окружённая языческими переселенцами, не говорившими ни слова по-латыни. В то же время аристократ на юге Франции в тот же период мог почти не ощутить перемен – разве что изменился получатель налогов. Для историка падение Рима выглядит очевидным поворотным событием мировой истории. Для крестьянина в Испании оно могло пройти почти незаметно. Коллапс во многом в глазах смотрящего [11].
Население и культура распавшихся государств нередко продолжают существовать после их падения. Язык, обычаи и культурное наследие Рима сохранялись при новых германских правителях, а сама империя продолжала существовать ещё тысячу лет в форме Восточной Римской империи. Сенат Соединённых Штатов был вдохновлён римским образцом, а латинский язык по-прежнему используется в различных институтах. Язык инков – кечуа – сегодня продолжают использовать около 10 миллионов человек в Перу и соседних регионах. Многие элементы миссисипской культуры, у истоков которой стояла Кахокия, сохранялись в сообществах коренных народов Северной Америки ещё на протяжении столетий, даже если сам эксперимент с городами и централизованной властью был забыт [12]. Коллапс демонстрирует хрупкость империй, но одновременно и устойчивость культур и человеческих сообществ.
Коллапс изменяется не только в пространстве, но и во времени. И будущее коллапса выглядит куда более мрачным, чем его прошлое.
Мы живём в уникально опасную эпоху. Наш мир изранен пандемией, охвачен беспрецедентным глобальным потеплением, расколот неравенством, ошеломлён стремительными технологическими изменениями и существует под тенью примерно 10 000 накопленных ядерных боеголовок. С момента изобретения атомной бомбы человечество по меньшей мере дюжину раз опасно приближалось к ядерной войне. Климатические изменения, с которыми мы сталкиваемся сегодня, происходят на порядок (то есть в десять раз) быстрее, чем потепление, спровоцировавшее крупнейшее массовое вымирание в истории планеты – Великое пермское вымирание, уничтожившее 80-90 процентов жизни на Земле 252 миллиона лет назад. Вирусы теперь распространяются со скоростью реактивного самолёта, а компьютерные вирусы – со скоростью интернет-соединения [13].
К более известным и глубоко изученным угрозам – ядерной войне и изменению климата – добавляются новые, пока ещё более гипотетические технологические опасности. В 2023 году сотни специалистов по искусственному интеллекту и других влиятельных фигур (примечательно, что среди них были и руководители компаний, создающих такие системы: Сэм Альтман из OpenAI и Демис Хассабис из Google DeepMind) выступили с заявлением, предупреждающим о риске вымирания человечества из-за ИИ. Их опасение заключается в том, что неконтролируемая сверхинтеллектуальная машина, чьи интересы не совпадают с интересами человечества (или по крайней мере большинства людей), может либо уничтожить нас, либо поработить. Другие учёные, в том числе биологи, предупреждают о прогрессе в области биоинженерии, способном породить «болезни Судного дня» – более заразные и смертоносные, чем всё, что существовало прежде. И это лишь сегодняшние угрозы. Кто знает, какие новые риски принесут стремительные технологические изменения в ближайшие десятилетия? Совпадение и наложение этих угроз побудили некоторых назвать нынешнее положение человечества «метакризисом», «пропастью» (the precipice) или «глобальным поликризисом» [14].
Подобные апокалиптические тревоги не новы. У каждой эпохи были свои пророки гибели и паника перед вымиранием. В 1920-е годы Уинстон Черчилль предупреждал, что человечество оказалось в беспрецедентной ситуации, когда оно способно «безошибочно осуществить собственное уничтожение» – так называлось его эссе с мрачно звучащим заголовком «Должны ли мы все покончить с собой?» (‘Shall We All Commit Suicide?’). Чешская пьеса «R.U.R.» (в которой был введён термин «робот», происходящий от славянского robota – «подневольный труд») рассказывала о восстании разумных машин, уничтоживших своих человеческих хозяев. Всё это происходило в 1920-е годы – время, ещё не оправившееся от мировой пандемии, Первой мировой войны и стремительной индустриализации. Это не означает, что нынешние опасения или страхи столетней давности были необоснованны. Это означает лишь то, что нам необходим надёжный способ трезво соотнести сегодняшние угрозы с историческим опытом [15].
История коллапсов – один из самых релевантных исторических феноменов, у которого мы можем учиться. Настоящее является продолжением прошлого. Прошлое показывает, как разворачивались катастрофы, как люди проявляли смелость перед их лицом и почему мы оказались в нынешнем столь опасном положении. Обращение к теме коллапса заставляет нас признать, что общества способны не только уничтожать друг друга, но и создавать угрозы, подрывающие их собственное существование. Коллапс – это не только история гибели великих структур власти, но и история того, как они убивают [16].
История также помогает понять истоки рисков, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исследования глобальных угроз часто превращаются в перечень опасностей: ядерное оружие, изменение климата, пандемии, искусственный интеллект. Рассматривать каждую из них изолированно и искать технические решения – например, создавать «доброжелательные» и управляемые системы ИИ – полезно, но недальновидно. В 1950 году был известен лишь один глобальный риск – ядерное оружие. Дипломатические усилия 1980-х годов, приведшие к сокращению ядерных арсеналов примерно на 80 процентов, были важны, однако они не остановили мир от скатывания к новым гонкам вооружений – теперь уже с алгоритмами, автономными ударными дронами или вновь растущими ядерными запасами. Если не устранить глубинные причины гонки вооружений, в долгосрочной перспективе мы обречены. Необходимо воздействовать на коренные источники глобального риска, а не просто изобретать новые технологии для смягчения симптомов.
Соперничающие компании и государства не возникли в одночасье; у них есть история, уходящая корнями в человеческую психологию. Фундаментальные психологические факторы и изменения окружающей среды, позволившие им формировать мир, лежат в основе современных угроз [17]. Раскрытие этих глубинных причин поможет определить, как безопасно пройти через грядущие десятилетия и столетия. И это исследование уводит нас на 300 000 лет назад – к моменту становления нашего вида.
И всё же, каким бы мрачным ни казалось будущее, затянутое тенью ядерного оружия, климатических изменений и неконтролируемых технологий, коллапс не всегда был злом. На протяжении истории он нередко становился благом для многих.
Сомали часто приводят как пример современного коллапса. В 1991 году эта небольшая страна к югу от Сахары погрузилась в гражданскую войну. С 1969 года, после бескровного переворота, ею правил жестокий диктатор Мохамед Сиад Барре. В 1980-е годы начали появляться вооружённые повстанческие группировки, которые в конечном итоге свергли режим Барре. Централизованное правительство исчезло, образовался вакуум власти, и Сомали превратилась в то, что многие называют «несостоявшимся государством» (failed state) или даже полностью распавшимся, коллапсировавшим.
Однако исчезновение сомалийского государства оказалось благом для его граждан. Уже через десятилетие почти все показатели благосостояния и развития превысили уровень времён режима Барре. Материнская смертность снизилась на 30 процентов, младенческая – на 24 процента, а крайняя бедность сократилась почти на 20 процентов.
Процветали и многие трудно поддающиеся измерению стороны жизни. При режиме Барре средства массовой информации подвергались цензуре, зарубежные поездки ограничивались, а за различные формы свободы слова (включая даже «сплетни») и свободного объединения можно было быть приговорённым к смерти. После распада государства люди стали говорить более открыто и свободно пересекать границы, а многочисленные медиаорганизации начали активно развиваться.
