Глава 4. Ни сигарет, ни бензина.
—- Да не волнует меня, где ты возьмёшь деньги! Иди в Катькин сад, вон, жопой торгуй, может, хоть на это сгодишься! —- звучали у меня в голове слова жены, сказанные на прощанье этим утром.
Я сидел в ангаре на окраине проспекта Большевиков у ленточнопильного станка и следил за тем, как станок пилит пачку профильной трубы. Вместо работы на том заводе на полуавтомате, куда меня не приняли в качестве аргонщика, я предпочёл устроиться в первую на моём пути хабзайку, на тридцать пять тысяч рублей, без оформления, но зато – на аргон. Насколько я помнил из курса теории сварки в колледже, аргон примерно в полтора раза тяжелее воздуха, но для меня работа с этим инертным газом и слова призраков у меня в голове перевешивали по молярной массе не только воздух, но и то надёжное крупное предприятие в Колпино, и гарантированные сорок восемь тысяч, и оформление с первого дня. При этом за первые недели, что я уже тут работал, по факту гораздо больше времени проводил не за сваркой каркасов дизайнерской мебели и торгового оборудования, а за ленточнопильным станком и зачисткой своих швов. Где-то в глубине души я понимал, что и этот выбор, который у меня был – я сделал неправильно. Но как бы много мне не приходилось попилить в размер профильных труб, это всё было лучше, чем слушать круглосуточно попрёки своей жены в том, что с меня толку, что с козла молока, оскорбления меня туебнем, альфонсом, косарем и кем ещё только она меня обзывала. Шум распиливаемого кольцевым полотном металла и в половину не травмировал меня так, как ментальная пила моей благоверной Иды. Даже вроде как найденная работа от этого не спасала – по крайней мере, до момента, пока я не принесу ей в клювике все заработанные деньги, до копейки, как это делал на всех предыдущих местах работы. Ида ежедневно требовала деньги, потрясая передо мной чеками из магазина, розовыми квитанциями на оплату коммунальных услуг, рассказывая какой дорогостоящий препарат от её смертельных болезней у неё заканчивается и как ей не на что сходить в аптеку, а если она не сходит, то мгновенно окажется в инвалидном кресле. В дополнение к этому всему, сегодня по пути на работу у “Матиза” стрелка на приборной панели, указывающая на уровень топлива, отклонилась пугающе влево, а затем зажглась оранжевая лампочка с символом бензоколонки. В каком бы экономичном режиме я не ездил, тем не менее до первой зарплаты бензина всё равно не хватало. А означало это то, что мне придётся сегодня вечером унижаться перед своей женой за те 300 рублей, которые, возможно, помогут Матизу протянуть до первой зарплаты в фирме. И денег у неё нет, и где она возьмёт, и я туебень. При этом надо понимать: её траты на шоппинг в аптеке с коллагенами, витаминами, кремами, кондиционерами и препаратами, назначение которых известно было только ей и, возможно, провизору в аптеке – это “наши” траты. А бензин, который помогает мне ездить на работу, чтобы потенциально по крайней мере зарабатывать деньги – это считалось чем-то вроде необязательных и исключительно моих личных равлекушек. И вообще я, жирняга, должен пешком ходить, жир растрясать.
Я с содроганием посмотрел на дисплей “Нокии” и увидел, что до конца рабочего дня осталось чуть больше получаса. Впрочем, вымутить бензин и сигареты, не привлекая на свою голову очередную порцию оскорблений и унижений вперемежку с советами пойти поторговать жопой в Катькин сад, была ещё одна, весьма призрачная, но всё же опция…
Мимо проходил Владимир Фёдорович, бывший тут шефом и мастером. Одного взгляда на Владимира Фёдоровича было достаточно, чтобы какие-либо сомнения в его мастеровитости отпали: вид у него был крепко испитой, а на правой руке был всего один родной палец, второй был пересажен, очевидно, с левой ноги, на которую он хромал. Легенда утверждала, что он встал за форматную пилу в таком виде, что на утро после даже не помнил, при каких именно обстоятельствах потерял свои пальцы.
—- Владимир Фёдорович, —- окликнул его я —- слушайте, тут вопрос есть.
Я встал с колченогой табуретки и подошёл к нему.
—- Скажите, я не мог бы получить немного денег в счёт зарплаты? А то уже просто ни сигарет, ни бензина не осталось, а до конца месяца ещё неделя…
Владимир Фёдорович потёр дня четыре не видевшую бритвенного лезвия щеку, выдохнул на меня табачно-алкогольным перегаром и изрёк:
—- Ладно, пойдём поднимемся в офис, посмотрим, что мы можем сделать…
По шаткой металлической лестнице мы поднялись наверх. Офис Владимира Фёдоровича представлял собой обитое изнутри плитами из ОСБ помещение, посередине которого стоял чёрный стол с ноутбуком Леново сверху, покрытые сантиметровым слоем пыли и кофейной чашкой, которую судя по виду, не мыли ни разу со дня покупки. Из копеечных динамиков Sven на столе хрипел Башлачёв.
—- Так, говоришь, значит, денег надо? А с какого ты числа, говоришь, работаешь?
—- Ага… То есть это, говоришь, раз… два… три… Три недели почти, так, говоришь?
—- И сколько тебе сейчас на поддержку штанов надо, говоришь?
—- Ну… —- задумался я. Обнаглеть или не обнаглеть? – вот в чём вопрос. Я давно заметил, что сам не принимаю уже почти никаких решений в своей жизни. Их принимают голоса в моей голове – насмехающиеся, обесценивающие, менторски учащие жизни. Но даже на самый простой вопрос в моей голове не отвечал мой голос. И в данном случае слово так же взяли призраки. Призраки папаши и Димона в голове говорили, что надо просить сразу пару тысяч. Призрак жены говорил, что по Сеньке и шапка, больше пятисот рублей просить нечего. Я нашёл, однако, компромисс:
—- Тысяча рублей мне бы здорово помогла дотянуть до зарплаты. Бенз там, сигареты…
Владимир Фёдорович снова вздохнул, потёр щеку и достал сначала из ящика стола потрёпанный бумажник из кожзаменителя. В нём нашлось три сотенных бумажки и полтинник. Затем он подошёл к сейфу и извлёк оттуда пятисотрублёвую купюру, пусть и всего одну. Потом снова открыл ящик стола, приподнял стоящий там кассовый ящик и достал оттуда ещё сто рублей. Оставалось ещё 50 рублей, но в своём бумажнике Владимир Фёдорович отыскал только три потёртых червонца.
—- Слушай, больше нет, извиняй. Вот мы сейчас делаем торговую мебель, говоришь, она для “Финн Флэйр” в “Галерее”. Сдадим этот объект, всем раздадим зарплаты, и даже бонусы будут.
—- Да ладно, в любом случае спасибо —- сказал я, ощущая на душе тёплое чувство обладания деньгами.
Деньги я распределил следующим образом: на триста рублей я заправил Матиз, ещё на триста рублей купил четыре пачки красной “Явы”, а ещё двести восемьдесят рублей положил в бардачок.
Когда я пришёл домой, жена по-прежнему с кем-то переписывалась во вконтакте, а на фоне орал канал ТНТ в телевизоре.
—- Ида, с кем ты там всё переписываешься? —- спросил я.
—- Ой, Ярик, не твоё дело. С подружкой из группы переписываюсь.
—- Из нашей группы, ты там не в теме, короче с подружкой.
Последние лет пять, с момента, когда я стал жить с Идой точно, я был постоянно не в теме. Комплекс неполноценности преследовал меня постоянным фоном. Все вокруг знали крутые фразочки и словечки, в теме которых я не был. Все с них смеялись, а я не понимал, что тут именно смешно. И от этого становилось ещё более грустно. Отказ Иды и всех её крутых друзей объяснять смысл сказанного, их взмахи руками с фразой “короче, проехали, всё равно до тебя не дойдёт, ты не в теме” усугубляли ощущение себя тупым и одиноким. Все слушали модную музыку, в теме которой я не был тоже. Наконец, в то время, как у меня была обычная близорукость, у моей жены был очень модный астигматизм. Сейчас это, возможно, прозвучит смешно и нелепо, но я испытывал комплекс неполноценности даже по поводу того, что у меня астигматизма не было.
—- Гречка с курицей, там на плите, разогрей себе. Деньги когда будут уже? Сколько ты уже там работаешь?
—- Три недели, на следующей неделе должны быть.
—- Давай уже быстрее, мне надо вообще-то за квартиру уже платить! Пенни ежедневно капают, пока ты вошкаешься тут без денег! У меня ноопепт заканчивается, мне врачи в один голос говорят, что я без него в инвалидном кресле окажусь! Я уже неделю не пью актовегин, он у меня кончился, как меня ещё инсульт не жахнул – это чудо! За мной кто ухаживать будет, ты что ли?
—- Подружки твои из группы поухаживают!
—- Да быстрее они, чем ты, с тебя вообще толку, с альфонса…
Под клацанье клавиатуры я вышел из комнаты и пошёл на кухню греть ужин, про себя ухмыляясь: у меня-то лежали в бардачке целых двести восемьдесят рублей, о которых Иде было неизвестно.
Я включил свой ноутбук и пока грелась гречка с курицей, запустил WinAmp. В последнем плейлисте стояли песни Dry Kill Logic, Staind, Mudvayne и Sevendust. Я не глядя нажал Play. Вообще, гречка всегда относилась и относится поныне к моим самым нелюбимым гарнирам, однако Ида готовила почти всегда её в полной уверенности, что она способствует похудению. В её случае это, впрочем, было верно: она была стройной – её даже можно назвать худощавой, а я уже пять лет пребывал в теле мешка с жиром, и гречка не способствовала моему похудению ровно никак. Мне было 24 года, и я старался поменьше видеть себя голого в зеркале – свой дряблый живот, свою уныло висящую к низу понурую жопу, и наконец я носил бороду, чтобы скрыть второй подбородок. Я был толст, бородат, печален и беден. И даже астигматизма, который гораздо элитарнее обычной близорукости – и того у меня не было. Но как бы сильно я ни не любил всю свою жизнь, и в частности гречку, если залить кетчупом, то терпеть её можно. Разумеется, гречку – жизнь кетчупом, к сожалению, залить невозможно. А на более остроумные шутки я, к сожалению, не способен. Но кетчупа в холодильнике не было. Я зашёл в комнату, где по-прежнему порывисто клацала клавиатура нетбука и участники “Дома-2” дрались у бассейна:
—- Ида, слушай, а кетчуп есть?
—- Подожди… —- машинально ответила мне жена, не отрываясь от клацанья клавиатурой.
Я подождал с минуту под нестихающее клацанье клавиш и вопли девок из “Дома-2”.
—- Да щас, подожди, Ярик, не видишь, я пишу?!
—- Я только про кетчуп хотел спросить.
—- А? Что? —- мне как будто удалось на минуту завладеть вниманием моей благоверной.
—- Ярик, блин, какой кетчуп? На какие деньги я его тебе куплю? Ты денег дал мне на кетчуп?
—- Бутылка кетчупа стоит 35 рублей!
—- Ярик, ты посмотри на свой отвисший мамон, какой тебе кетчуп? Ты сам уже, как кетчуп! Кетчуп ему! Тебе слово такое “кетчуп” забыть надо!
Я ушёл снова на кухню и стал жевать пустую гречку с суховатой куриной грудкой, на плеере играла песня Dull boy. Песня была хорошей – это, пожалуй, всё, что было со мной хорошим здесь и сейчас.
И тут зазвонила старая “Нокия”. На экране стояло имя Владимира Фёдоровича. Я был несколько удивлён и озадачен, но трубку поднял.
—- Ярослав, привет. Извини, что беспокою во внеурочный час. После работы, говоришь, отдыхаешь?
—- Ну, немного, конечно, отдохнул, а что случилось?
—- Тут Саша заболел, а нам надо в “Галёрку” ехать, там монтировать надо торговое оборудование в “Финн Флейр”, мы с Евгением вдвоём, нам бы помочь надо.
—- Ясно. В смысле, прямо сейчас?
—- Нет, не сейчас. После полуночи мы только можем начать работать. Ты сможешь подъехать?
—- Блин, ну я не знаю… Мы ж там только глубокой ночью закончим, так? А как завтра на работу?
—- Завтра мы тебе отсыпной дадим, и у тебя почти три выходных получится.
Я задумался. Перед моим мысленным взором тут же появился призрак Димона:
—- Ярик, вот тебе вариант себя проявить перед начальством! Соглашайся!
Но я спросил всё же на всякий случай:
—- Тогда завтрашний отсыпной у меня будет стоять в табеле как рабочий день?
—- Хорошо, я сейчас только у жены отпрошусь. Повисите секунду.
Я снова зашёл в комнату с клацающей клавиатурой и орущим телевизором.
—- Ну что, Ярик, что? Ты не видишь, я чем-то занята? Что за привычка лезть под руку?!
—- Мне тут надо бы сегодня ночью съездить в “Галерею” поработать на монтаже.
—- У меня будет завтра оплачиваемый отстыпной.
—- Ты должен не отсыпными, а деньгами брать! Отсыпные ему! Денег нет, а ему отсыпные! Лентло, блин!
—- Я уеду в полночь, а вернусь в лучшем случае в третьем часу ночи, и ты мне потом предлагаешь в семь на работу вставать?
—- Паша у Стаси вон вообще по ночам ещё и стоянку охраняет! Стася этим летом в Хорватию ездила, а я с тобой, туебнем, даже на пароходе Хельсинки-Таллинн-Стокгольм не могу покататься!
—- А Стася работает в больнице медсестрой, ничего?
—- Да постыдился бы такое мне озвучивать, великовозрастный здоровенный лоб, я тебе разрешила учиться на сварщика зачем? Чтобы ты деньги приносил, а не меня попрекал! Как не стыдно вообще!
—- Короче. Я уеду ближе к полуночи на монтаж.
—- Да вали уже быстрее, хоть что-то делай наконец…
Я снова взял телефон и сказал:
—- Да, Владимир Фёдорович, я приеду, только… как бы это сказать… Мне бы бензин до зарплаты поэкономить. Можете меня забрать?
—- О, хорошо, я тоже, мне как раз по пути! Тогда во сколько ты будешь готов, говоришь?
Итак, до момента, когда мы должны были встретиться с Владимиром Фёдоровичем оставалось примерно полтора часа, а я устал сидеть на кухне и на жёстком стуле и пить чай. Хотелось лечь. А ближайшее лежбище в виде небольшого диванчика находилось в комнате, где была Ида и орущий “Дом-2”. Однажды, впрочем, год назад у меня было своё гнездо на кухне на протяжении примерно пары недель. А дело было так. Ида попала в больницу – и в тот раз дело было действительно серьёзное. Я ежедневно после работы ездил к ней, и между делом не заметил, как раннюю осень сменила осень поздняя. Я же продолжал ходить в том же демисезонном пальто и водолазке. Но когда Иду выписали из больницы, я наконец заметил, что время года сильно переменилось и тут же заболел. Ей же после операции заразиться даже банальной простудой было действительно опасно. Поэтому контактировали мы друг с другом исключительно в масках, а спал я на кухне на диванных подушках. О, это было великолепное время: мне не нужно было на ненавистный Кировский завод, я днями напролёт слушал Deftones, Black Flood Diesel, Broken Benjamin и Index Case, читал Булгакова и меня никто не пилил. Но потом я, к сожалению, выздоровел. Возвращаться спать на супружеское ложе я не спешил, но Ида меня заставила – вдобавок к тому, что пришлось ещё и снова идти на завод. Так, чтобы теперь мне достичь столь желанной диванной подушки, пришлось войти в комнату, где я не мог слушать свою музыку, сосредоточиться на какой-нибудь книге мешал вечно орущий телевизор и клацанье клавиатуры.
