Луиджи Фаббри «Жизнь Малатесты» (антитруд. перевод Life of Malatesta by Luigi Fabbri)

Полную версию вы можете найти на сайте: https://antitrud.vercel.app/books/luigi-fabbri

Вступление

Как я встретил Эррико Малатесту

День, когда я встретил Эррико Малатесту, – самый яркий из воспоминаний моей далёкой юности.

Это было в апреле 1897 года. Консервативная буржуазная монархия Савойской династии уже почти год душила итальянский народ под гнётом суровых реакционных мер, предвосхищавших фашизм. Властители делали передышку лишь тогда, когда народное недовольство грозило поколебать их спокойную роскошь.

Франческо Криспи, бывший якобинец, превратившийся в министра и прятавшийся за чужими лозунгами, пока он преследовал всё новое и живое, был вынужден уйти в отставку под давлением народного возмущения после поражения Италии в Абиссинии. Имперские амбиции короля Умберто I и его министра рухнули, и полуостров снова вдохнул глоток свободы.

Революционное рабочее движение стало набирать силу. Всего за четыре месяца до этого в Риме вышли первые номера Avanti! (Вперёд!) – первой социалистической ежедневной газеты Италии. А анархисты, разобщённые и заглушённые реакцией середины 1894 года, вновь обрели свой голос: в Мессине стала выходить газета Социальное будущее (L’Avvenire Sociale), а в Парме – Новое слово (Il Nuovo Verbo).

Многие товарищи, однако, всё ещё находились в тюрьмах или в domicilio coatto («принудительное проживание», система домашнего ареста) – ссылке под надзором полиции. Среди них самыми известными были Галлеани, Молинари, Гавилли, Бинацци и Ди Щулло. Другие – Малатеста, Гори, Милано – жили под тяжким бременем изгнания. Но на их место вставали молодые сторонники, спешившие восполнить пробел и заменить тех, кто под гнётом преследований исчез из движения или даже перебежал в лагерь социалистов. Самый яркий пример такого перехода – Саверио Мерлино, который дошёл до того, что пытался выкупить себе свободу, публично настаивая на принятии анархистами избирательной и парламентской системы.

В то же время некоторые из осуждённых и сосланных возвращали себе свободу, а иные, как Пьетро Гори, возвратились из изгнания.

14 марта того же года в Анконе – столице провинции Марке, давнем оплоте анархистов, – увидела свет новая еженедельная газета L’Agitazione (Агитация). В подзаголовке издания значилось: «социалистический анархический периодик». В то время я был студентом юридического факультета университета в соседней Макерате. Мне было 19 лет, и я был полон энтузиазма, питая идеи анархизма, которые с 1893 года уже успели стоить мне полицейских преследований, небольшого суда и даже короткого заключения.

Из Анконы мои старые друзья – Реккиони, Агостинелли и Сморти – подталкивали меня писать для их новой газеты, где они уже заранее объявили меня среди сотрудников.

Я решил принять их приглашение, лишь немного помедлив. Первые выпуски газеты произвели на меня сильное впечатление. Это было издание, непохожее на всё, что я когда-либо читал: безупречно написанное, собранное и отпечатанное, с интонацией скорее журнала, чем газетного листка. Из Лондона в газету писал сам Эррико Малатеста.

Авторы, которых я читал в газете, излучали глубокие мысли и обладали духом, который был для меня совершенно новым. Я смутно ощущал своё интеллектуальное отставание; всё, что я знал, – это анархистская пресса последних трёх–четырёх лет. Я написал и прислал теоретическую статью под названием «Природная гармония», шлифуя её так тщательно, как только мог. В ней я объяснял анархию как применение законов природы к человеческому обществу через призму науки, которая, отрицая Бога, ведёт к отрицанию всякой власти – политической или экономической. В основном я опирался на интеллектуальный авторитет Кропоткина и итальянского философа Джованни Бовио.

Честно говоря – а кто в юности не совершал подобных дерзких самонадеянных ошибок и не кидал первый камень? – я был уверен, что создал маленький шедевр! Но… моя статья не была опубликована. Я спросил друзей из Анконы, в чём дело, и они объяснили, что не согласны с моим подходом; они были готовы напечатать её вместе с критикой, если бы я настоял, но я отказался, чтобы не создавать у читателей впечатление семейной ссоры. Вместо этого они пригласили меня приехать в Анкону, чтобы обсудить всё лично.

Я был поражён (я упал с облаков, - прим.)! Почему эти товарищи не разделяли моё мнение? Я написал им несколько строк, что не буду беспокоиться из-за такой мелочи, но, найдя в газете лондонский адрес Малатесты, я впервые написал ему, выражая своё удивление, что газета, для которой он пишет, не разделяет моё представление о полной и справедливой анархии.

