Глава 5. За стеклом.
Как и предполагалось, с шуруповёртом на стремянке в спящей “Галерее” я пробыл до половины третьего ночи, но усталости почему-то не ощущал, зато ощущал какую-то странную нервную вину за то, что утром мне не надо идти на работу.
Владимир Фёдорович привёз меня обратно к дому и высадил на той остановке, куда когда-то, пятью годами ранее я каждую пятницу приезжал к Иде на троллейбусе и чуть не вприпрыжку бежал через двор, чтобы поскорее позвонить в домофон, поскорее подняться на лифте, потому что меня ждала в дверях Ида с тонкой ментоловой сигаретой и маленькой пепельницей в руках, расписанной на восточный манер. В квартире пахло ментоловыми сигаретами и приготовленной для меня горячей едой, а телевизоры были включены на том канале, где вот-вот должен был начаться какой-нибудь интересный фильм. Я наскоро, но целомудренно в ванной переодевался в домашнюю одежду и мы начинали смотреть фильм, во время рекламы обмениваясь новостями о прошедшей неделе – главным образом о том, кто неправ в интернете.
А сейчас осталась только ночь и горящие равнодушным холодным светом окна угловой панельки. Открывать дверь этой квартиры своим ключом, может и было моей мечтой тогда, 5 лет назад, но сейчас, прикладывая таблетку ключа к домофону я не ощущал ровным счётом ничего внутри себя. Всё тот же запах сырого бетона и пыли, всё та же лампочка Ильича на лестничной клетке первого этажа, и оболочка меня, входящая в эту парадную. Оболочка, наполнение которой либо грезило призраками прошлого, в котором всё было хорошо, проматывало какие-то разговоры многолетней давности с сожалением о собственных репликах в них и упущенных возможностях, либо мечтало о каком-то загадочном будущем, в котором всё хорошо, в котором это наполнение оболочки кто-то снова где-то ждёт, в котором произносимые слова в тему, шутки смешны, а рассказы интересны и само оно наконец-то в теме.
Лифт натужно раздвинул двери, я открыл общий коридор и затем квартиру. Я старался издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить Иду, которая наверняка уже спит. Не включая свет, я разделся в коридоре, повесил одежду на стул, прошёл в комнату и скользнул под одеяло.
Но Ида не спала. Её вообще в кровати не было. А учитывая её образ жизни и то, что комната в квартире была одна, ясно было, что нет её и в квартире. Первым делом я подумал про её смертельные диагнозы, про вертебро-базилярную недостаточность, вегето-сосудистую дистонию там и медицинскую карточку толщиной с большую советскую энциклопедию. Я заволновался, включил свет, достал из кармана старую “Нокию” и набрал её номер. Гудки были долгие, наконец она ответила. Голос был весёлый, немного подпитой, а вокруг шумно:
—- Ида, а ты где? Я вернулся с работы, а тебя нигде нет.
—- Я тут отошла в ресторан, дай мне спокойно выпить и посидеть!
—- Да ты всё равно не знаешь, всё, спи иди!
—- Стой, подожди! Где ты и с кем? Уже поздно, давай я подъеду заберу тебя!
Но ответом мне была тишина. Ида повесила трубку. Я снова набрал номер. Ида ответила быстрее.
—- Блин, ну что непонятно-то, а, Ярик? Я сказала тебе уже, могу я вообще спокойно выпить и посидеть?
—- А не ты ли жалуешься по десять раз на дню на отсутствие денег на еду, а?
—- Есть люди, которые меня могут угостить. В отличие от некоторых —- последнюю фразу Ида произнесла слегка улыбаясь.
Я знал её голос, её интонации настолько, что даже не видя её, мог наверняка описать её выражение лица, настроение, насколько широко она раскрывает глаза, улыбается ли она, насколько она вовлечена в разговор. И в этот момент говорила она с едва заметной косоротой ухмылочкой и внимание её было явно не со мной.
—- Хорошо, —- сглотнул я очередной попрёк-оскорбление —- через сколько ты будешь?
Ида снова повесила трубку. Ответь я ей в таком тоне – когда бы я вернулся домой, обнаружил бы свои манатки на лестнице, но в данном случае квартира была её, а я был туебень с двумястами восьмьюдесятью рублями в бардачке ржавого “Матиза”, старой “Нокией” в кармане и у меня не было никого, с кем бы мог выпить и посидеть. Поэтому ничего не оставалось, кроме того, чтобы сидеть, обтекать, омерзительнейше себя чувствовать и ждать, когда моя благоверная насидится и навыпивается с кем-то, чьё имя мне знать необязательно, потому что я всё равно не в теме. При этом если и была какая-то возможность того, что я после монтажа лягу и усну, то после этих двух коротких диалогов с Идой такой возможности не осталось даже близко. Я сел на кухне, заварил себе чай и закурил, нетерпеливо поглядывая на часы.
Всё происходящее полностью выбивалось из парадигмы обыденности, сложившейся за без малого шесть лет совместной жизни с Идой. Ещё в начале нашего знакомства, когда мы вместе не жили, приплестись в Купчару бухим в стельку мог я. Или не приплестись. Во времена существования своего бесславного бэнда я мог забухать с гитаристом и провести всю ночь, курсируя от ларька к квартире, где мы квасили. Но Ида, даже принимая порой участие в наших попойках, всегда оставалась самой трезвой и разумной, а взять и свалить спонтанно в ночь, да ещё и неизвестно с кем – на неё было совершенно не похоже. Я понимал где-то в глубине души, что что-то происходило. Но так как я уже слишком давно был не в теме, клоун на обочине дороги жизни нормальных людей, со смешным трёхколёсным велосипедиком, по которой крутые все остальные вокруг проносились на красивых, сияющих автомобилях мимо – то даже приблизительно не представлял, что именно могло происходить и что это должно было означать.
Поэтому я, чувствуя себя безнадёжным кретином с облезлым клоунским носом, копающимся голыми руками в пищевых отходах на обочине жизни, стал размышлять, о том, что мне известно – воистину пародия на детектива с игрушечным пистолетиком, который со смешным звуком надувает шарик-колбаску при нажатии на курок. Примерно за месяц до этого появилась некая подружка из некой группы, с которой Ида переписывалась сутками напролёт. А точно ли о подружке речь? Нет, но допустим. Точно ли речь всё это время шла об одной персоне или их всё же несколько? Нет, но допустим. Доподлинно известно лишь то, что она сказала “отошла” в ресторан. То есть речь идёт о каком-то из заведений в пешей доступности. Вариантов было много: за последние годы, особенно когда открылась станция метро “Международная” район зажил насыщенной жизнью, что в переводе с российского значит, что вокруг появилось огромное количество торговых центров, в каждом из которых обязательно есть фуд-корт. Но все торговые центры после полуночи закрыты, а значит круг поисков сокращается: это либо суши-ресторан на углу проспекта Славы и Бухарестской, либо пиццерия в конце длинного кирпичного дома на Бухарестской, в которой я работал по ночам водителем доставки, когда учился на сварщика и сил мне придавала только абсолютная уверенность, что это – моя последняя в жизни убогая работа за копейки, а когда я получу диплом сварщика, то пойду на завод и буду зарабатывать сто пятьдесят тысяч. Как же смешно звучат сейчас те мои мечты, из этой осени, где я аккуратно, максимально экономично ездил на старой микролитражке, имел 280 рублей и ежедневные попрёки – джинсами, параходом “Таллинн-Хельсинки-Стокгольм”, тем, что Паша работает по ночам на стоянке, а я туебень. И эта пиццерия дала мне ценнейшее знание, что я готов ездить на абсолютно любой машине, кроме “Дэу Матиз”.
Поэтому я допил чай, докурил и взял с крючка в прихожей ключи от своего “Матиза”...
Внезапно я осознал, что последний год, целиком сосредоточенный на своих неудачах и отбивании атак Иды, абсолютно не знал ничего о ней самой. Где именно она шарится во вконтакте? С кем именно общается? Как её изменило это общение? И понял, что она-то изменилась. Это я где был, там и остался и деградировал, превратившись в грустного клоуна по семейной кличке Панано. У меня не было друзей в реальном мире, особенно после смерти Димона. Мне давным-давно не звонила мама. Наш последний разговор состоялся в тот день, когда она меня выкинула из своего магазина после новогодних праздников. Я тогда учился на сварщика и надрывал жилы, чтобы и в её магазине работать, и в моменты затишья переписывать конспекты у ребят по теоретическим предметам. Зачётная неделя перед новым годом тогда выдалась адской: её нанятый со стороны сотрудник (которому она, как и всем предыдущим до этого, дула на попку) очень вовремя заболел, а я метался от колледжа, где у меня были зачёты, до склада, который надо было паковать и перевозить на новое место двери, наличники, коробочный брус, дверную фурнитуру и прочее содержимое. Когда всё было сделано, я сдал все предметы в колледже на “отлично”, наступили новогодние каникулы. Обычно моя мама заставляла меня выходить на работу третьего или четвёртого января – ей и её дражайшему сотруднику или сотруднице надо отдыхать. Мне отдыхать было ни к чему. Но в тот раз телефон не зазвонил ни третьего, ни четвёртого, ни даже пятого января, что было из ряда вон. Наконец я позвонил на рождество, поздравить, а заодно узнать, когда мне в итоге выходить на работу – и оказалось, что никогда. Её дражайший сотрудничек выздоровел, а я ей стал “неудобен со своей учёбой”. На вопрос, как мне теперь быть посреди учебного года, она сказала свою обычную для таких случаев фразу “ну, пусть Ида”, прекрасно зная, что Ида будет последним человеком, который мне поможет. Так я, в общем, и оказался тогда в пиццерии.
Мне давным-давно никто не писал во вконтакте, потому что старые школьные друзья давно забили меня куда-либо звать, а новым появиться было просто неоткуда. Для простых работяг с заводов я действительно был белой вороной, прав был начальник цеха с “Тошибы”. Димон меня более приземлённо называл замороченным типусом и чаще всего я думал, что ему со мной не столько интересно, сколько просто любопытно что-то узнать о жизни замороченных типусов через наше общение. А для других “замороченных типусов” я был слишком плоским и неинтересным, ведь быть просто грустненьким чмом даже без какого-то страшно звучащего диагноза из психиатрии – слабоватое резюме для вхождения в круг интересных личностей. Тем более в социальной изоляции я чувствовал себя не просто грустненьким чмом, но ещё и чмом безнадёжно отупевшим из-за постоянного пребывания не в “теме”, в которой другие интересные личности непременно пребывали.
…Мутноватые фары “Матиза” осветили купчинский двор, и я, стараясь сильно не давить на газ, чтобы поэкономить бензин, наугад поехал в сторону пиццерии на Бухарестской. У неё были огромные окна-витрины до самого пола, сквозь которые с парковки было видно всё, что происходит внутри, а сама она находилась на пандусе и вид с парковки был схож с видом из зрительного зала на сцену. За стеклом, отделявшим меня от всех остальных, происходила неведомая мне жизнь. За столами сидели люди, кто в парах, кто в компаниях. Вот на одной стороне столика сидят, взявшись за руки, парень и девушка. Девушка положила голову на плечо своему спутнику, а он свободной рукой её гладил по волосам, говоря что-то, наверняка актуальное и “втемное” и время от времени нежно целуя в лоб. На их столе стояли тарелки из-под пасты и початая бутылка вина с двумя большими, изысканной формы бокалами. За другим столиком сидела компания из четырёх человек, три симпатичные девушки и один парень и играли в какую-то настольную игру – отсюда, из-за стекла в моём ноябре, мне было известно, что все модные и актуальные собирались играть в настолки, правил которых я не знал, потому что я не в теме. Одна девушка с вьющимися чёрными длинными волосами в чёрном джемпере кинула кости на доску и произвела фурор: все засмеялись, а парень со светлыми волосами примерно моего возраста сделал неведомый мне жест, наверное, принятый среди актуальных, модных и вообще крутых, закрыв глаза тыльной стороной ладони и смеясь осел слегка вниз на скамейке. Наверное, он проиграл раунд в игре и выбыл, но он не расстроился, а пошёл к барной стойке, видимо, чтобы заказать ещё напитков. И правда: он вернулся и через некоторое время, а за ним пришла