—- Чё завалился? —- спросила меня с кровати Ида.
—- Полежать ему… Так, Ярик, куда без тапок? Мне твои жирные следы от ног потом мыть!
Ида была просто помешана на чистых полах в квартире. Она ежедневно, дважды в день мыла полы, потому что видела на них какие-нибудь жирные следы, пятна или ещё что-нибудь. Это при том, что по её всегда настолько стерильному ламинату, что на нём хоть полостные операции делай, итак нельзя было ходить без тапок. Даже в носках – от них тоже остаются жирные следы. А ещё Ида всегда делала так, как делали аристократы и некие загадочные для меня Богатые. Ида всегда приводила какие-то изречения Богатых (которые, возможно, сама придумывала под ситуацию), знала, как Богатые делают и как – наоборот ни за что не сделают. Или так делала только она, но Все Богатые в качестве референса в любом случае звучали убедительнее. Она бережно хранила в своём икеевском сервантике своё фамильное древо по материнской линии, восходящее, по её словам, едва ли не к боярам, избравшим на царствование Михаила Романова. И очень боялась сойти за простолюдинку и очень гордилась своим идеально симметричным и прямым маленьким носом, который убедительнее паспорта сообщал, что она – вовсе не простая жительница Купчары. Ходить в помещении без тапок – очень простонародно, именно так отличали челядь во времена аристократов, к коим она принадлежала, и именно так, как она утверждала, появилось слово “босяк”.
Но она больше предпочитала именовать тех, кто не относился к Аристократам, “скобарями”. Хотя, впервые услышав от неё это слово, я заглянул в толковый словарь, и оказалось, что скобарь – это исконно русский синоним немецкому слесарю, буквально мастер скобяных изделий. Но так как на Руси в средние века электрогазосварщиков не было, я ничего вначале не имел против скобарей, считая их в некотором смысле своими средневековыми коллегами. Но то, как она произносила это слово на протяжении всех пяти лет наших отношений, сделало так, что и я стал от всего скобарского стараться держаться подальше. Так, по её мнению, говорить “кушать” вместо “есть” – по-скобарски, пить пиво – по-скобарски, лузгать семечки – по-скобарски, была и скобарская музыка, были и скобарские машины. В её системе ценностей при этом можно было быть Богатым, но при этом – Скобарём, а можно быть небогатым, но при этом – Аристократом и идентифицировать себя богатым, поступая, говоря и мысля, как Богатые. Сильно позже к нарочито ненастоящим действиям в интернет-лексиконе стали применять приставку “хобби”. Так, Ида была, наверное Аристократкой, владеющей хобби-богатством в виде кирпичных заводов её прапрадедушки-промышленника, дворцов и двух имений её прапрабабушки-графини. Ну а я, хоть и Скобарь, хоть и бедный, хоть и безродный, а от аристократической обязанности носить тапки, тем не менее, не освобождался.
В тот момент, когда я почти сумел абстрагироваться от шума, в который постоянно заворачивала себя Ида, снова зазвонила “Нокия”, оповещая, что Владимир Фёдорович уже недалеко, я надел старые джинсы, кофту и вышел из квартиры, где на лобном месте Ксюша Бородина решала судьбу Влада Кадони и продолжала в порывистой переписке клацать клавиатура Идиного нетбука.