Малатеста не ответил, но через несколько дней Чезаре Агостинелли написал мне с приглашением приехать в Анкону, сообщив, что друзья хотят меня там видеть, добавив, что дело не только в статье… Мне прислали деньги, которых мне не хватало на поездку, но даже без этого я уже был полон решимости отправиться.

Я окончательно решился поехать в один субботний день, ослабив привычную бдительность перед полицией. Я сел на поезд до Анконы и прибыл к сумеркам. Агостинелли встретил меня в своём маленьком магазине на конце Корсо и без промедления повёл через боковые улицы в отдалённый пригород Пьяно Сан-Лаццаро.

Прибыв к дому, он открыл дверь ключом, и мы поднялись по деревянной лестнице в конце коридора, которая вела в своего рода чердак.

Когда мы взбирались, я услышал неизвестный голос: «Кто это?»
«Это „Гармонист“», – ответил Агостинелли, явно имея в виду мою отвергнутую статью.

Добравшись до верха, я увидел маленькую комнату: с одной стороны стояла деревенская кровать, на столе горела масляная лампа, а рядом стояли два стула. На стульях, на столе, на кровати и повсюду на полу лежало неисчислимое множество бумаг, журналов и книг, казавшихся пребывающими в хаосе.

Невысокий незнакомец с густыми чёрными волосами встретил меня с распростёртыми руками и глубоко смеющимися глазами. Агостинелли сошёл с лестницы и объяснил: «Позволь представить тебе Эррико Малатесту».

Когда Малатеста обнял меня, моё сердце подпрыгнуло в груди – я был ошеломлён и оцепенел. Он уже был легендой: демоном для всей полиции Европы, смелым революционером, изгнанным из Италии и других стран, беженцем в Лондоне – и вот он всё это время скрывался здесь. Моё впечатление, как у неопытного юноши, полного почти религиозной веры, легче представить, чем описать.

– «Что?» – спросил он у Агостинелли. – «Ты ему ничего не сказал?»

Мы освободили стулья и сели, Агостинелли вышел через несколько минут.

Моё знакомство с Малатестой переросло в дружбу почти мгновенно, словно мы просто возобновили наше давнее общение, и он стал для меня старшим братом или товарищем на многие годы. Я бы говорил с ним, как с отцом, если бы он не выглядел так молодо – ему было сорок четыре, но выглядел он ещё моложе – такова была его открытая, лёгкая натура, его непринуждённая манера, которую развивает только общение с равными.

Он сразу же завёл долгую и живую дискуссию, в основном о пунктах моей статьи. Пересказывать её здесь было бы слишком долго, но в основном всё можно представить, зная идеи Малатесты и мою статью, в которой излагались взгляды, общие для анархистов того времени. В три часа ночи мы всё ещё спорили. Я спал там, как мог, на подушке, которую Агостинелли (вернувшийся с едой для нас) соорудил для меня в углу.

В семь утра я снова проснулся специально, чтобы продолжить наш разговор. Мы говорили без передышки весь день, пока ночь не прервала момент, и мы расстались с чувством глубокого эмоционального единения перед моим поездом в Макерату. На следующий день мне нужно было быть дома, чтобы заняться уроками, но я также хотел не привлекать внимания полиции своим отсутствием.

Прошёл примерно месяц с тех пор, как Малатеста тайно прибыл в Анкону, чтобы создать L’Agitazione. Он всё ещё жил под тяжестью трёх-четырёхлетнего приговора, вынесенного ему в Риме в 1884 году за «связь с бездельниками» (“association with ne’er-do-wells”); угроза почти не меняла его. Он скрывался около девяти месяцев, прежде чем полиция настигла его, но решение суда уже было принято.

Два месяца спустя нехватка элементарных средств к существованию вызвала народные волнения в Анконе и других городах, и Малатеста снова был задержан. На этот раз арест привёл к более длительному заключению, суду, domicilio coatto и другим испытаниям. [проверить хронологию]

После нашей первой встречи я часто возвращался в Анкону, чтобы увидеть Малатесту в укрытии, а затем – во время его тюремного заключения и суда апреля 1898 года. Та первая встреча определила ход всей моей жизни, духовной и интеллектуальной, и я могу сказать, что она изменила и всю мою дальнейшую жизнь. В нашем долгом разговоре (коллоквиуме), продолжавшемся более двадцати четырёх часов, у меня возникло ощущение, что мой мозг словно взорвался. Я помню это до сих пор, будто вчера: аргументы, в которых я был столь уверен, повторялись снова и снова, но в итоге рассыпались. Сейчас я не смог бы воспроизвести свою тогдашнюю точку зрения, тогда аргументы Малатесты воздействовали на меня не только своей логикой: логикой такой естественной и последовательной, что казалось, будто любой ребёнок её бы понял, настолько очевидной, что невозможно было её опровергнуть.