И всё же эти улучшения нельзя объяснить исключительно крахом жестокого режима Барре. По большинству показателей развития положение сомалийцев улучшилось даже по сравнению с более стабильными соседними странами – Кенией, Джибути и Эфиопией. Единственными сферами, где наблюдалось ухудшение, стали охват школьным образованием и уровень грамотности среди взрослых – главным образом потому, что западные доноры прекратили финансирование образовательных программ. Местные ополчения и региональные администрации оказались более отзывчивыми и менее эксплуататорскими, чем признанное ООН (и поддерживаемое США) правительство Барре. В определённом смысле Сомали оказалась в лучшем положении, будучи без государства [18].
Опыт Сомали не уникален [19]. Во многих исторических случаях коллапс мог в суммарном итоге принести значительной части населения больше пользы, чем вреда. Это не должно удивлять: большинство государств прошлого были хищническими структурами, мало отличавшимися по сути от режима Барре.
Несмотря на величественные руины, необходимо помнить о мрачной реальности прошлых империй. Рим представлял собой автократическую машину по превращению зерна в мечи. В период между 410 и 101 годами до н. э. Римская республика находилась в состоянии войны более 90 процентов времени [20]. Римская империя была крупнейшей рабовладельческой системой в истории, поработив за время своего существования примерно 100-200 миллионов человек [21]. Империя инков представляла собой этническую пирамиду, в которой правящий Сапа Инка регулярно и насильственно переселял сотни тысяч людей (возможно, до трети всего населения империи) [22]. Египетские царства во многом были национальными экономиками, организованными вокруг погребального культа правителя. Значительная часть рабочей силы мобилизовывалась для строительства грандиозных погребальных монументов, таких как пирамиды, призванных обеспечить нескольким лидерам благополучный переход в загробную жизнь. Сегодня Великая Китайская стена нередко воспринимается как впечатляющее достижение, одно из чудес света. Легко забыть, что она возводилась руками заключённых и рабов и предназначалась не только для защиты от кочевых набегов, но и для удержания собственных подданных внутри [23].
Большинство империй стремились к вечности. Поэт Вергилий писал, что бог Юпитер даровал Ромулу, основателю Рима, «империю без конца» (empire without end). Нацистский режим мечтал о тысячелетнем рейхе. Мы должны быть благодарны тому, что подобные стремления к имперскому бессмертию вновь и вновь терпели неудачу.
Крах Голиафа далеко не всегда столь благотворен, как это было в случае Сомали. Он может сопровождаться массовым перемещением населения, разрывом дальних торговых и коммуникационных связей, прекращением оказания государственных услуг, ростом насилия, утратой письменности и отдельных технологий, а также значительными человеческими потерями. Более традиционный взгляд на коллапс как на историческую трагедию не лишён оснований. Коллапс – это процесс с издержками и выгодами, с победителями и проигравшими.
Этот более сложный образ часто отсутствует в популярных представлениях о коллапсе. Опыт Сомали и возможные «благословения» коллапса кажутся неожиданными потому, что сама идея коллапса окружена мифами. Она укоренена в глубинных представлениях о человеческой природе и якобы неизбежной потребности в иерархии. Наиболее распространённый образ коллапса – это картина хаоса и беспорядка в отсутствие сильной власти, когда люди, будучи в панике, прибегают к насилию с целью борьбы за ресурсы. Отсюда – ошибочная стратегия апокалиптических «препперов», запасавшихся оружием, боеприпасами и консервами в удалённых бункерах. Подобные мифы формируют и наше понимание истории. Прошлое нередко представляется как череда восхождений к «золотому веку» в период расцвета империй и падений в «тёмные века» после их коллапса. Эти сюжеты характерны для фильмов-катастроф, постапокалиптической фантастики и популярных научно-популярных бестселлеров. Они сохраняются потому, что история, которой мы располагаем, разумеется, не является нейтральным отражением прошлого. Она была записана на пергаменте и высечена в камне победителями и рабовладельцами минувших эпох.
ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ С ПОЗИЦИИ 1 ПРОЦЕНТА
«Весь Верхний Египет умер от голода, и каждый человек дошёл до такого состояния, что ел собственных детей». Эта надпись из автобиографии Анхтифи – правителя южной провинции Египта в конце Древнего царства, около 2181-2055 гг. до н. э. Текст, высеченный в его гробнице, рисует картину почти космического распада закона и порядка.
Анхтифи был не единственным, кто описывал падение Древнего царства как трагедию. «Жалобы Ипувера» (также «Речения Ипусера», – прим.) – сборник поэм, записанных на папирусе спустя десятилетия, – также создают мрачный образ. Это типичный пример так называемой «литературы плача», которая с тоской оглядывается на павшую империю и перечисляет постигшие её бедствия – от гражданской войны до голода. «Жалобы Ипувера» описывают период, известный в египетской истории как Первый переходный период – то, что многие из нас назвали бы «тёмным веком» [24].
Однако рассказ о падении Древнего царства, изложенный в автобиографии Анхтифи, вводит в заблуждение. Судя по всему, действительно имела место засуха, но археологические данные дают мало оснований говорить о массовой гибели, голоде или каннибализме в тех масштабах, о которых он писал. Фараон утратил власть, и уровень конфликтов, по-видимому, вырос, но полного катастрофического распада не произошло. Напротив, гробницы неэлитных слоёв населения стали богаче и многочисленнее. Погребальные дары, монументы и амулетные символы, прежде доступные лишь узкому кругу знати, получили более широкое распространение. Египтологи называют это «демократизацией религии». Власть децентрализовалась и перешла на уровень провинций. Знать обеднела, тогда как простолюдины, судя по всему, стали богаче и получили большую социальную мобильность [25].
«Жалобы Ипувера» подтверждают это. Значительная часть текста представляет собой гневную тираду против усиления крестьян и переворота социального порядка:
«Зерно Египта стало общим достоянием…
Бедняк достиг состояния Девяти богов,
тот, кто не мог сделать себе саркофаг, ныне владеет гробницей…
Смотрите, знатные дамы теперь на плотах,
а вельможи – на принудительных работах,
тот, кто не мог спать даже на стенах, ныне владеет ложем.
Слуги говорили свободно. Знать скорбела. Бедные радовались» [26].
Ужас от того, что слуги обрели свободу слова, а произведённое коллективным трудом зерно стало общим достоянием, – не первое, что приходит на ум при мысли о коллапсе. Но именно это, судя по тексту «Жалоб Ипувера», вызывало наибольшую тревогу их авторов. Поэмы тратят куда больше энергии на оплакивание перевёрнутого социального порядка, чем на описание войн и голода.
Многие выиграли от падения фараона и Древнего царства. Сам Анхтифи, как номарх (правитель провинции) Верхнего Египта, вероятно, оказался среди бенефициаров. Когда власть фараона исчезла, номархи получили больше самостоятельности и влияния. Анхтифи был похоронен в роскошно украшенной гробнице, где он изображён как великий спаситель в эпоху нестабильности. Его автобиография во многом была актом самовозвеличивания.
Анхтифи и литература плача в целом символизируют ключевую проблему – «взгляд на историю с позиции одного процента». Большая часть археологических свидетельств – дворцы, пирамиды, письменные источники – принадлежит самому узкому и богатому слою общества.
Мы судим о коллапсе прошлого по тому, что обнаруживают археологи. Проще всего найти монументальные сооружения – дворцы, храмы, крепости, а также пышные захоронения с оружием и украшениями, принадлежащие немногим избранным. Иными словами, чем больше материальных следов вы оставили, тем заметнее ваше присутствие в археологической летописи. К сожалению, подавляющее большинство людей прошлого оставило лишь едва различимые, биологически разлагаемые следы. Более 99 процентов времени существования человечества люди жили не в городах, а как охотники-собиратели или крестьяне [27]. Даже в эпоху расцвета Римской империи около 90 процентов населения составляли сельские жители. И всё же мы гораздо больше знаем о судьбе нескольких дворцов и городских центров, чем о тысячах ферм и деревень [28].