официантка с подносом, уставленным бокалами с разноцветными напитками, украшенными дольками апельсинов, лимонов, какими-то причудливо порезанными фруктами, которых я никогда не пробовал и даже названий их не знал и травами, которые наверняка делали аромат от этих коктейлей превосходным. Компания чокнулась, все выпили и парень собрал у всех своих спутниц какие-то карточки, видимо, относящиеся к этой неизвестной мне модной настольной игре с неизвестными мне правилами, перемешал их и дал той, видимо, выигравшей прошлый раунд девушке в чёрном джемпере и с чёрными вьющимися волосами вытащить карточку из середины колоды, а девушка, сидевшая рядом с парнем, пристально смотрела на него, присосавшись к соломинке коктейля. Такой взгляд мог означать влюблённость, думал я. Влюблённость красивой, в теме, девушки в такого же красивого, в теме, парня. Ещё одна девушка проворно взяла его бокал и попробовала его коктейль, а когда он потянулся к её коктейлю, в шутку хлопнула его по руке. Как бы я хотел, чтобы в моей жизни были такие проигрыши – исключительно в настолки, в которые я бы играл в компании красивых девушек, которым со мной интересно, в ресторанах, на посещение которых у меня были бы деньги!.. Но меня отделяло стекло, мне было место только снаружи этого восхитительного, светлого и тёплого ресторана с красивыми девушками, вкусной едой и изысканными напитками – в темноте и холоде ржавого “Матиза”. Я перевёл взгляд на следующий столик, за которым сидела ещё одна пара. Девушка с завитыми плойкой локонами, с красивым макияжем, парень с поставленным гелем полуирокезом и свежей стрижкой. Парень растягивал, как мог, брускету, а девушка неспешно ковыряла вилочкой салат “Цезарь”. Он что-то ей рассказывал, активно жестикулируя руками, она улыбалась, затем он достал из сумки рядом с собой ноутбук, крышка которого обклеена красивыми модными стикерами, но о значении которых я даже понятия не имел, открыл его и что-то возбуждённо стал показывать на экране девушке. В какой-то момент они сталкиваются головами над экраном ноутбука и оба неловко смеются. Как была восхитительна та девушка, в маленьком кремовом платье и каштановыми шикарными локонами!.. Но у меня не было ноутбука с красивыми модными наклейками, модного сенсорного телефона с большим экраном, как лежал у того парня рядом на столе с белой скатертью, у меня было только 280 рублей в бардачке ржавого “Матиза” и старая “Нокия”. И поэтому мне не было места с такими восхитительными девушками с восхитительным макияжем, восхитительными локонами. Мне было место только в ангаре на окраине Большевиков у ленточнопильного станка и в “Галерее” с шуруповёртом на стремянке после закрытия всех модных магазинов, чтобы делать эти магазины ещё моднее – для посещения вот таких восхитительных девушек, с которыми мне никогда не сидеть за одним столиком с изысканными коктейлями. Потому что, как говорила постоянно Ида, что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Потому что по Сеньке шапка. Моя шапка, шапка туебня, истёртый дурацкий колпак с бубенцами – старая “Нокия”, ржавый “Матиз”, 280 рублей и постоянно меня понукающая жена, ставящая мне в пример Паш, Саш, Тём, Лёш, сравнения ни с одним из которых я не выдерживал даже близко. Так я и смотрел на всех них, как я в тот момент с тёмной холодной парковки на людей, которые наслаждаются жизнью, наслаждаются компаниями друзей, наслаждаются новыми знакомствами, наслаждаются любимыми, а я один не наслаждался, а лишь довольствовался красной “Явой”, которую курил в приоткрытое окошко “Матиза”.
И наконец я увидел её – Иду. Она сидела в компании девушки. У неё был окрашенное в рыжий супер короткое каре с выбритым наголо виском, на котором была татуировка розы, проколотая губа и как-то по особому модно проколотое ухо. Шея была тоже забита татуировками, тянущимися со спины. Они сидели с двумя коктейлями, выглядящими, как тропический остров в стакане. Девушка что-то говорила, а Ида смеялась.
И никто из этих людей, купающихся в свете и тепле ресторана, друг в друге, наслаждающихся восхитительными блюдами и напитками, не знал о том, что здесь, совсем рядом сижу в темноте и холоде и тону в самом себе я, курю красную “Яву” и перевариваю съеденную несколько часов назад гречку с сухой куриной грудкой. И даже если бы я прямо сейчас бы умер в этом ржавом “Матизе”, то нашли бы меня только тогда, когда запах разлагающегося трупа стал бы беспокоить их, классных, успешных, красивых, модных и беззаботных посетителей пиццерии – вот настолько я был никому не нужен, не интересен, не заметен, не актуален, не моден.