Через эту встречу анархия – самая светлая, сияющая (radiant) вера моей юности – превратилась из простой веры в глубокое убеждение. Если раньше было возможно обменять мои убеждения на другие, то после этого эпизода я почувствовал, что стал анархистом на всю жизнь; что изменить это теперь можно было только легкомысленным и низким предательством или каким-то мрачным и непроизвольным искажением сознания.

Прошли годы с той далёкой весны 1897 года. Жизненные трудности и борьба не раз разлучали нас надолго. С тех пор прошли годы без единого письма. Но всякий раз, когда я навещал его – в Лондоне в 1906 году, в Амстердаме в 1907-м, в Анконе, объединённые общей работой с 1913 по 1914 годы, и наконец без перерыва с 1920 по 1926-й – он всегда казался мне таким же, каким я видел его впервые. Физически годы, казалось, не оставили на нём следа. В Болонье в 1920 году я видел, как он играл с моими детьми, полный страсти и энергии, с тем же духом, что и в Анконе тридцать лет назад, когда он хотел побегать по улицам и почудить, или подбадривал меня пошуметь, чтобы шокировать старших товарищей.

Он жил вечной юностью, и его всегда молодой дух обуздывал его физическую природу. Говорят, что возраст и смерть – всего лишь предрассудки, и глубокую психологическую (а порой и физиологическую) правду этого парадокса можно увидеть на примере его долгой жизни. Его хрупкому здоровью угрожали болезни, еще начиная с первых признаков недомогания двадцать лет назад. Когда он встретился с Бакуниным в 1872 году, тот не верил, что Малатеста проживёт ещё шесть месяцев, и врачи с этим согласились; справедливо сказать, что он побеждал болезни в течение шестидесяти лет своей волей к жизни. Он никогда не окружал себя врачами и медсестрами в мучительном страхе перед смертью, а, напротив, излучал уверенность того, кто не верит в смерть, полагаясь на свои силы и скептически относясь к медицинскому искусству. Внутренняя сила служила ему источником физической энергии. Большая часть этой силы, несомненно, исходила из его неистребимого оптимизма, который никогда не угасал под гнётом разочарований, горьких неудач и трагедий. Мало кто пережил столько страданий за всю свою проклятую жизнь. В конце концов, когда он ощущал приближение смерти, он видел знаки грядущего восстания и освобождения, на которые возлагал свои несломленные надежды. Именно этот оптимизм – в диких формах языка, достигающего пределов творческой фантазии, полной гуманизма – всегда оживлял его после поражений, словно легендарный Антей, падающий на матушку-Землю лишь для того, чтобы встать и сказать: «Не беда: начнём снова».

Когда я в июле 1926 года приехал в Рим, чтобы встретиться с ним перед тем, как покинуть Италию в поисках хлеба и свободы, которую моя «фашизированная» родина отняла у меня, я не мог и предположить, что это будет наша последняя встреча. Он выглядел так же, как тридцать лет назад: разве что с несколькими седыми волосами и слегка усталым шагом, но с прежней улыбкой, глазами, живыми и глубокими для друзей, отстранёнными и скорбными от жестоких уловок врагов. И всегда его логика оставалась непоколебимой, а вера в близкую победу – твёрдой и неизменной.

Моя роль в его жизни, к сожалению, заканчивается здесь, когда он решил остаться в Италии. Хотя он понимал серьёзные причины, вынуждавшие меня уехать, память о его решении всегда заново открывает рану раскаяния. Он писал несколько раз, что чувствует себя хорошо, что его решение было основано на надеждах, которые не оправдались, и так далее. Несмотря на всё, меня часто гложет мысль: а что если бы я мог остаться? … Кто знает! Но в тот последний день он простился со мной не как друг, покидающий меня навсегда, которого можно больше не увидеть, а сопровождал прощание одним словом, наполненным непоколебимым оптимизмом, исходящим из сердца, словно разлука будет недолгой, и скоро настанет день, когда двери Италии откроются и изгнанники смогут свободно ходить по земле: «Ciao!»

Прошло более семи лет, и мы всё ещё не видели друг друга!

Пусть будут прокляты тираны, которые разлучили нас навсегда и лишили нас даже горького утешения – возложить цветок на его могилу!