Я не знаю, чем пахнут все эти постсоветские подъезды. Пережаренной едой? Прогорклым подсолнечным маслом с примесью курева? Я никогда не мог идентифицировать этот запах, но он есть абсолютно в каждой хрущёвке, в каждой панельке постсоветского пространства. Я его называю запахом подъездной обречённости. Я нажал кнопку лифта. И хотя пару лет назад лифт в нашем подъезде был заменен на современный финский Otis, он всё равно уже немного пропитался этим запахом подъездной постсоветской обречённости. Иногда мне кажется, что какие-то капсулы с этим запахом встроены изначально в бетонные панели этих советских построек. А может быть, он поддерживается с помощью вот этих реклам, которые тут же появляются там, куда ступает нога постсоветского человека? Все эти “Решётки, заборы, ворота на заказ”, “грузоперевозки 24ч”, “куплю антиквариат самовывоз”, “продам поддоны доставка СПб-ЛО”? Двери лифта разъехались и я вышел на первый этаж, на котором преобладал запах сырого бетона и пыли. Пропикал домофон и я вышел на тёмный двор, в который равнодушно смотрело бесчисленное множество окон, светящихся разноцветными шторами и кадрами из телевизоров, а играющие отблесками на повсюду припаркованных машинах фонари только усиливали ощущение мрака. Несмотря на холод, у подъезда рядом с лавочкой с бетонным основанием стояла пара соседей с бутылками пива и молча пили, глядя в разные стороны, хотя жили они вместе. Как их звали – я не знал, но моя жена дала им в своём стиле меткие прозвища Тарапунька и Пасха. Пасхой она звала девушку неясного возраста с бесформенной фигурой из-за того, что у неё всегда было неизменное выражение лица, как у истуканов с Острова Пасхи, и она постоянно молчала (долго мы полагали, что она вообще немая). А парня Ида назвала Тарапунькой, потому что он был для Пасхи непомерно тощ и ниже на голову. Для меня всегда было загадкой, почему они пьют пиво на улице в любую погоду и делают это одни и молча, но Пасха и Тарапунька с бутылками “Балтисона-7” были неизменной частью местного пейзажа. Я прошёл через крохотный зазор между бамперами и срезал через детскую площадку, проскочив в такой же крохотный зазор между бамперами на другой стороне. Слева, сгрудившись, сутулились ржавые мусорные баки у помойки, к бетонной стенке которой были прислонены старые окна, в разбитые стёкла которых была видна надпись баллончиком “Дыши…” и советская стиральная машинка.
Я вышел на улицу, на другой стороне которой стоял с включенной аварийкой потрёпанный трёхдверный “Гольф” Владимира Фёдоровича.
—- Ну что, готов, говоришь, к труду и обороне? Поехали.
Мы поехали по Будапештской улице и из копеечной магнитолы из “Биби”, переливающейся всеми цветами радуги хрипело “Наше радио”. А я и не мог даже мечтать, что однажды, когда-нибудь я погуляю по настоящему Будапешту. Что когда-нибудь, в летнем кафе у Площади Героев я буду на ломанном английском заказывать у симпатичной официантки с игривыми чёрными глазами завтрак, а мимо оградки прощелыжного вида венгерка будет гнаться с рисовым баулом наперевес и вязанной салфеткой за бабулей, отчаянно бегущей к туристическому автобусу с итальянскими номерами, а венгерка будет кричать: “Кваранто! Кваранта эуро! Костосо? Трента! Трента! Ма перке?”. Я, наслаждаясь своим кофе, буду улыбаться, наблюдая за этой сценой, а эта осень, Купчара, потрёпанный “Гольф” Владимира Фёдоровича и вечно требующая денег с кровати Ида будут казаться такими же нереальными, как тени монстров на стене моей комнаты в детстве, которые на самом деле были тенями деревьев. Из Купчары осени 2015-ого всё было наоборот: европейские столицы, итальянские бабушки, гуляющие по ним – всё это было невозможно настолько, что оттуда даже помечтать об этом было как-то странно. У меня в бардачке лежали 280 рублей, сокрытые от жены, завтра был отсыпной – всё это уже неплохо. А на европейские столицы можно полюбоваться, включив “Орёл и Решку”, мечтая, как и я, точь-в-точь как Андрей Бедняков, иду по какому-нибудь новому для меня европейскому городку с рюкзаком и у меня будет сто долларов, а не 280 рублей. Но тем не менее по-настоящему для меня не существовало ничего, кроме Иды, Купчары и осенней ночи.