Ида со своей подружкой из модной группы во вконтакте, в теме которой я не был, вышли покурить. Они выкурили по одной, затем прикурили ещё. А ведь Иде вредно много курить, она себя будет плохо чувствовать на утро… Я ведь знаю, когда она слишком выпивает, начинает много курить, прикуривая одну сигарету от другой. Ну всё, пора мне, наконец, показать, кто мужик в доме, сейчас выйду из машины, вежливо, но сухо поздороваюсь с её модной подружкой и не терпящим возражения голосом актёра озвучки Петра Гланца скажу, что мы едем домой. Да, а такой голос вообще у меня, панано, способен получиться в принципе? И пока я решался, вдруг увидел, что обе девушки обнимаются, а затем… Что?! Они что – целуются?! Я не мог поверить своим глазам! Ида, которая постоянно смеялась над лесбиянками, называла их в своём стиле “ковырялками” и “бучихами” – сейчас целуется с девушкой? Мне это сейчас точно не мерещится? Может и правда стоило спать пойти? Я зажёг дальний свет… Нет, зрение меня не обманывало. Они продолжали целоваться, взасос, с такой страстью, с какой Ида никогда, даже пять лет назад не целовала меня. И главное с кем?.. Я бы понял ещё, будь на месте этой девки моего возраста или младше, какой-нибудь больше подходящей Иде по возрасту мужчина с внешностью Роберта Де Ниро, на японском или немецком кроссовере с богатой комплектацией, но это?.. Включенный мной дальний свет не мешал их страстным поцелуям, а меж тем их руки стали скользить по бёдрам друг друга и наконец, когда они тяжело дыша, переплетя руки и прижав лбы друг друга между собой, наконец взялись за ручки и пошли в ресторан, я не придумал ничего лучше, чем снова набрать Иду:
—- Алло, ну ты где? Час уже давно прошёл!
—- Ярик, я тебе что неясно сказала? Иди спи. Дай мне вып-пить и пос-сидеть, что тут, —- её язык уже сильно заплетался и она прервалась на основательную отрыжку —- непонятного, а?
—- А я тебе сказал, что домой надо идти! —- вместо голоса и интонаций Петра Гланца у меня получался какой-то плаксивый пубертатник-переросток.
—- Я тебе сказала, дай мне выпить и посидеть, отъебись уже от меня, пристал, как банный лист!
—- Я сказал, домой! —- я снова попытался в грозный не терпящий возражений тон, но получился какой-то смешной фальцет.
—- Сказалка не отросла —- ответила Ида и засмеялась. Девушка, теперь сидящая рядом и держащая её за руку тоже рассмеялась, я это и слышал в трубку, и видел в витрину, а затем видел, как она взяла у Иды телефон из рук, выключила мой звонок, что-то ей порывисто заговорила прямо на ухо, затем окликнула проходящую мимо официантку с поднятой в руке банковской картой.
Выйти из убогого, но безопасного салона “Матиза” и устроить сцену? А что я сделаю? Что я скажу девушке с банковской картой в руке, на которой наверняка куча денег? Я, нищее, жалкое панано? Да меня наверняка выгонят, как бомжа, едва я шагну через порог этой залитой светом пиццерии. Я одним своим появлением смущу тех трёх девушек за настолкой, ту восхитительную девушку в маленьком кремовом платьице, маленькая официантка от испуга уронит поднос с восхитительными напитками, а парни, эти уверенные в себе, успешные, красивые, модные парни наверняка скажут своим спутницам, как в фильмах, нечто вроде:
— Не беспокойся, дорогая, сейчас я всё улажу — встанут, закатают рукава своих модных кофт и джемперов, выбросят меня за порог прямо в грязную лужу и намнут мне, как следует, бока.
И я, панано, посмевшее ворваться без приглашения в мир модных, успешных и втемных, поползу на карачках туда, где мне самое место – к своему ржавому “Матизу” с 280 рублями в бардачке. Иде, которой туда вход есть, заботливо принесут какой-нибудь коктейль, бросив официантке “запишите на мой счёт”, а я буду ползти по земле к “Матизу” с намятыми боками – ещё более жалкий и убогий, чем я есть сейчас.
Нет. Ничего, кроме ещё большего позора на свою без того позорную и невтемную голову, я не навлеку.
Представление окончено, решил я, завёл хиленький мотор “Матиза” и поехал, обтекая дерьмом, домой. Мне казалось, что нет такого унижения, которое бы способно было ещё меня тронуть. Я уже так привык к бросаемым мне на ежедневной основе словам вроде “альфонс”, “туебень”, “лентло”, “панано”, к тому, что я “хуем груши околачиваю” и нескончаемым потокам сравнений меня и не в свою пользу с другими. Но Ида сумела. Сосаться с какой-то девкой прям на моих глазах, исчезнув с ней ночью из дома, думая, что я ещё долго не вернусь!.. А сколько, интересно, такого было, когда я работал в ночь на заправке, когда возил другим модным и успешным пиццу из этой пиццерии, когда вечеровал на заводах, чтобы носить ей в клювике зарплату до последней копейки и постоянно слушать про Стасиного Пашу, про джинсы из “Массимо Дутти”, про пароход “Таллинн-Хельсинки-Стокгольм”? Ради этого я порвал отношения со всеми, с кем общался, включая собственную, пусть и далеко не идеальную семью, отупел в изоляции, став тем, с кем никому уже и не станет никогда интересно? Так вот оно и объяснение, откуда её столь патологическая ревность и вечно мерещящиеся бабы!..
Я припарковался у дома, взлетел на тяге неизвестно откуда взявшихся сил на шестой этаж по лестнице и закурил в темноте, стараясь выровнять дыхание. Сколько уже прошло времени? Я абсолютно ни о чём не думал, я просто слушал биение крови в своих висках. Когда Ида вошла в квартиру, я машинально вскочил со стула и включил свет в прихожей раньше, чем успела это сделать она.
—- Ну? —- мой голос был хриплым, будто я только что пробежал спринтерскую дистанцию.
—- Бар-ранки гну. Чё надо-то, Ярик? Я тебе сказала идти спать вообще-то!
—- Ты мне ничего не хочешь сказать?
—- Я тебе уже сказала: иди спи.
Подо мной покачнулась бетонная плита купчинской панельки, я схватился за край платяного шкафа.
—- Я всё видел! Я видел тебя! —- сквозь хрип мой голос прорывался на фальцет.
—- Так развидь, —- пьяно хохотнула Ида.
— Что? — тупо прохрипел я сквозь внезапно начавшийся оглушительный шум в ушах.
— Разви-и-дь! — издевательски пропела с вибрато на повышение Ида и нагнулась расстегнуть ботинки.
Не знаю, как, но в следующее мгновение я обнаружил себя рядом с дверью с пальцами сомкнутыми на шее у Иды.
—- Ах ты сука, мразь, блядина подзаборная! —- заорал я ей прямо в лицо —- Ты, шлюха помойная, сосалась с этой бабищей, я всё видел!!! Я тебя урою, сучара! Я тебя реально угондошу сейчас, лярва! Чтоб ты подохла, шалашовка ссаная!
Я размахнулся другой рукой и вдруг я увидел, что держу Иду одной рукой прижатой к филёнке двери на весу. Одним ударом я мог отправить её по меньшей мере в отделение челюстно-лицевой хирургии… Вдруг я почувствовал, насколько женщина, которая меня годами медленно уничтожала, сваривая на медленном огне социальной изоляции, смешивала с дерьмом, запрещала мне общаться с тем, кто ей не нравился и которую я до усрачки боялся на самом деле хрупкая – по сравнению со мной. Нет, я не был никаким силачом. Просто разница в весовых категориях. И я не пожалел её, нет. И внезапно вернувшимся чувством собственного достоинства это не было, оно было давно мертво – слишком уж долго женщина, чья шея была сейчас зажата в моих пальцах, его топтала. Просто внутри резко перегорел тот запал ненависти – хоть какого-то по-настоящему сильного чувства за такое долгое время. Я разжал пальцы. Ида осела по двери. Я, абсолютно опустошённый и лишённый сил, упал на задницу на пол прихожей и припал к двери в ванную. Подняв взгляд, я увидел, что Ида что-то шепчет, как будто сама себе, а из её глаз катятся слёзы. Я перевёл дыхание, заглушив свист в ушах, и услышал:
—- Я просто хочу поиграть… Дай мне просто поиграть… Я просто хочу поиграть… Дай мне просто немного поиграть…