Это создаёт серьёзные трудности при изучении древних коллапсов. Привело ли падение классической цивилизации майя или Западной Римской империи к массовой гибели людей или масштабным перемещениям населения? Люди, покидавшие города и возвращавшиеся к сельской жизни, оставляли меньше материальных следов. Они становились археологически «невидимыми». Такой переход от городской к сельской жизни затрудняет понимание: погибла ли значительная часть населения или просто расселилась по-другому. Это также искажает наше представление о том, как именно разворачивался коллапс [29].
Элитная предвзятость особенно заметна в письменных источниках. До изобретения печатного станка письмо и документирование оставались привилегией государственных чиновников и аристократии. Самые ранние формы развитой письменности, датируемые примерно 3000 годом до н. э. в Месопотамии, представляли собой не письма и не поэмы, а налоговые записи, административные документы и государственную пропаганду. Первым писателем, вероятно, был бухгалтер.
На протяжении большей части человеческой истории письмо не было массовой практикой. До XIX-XX веков большинство людей в мире не умели ни читать, ни писать. Средний человек сталкивался с многочисленными препятствиями: письменные материалы были дорогими и труднодоступными, само письмо требовало долгого обучения (и сегодня детям требуются годы, чтобы овладеть им), нередко существовали ограничения – особенно для женщин – на право обучаться грамоте, а для крестьянина или ремесленника в этом часто не было ощутимой практической выгоды. До появления печатного станка письменная культура находилась в руках узкой группы писцов, служивших правителям и богатейшим семьям [30].
Кроме того, источники, как правило, создавались победителями. Мы обладаем подробными сведениями о жизни римской элиты, но знаем крайне мало о негосударственных обществах, занимавших большую часть мира [31].
Большинство наших источников отражает коллапс глазами его главных жертв – привилегированных элит. Под «элитой» здесь понимаются не самые талантливые или продуктивные люди, а верхние 1-10 процентов обладателей власти и богатства в обществе. Чтобы получить более реалистичную картину истории и коллапса, необходимо выйти за пределы элитарного взгляда. Что означал распад для здоровья и благосостояния рабов, крестьян и земледельцев? [32] Нам нужна история коллапса, рассказанная с точки зрения народа.
ИМЕЕТ ЛИ ИСТОРИЯ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО?
Часто задают вопрос, может ли история кризисов и коллапсов аграрных империй дать уроки для современного глобализированного и индустриализированного мира. Хотя многие факторы отличают современность от древности, это не делает коллапс менее актуальным. По всем ключевым параметрам – захват энергии, плотность населения и иерархия – современный мир представляет собой лишь интенсифицированную версию прошлого. Изучение коллапса сегодня актуально как никогда.
Глобализированное общество зависит от невообразимых объёмов энергии. Всего за последние 200 лет её потребление выросло в десять раз [33]. Этот скачок виден и в количестве энергии, «захватываемой» на одного человека, то есть в объёме энергии (в калориях), изымаемой из окружающей среды и используемой людьми для пищи, отопления, электричества или строительства. Средний европейский охотник-собиратель ледникового периода «захватывал» около 4 000 калорий в день. Современный европеец использует примерно 230 000 калорий [34].
Хотя ископаемое топливо – новый источник энергии, мы по-прежнему зависим от тех же немногих видов злаков, чтобы прокормить почти весь мир. Около двух третей мирового потребления пищевой энергии обеспечивают три основные зерновые культуры: пшеница, рис и кукуруза. Одна лишь пшеница даёт примерно пятую часть всех калорий в мировом рационе. Наши пищевые привычки остаются аграрными, даже если производство теперь опирается на сжигание ископаемого топлива [35].
Коллапс, как правило, гораздо сильнее поражал города, чем сельскую местность. Сегодня мы живём в беспрецедентно урбанизированную эпоху. На протяжении большей части человеческой истории большинство людей жили в сельской среде. Лишь в 2007-2008 годах более половины населения мира стало жить в городах. К 2050 году ожидается, что около двух третей населения планеты (6 миллиардов человек) будут проживать в городах [36].
Общественный коллапс прежде всего связан с падением крупных властных структур. В мире сегодня доминируют не только города, но и иерархии: он почти полностью покрыт одной политической формой – государством. Если вы читаете эти строки, то почти наверняка являетесь гражданином одного из 205 государств, на которые разделён мир. Современные национальные государства уходят корнями в гораздо более древние институты. Первым государством считается Первая династия Египта (около 3100 г. до н. э.). Сейчас практически каждый пригодный для жизни клочок земли находится под суверенной властью. Раньше крупные государства определяли размещение людей и болезней по территориям; теперь они способны развязать ядерную войну на континентальном уровне и изменить глобальный климат.
И, возможно, самое важное – базовая человеческая психология, которая на протяжении истории приводила к войнам и коллапсам, не изменилась.
Современные технологии могут казаться спасением, но они также несут беспрецедентные угрозы – будь то ядерное оружие или изменение климата, вызванное сжиганием ископаемого топлива. Стоит помнить, что именно инновации в области пороха, стали и навигации создали основу для трансатлантической работорговли.
Мы рассмотрим десятки случаев коллапса – от первых городов до современных примеров распада государств – а также новую базу данных, включающую более 300 государств за последние 5 000 лет. Это набор данных Mortality of States (MOROS), названный в честь греческого бога рока. В анализ также включены ведущие исследования других учёных, в частности данные проекта Seshat Global History Databank (названного в честь египетской богини знания) – крупнейшей в мире базы данных по глобальной истории, поддерживаемой группой археологов, историков и других специалистов.
Такой широкий подход отличается от того, как коллапс анализировали другие авторы. Большинство популярных книг посвящены нескольким избранным примерам. Известная работа Jared Diamond – Collapse: How Societies Choose to Fail or Survive (Джаред Даймонд «Коллапс») – рассматривает пять исторических случаев: острова Питкэрн и Хендерсон, рапа-нуи, гренландских норманнов, анасази и равнинных майя. Четыре из них – небольшие изолированные сообщества, три – островные. Равнинные майя представляли собой совокупность соперничающих городов-государств с общей культурой, существовавших в уникальной среде с тропическим климатом и уязвимыми почвами. Хотя эти примеры полезны, они не обязательно наиболее показательны для глобализированного и взаимосвязанного мира XXI века.
Книга Eric Cline 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed (Эрик Х. Клайн «1177 год до н.э.: Год, когда пала цивилизация») рассматривает более релевантный случай – Поздний бронзовый век (около 1200-1150 гг. до н. э.). Этот период во многом представлял собой средиземноморский микрокосм нашего современного мира: сеть разнообразных империй, царств и городов с тесными политическими и торговыми связями. Распад мира бронзового века поучителен, однако существуют ещё тысячи лет истории и сотни других случаев, которые необходимо учитывать. Невозможно выявить общие закономерности и извлечь уроки, не взглянув шире – во времени и пространстве, вплоть до самых истоков человеческого вида.
Первая часть книги рассматривает коллапс от зари человечества до появления первых государств. Вторая анализирует подъём и падение империй за последние пять тысячелетий. Третья завершает исследование размышлением о будущем и о возможности современного глобального общественного коллапса.
Часть I. Рассветы и закаты
I. Заблуждение Гоббса
Возвращение к человеческой природе через коллапс - Текучие цивилизации - Не тупа и не беспросветна - Миф о массовой панике - Эгалитарные истоки - Убивая во имя равенства - Конкуренция за статус
Полную версию можно скачать на моём сайте: https://antitrud.vercel.app/books/luke-kemp-goliath