
Сегодня стартовал четырнадцатый рейс — звездолеты один за другим покидали гражданский космодром, вспыхивая звездами в вечернем небе и постепенно исчезая.

Маленький приморский городок праздновал наступление нового года. В приоткрытое окошко остерии дышала июльская жара. Солнце опускалось в бьющиеся о прибрежные камни волны, небо заливали подступающие сумерки, а снаружи не смолкал веселый гомон. Аллегро сидела на подоконнике, без конца стирала рукавом пот с лица и бесцельно всматривалась в мелькающих людей. Спустя столько лет скитаний, оставив далеко позади прохладные земли севера, она все еще не могла ужиться с местной духотой. Кудри липли к взмокшему лбу. А горожане гуляли, вертелись в плясках, ничуть не страдая от чрезмерного тепла. Ни одного человека не могла различить Аллегро в толпе, потому как сегодня каждый скрывался под расписной маской — и перед остерией возникали то ведьмы...

«И совершает солнце по небу путь свой вечный».

Ректор — мужчина грузный, широкоплечий и давно уж прикрывавший седыми волосами лысину — поднялся во главе стола. Собрание тотчас притихло, выжидая его конечного слова. За окнами, на декабрьском морозном дворе института, продолжали кричать студенты, их голоса волнами бились о дребезжащие стекла ректорского кабинета.

Неверие мелькнуло на бескровном лице Серафимы – лишь на миг. Она попыталась отыскать в ивановом взгляде ложь, сомнение, но тщетно, и оставалось только принять его страшные слова. Спрашивать о покалеченном левом глазе показалось ей вовсе неуместным, поэтому она заговорила прямо: