Часть первая. Дом, в котором нельзя дышать.
Глава 1. Увольнение и Капоте.
...Я сидел в автобусе развозки в Рыбацком и читал роман "Голоса травы" Трумена Капоте. Оставалось примерно три минуты до отправления в Металлострой. Меня только вчера на излете трехмесячного испытательного срока уволили с завода "Силовые Машины-Тошиба" и настроение было скверным. Это был тот редкий случай, когда я действительно старался удержаться на работе, но все равно не вывез, не смог, не сумел – с моим-то годовалым опытом в сварке на фоне мастодонтов с недавно закрывшегося из-за санкций "Катерпиллера", которые всей бригадой, кажется перешли на только что тогда открывшуюся "Тошибу". Моя сорокалетняя жена вчера весь вечер меня пилила тем, какой я неудачник, дебил с руками из жопы, не забывая добавлять, что и в целом-то с меня толку, что с козла молока.
Периодами я мечтал о разводе примерно так же, как многие жители постсоветского пространства мечтают "свалить из Этой Страны": пассивно, размеренно и не представляя в конкретике, что же именно будет потом. Меж тем, вопрос, а что же потом был в моем случае довольно важным, потому что последние годы я находился в полном социальном вакууме.
Этот вопрос вообще, как я выяснил позже, очень важен: когда хочешь что-то разрушить, обычно очень красочно представляешь как именно по кирпичикам взрываешь здание этой старой обрыднувшей жизни, языки пламени, пожирающие его перекрытия и внутренности, это не требует особых мысленных усилий. Но всё же перед заложением зарядов и скручиванием проводов детонатора в здание старой жизни важно дать себе труд поразмыслить над созидательным образом будущего – что строить-то на руинах? Ведь без изначального плана того, что должно получиться в итоге, весьма велик риск на руинах старой жизни построить новую точно такую же…
И, старательно цементируя таким образом наши отношения, моя не первой свежести супруга приложила с момента начала нашей совместной жизни все усилия к тому, чтобы в моем личном окружении не осталось вообще никого. Совсем.
Сначала она истребила всех моих подруг, с которыми мы были знакомы со школы и уж если и могло у нас что-то сложиться, давно бы сложилось и сильно до нее. Да и то вряд ли – многие из них были способны помнить, как я неожиданно пёрнул во всю жопу на экзамене по русскому в девятом классе. Это изгнание женского населения из моего окружения уже нанесло значительный удар по численности моих друзей – так уж вышло, что с девушками мне общаться проще по причине отсутствия этого бабуиньего обычая мужских компаний вербально биться за звание Самого Крутого Мужика. Но истреблять стороннее общение с женским полом – вроде как социально приемлемо. Как будто есть довольно много людей, которые согласятся с тем, что общаться с противоположным полом в браке неприемлемо и что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает.
Затем под нож пошло общение и с немногочисленными друзьями. Сначала стало нельзя встретиться. Даже поздравить с днём рождения съездить. А всё потому что мы там соберёмся и к нам обязательно «приползут какие-нибудь бабы». Бабы приползут – с бабами неизменно случится бурный коитус, хотя я и выгляжу, как панано, о чём она мне не забывает напоминать по нескольку раз в день. Не знаю, что точно означает слово “панано”, но я им был и с той интонацией, с какой это слово произносила моя жена, это означало явно не что-то вроде “привлекательный и симпатичный молодой человек в самом расцвете лет”. Впрочем, даже панано надо было старательно укрывать от друзей, к которым гипотетически приползут бабы. Чуть позже стало нельзя даже слишком долго с кем-то из них разговаривать по телефону.
Наконец, к середине этого удушливого лета 2015 года, когда в 135ой маршрутке я написал, кажется, одну из своих самых отчаянных песен "На полную катушку", катаясь от одного беспрофитного собеседования к другому, настал апогей. Я не имел права встретиться даже с родной бабушкой, даже ненадолго, даже на свой день рождения. Даже короткая встреча с единственным родственником, который хотя бы пытался меня понять воспринималась как предательство.
А за месяц до этого я разбил свою машину, выезжая с заправки, получив удар в водительскую дверь такой силы, что кузов моего бедного ИЖа скрутило бананом. На мне же почему-то не осталось ни царапины.
Я был в заколоченном снаружи социальном гробу без воздуха и пространства, чтобы просто вдохнуть, но все еще почему-то жив.
Меланхоличный сюжет романа Капоте оптимизма не добавлял, зато с настроением коррелировал превосходно.
И когда дизельный мотор автобуса тяжело чихнул стартером и завелся, на подножку взбежала она – Лиза, менеджер отдела кадров "Тошибы". Лиза была миловидной брюнеткой примерно полтора метра ростом с весьма аппетитными формами – мое любимое сочетание – и в Лизу я был тайно и безнадежно влюблен. Впрочем, не совсем тайно: летом я провернул сложнейшую операцию. Незаметно стянув из дома свой паспорт, я купил сим-карту в Рыбацком, на заводе поставил ее в телефон и в обед зарегистрировал фейковую страницу в ВК и написал Лизе, что есть человек, который по уши в нее влюблен. Но я, несмотря на упорные расспросы Лизы, так и не раскрыл тогда, кто же прятался за именем героя из "Вирта" Джеффа Нуна. Эту потрепанную книжку, купленную на развале у метро “Международная”, я взахлеб читал в метро и маршрутках тем пыльным и душным летом. Эта книжка мне буквально помогала не сойти окончательно с ума от отчаяния, когда я возвращался с очередного собеседования "испытательный срок 3 месяца без оформления, ты себя покажи, ты себя прояви, а мы посмотрим", чтобы дома слушать унижения своей благоверной, что с меня толку, как с козла молока и вообще я альфонс, а она из-за меня не может поехать в тур на пароме "Таллинн-Хельсинки-Стокгольм" и купить себе джинсы из "Массимо Дути". Понять можно: кого ж ещё, кроме альфонса, могли привлечь вечно безработная она и её однокомнатная квартира в купчинской панельке…
“Возможно, каждый из нас иногда впадает в отчаяние. Возможно, лёгких путей просто нет” – эти строчки из романа Джеффа Нуна стали моим девизом.
И теперь, спустя всего три месяца относительного покоя, покуда я был с работой, мне предстояло переживать всё это же по второму кругу. Первую порцию унижений и оскорблений альфонсом и туебнем я пережил уже накануне. А теперь пытался поймать взгляд Лизы. Если она мне улыбалась и махала рукой с передней площадки, я ощущал, что мой день прожит не совсем зря. Если же я жестами предлагал Лизе занять мое сидячее место и она, улыбнувшись, кивала и занимала его – мой день преисполнялся смыслом.
Но в этот день Лиза стояла спиной ко мне и я только и мог смотреть на то, как солнце светит сквозь челку ее аккуратного каре, когда она стояла чуть в пол-оборота и соблазнительно круглые бёдра, обтянутые строгой офисной юбкой.
Мое увольнение с "Тошибы" поставило крест на какой-либо возможности того, что Лиза узнает, кто написал ей с аккаунта с вымышленным английским писателем Джеффом Нуном именем. Лизе как менеджеру по кадрам было абсолютно точно известно, что я облажался, тут и не может быть двух мнений. А может ей стало известно об этом еще раньше, чем мне.
При том, что я ощущал себя и без того чем-то вроде куска говна в пустом унитазе в туалете аварийного многоквартирного дома, отключенного от всех коммуникаций и ожидающего сноса. Этот кусок говна настолько бессмысленный, что и смыть его уже некому и нечем. А теперь я был еще и облажавшимся и почти в очередной раз безработным куском говна. Поэтому я просто смотрел на нее, свесившись через бортик невидимой сковородки моего собственного унылого ада, ставшего привычным, на которой меня медленным огнём изжаривала моя работа, с которой я не справлялся, моя жена, которая меня не любила и социум, для которого я привык не существовать или быть им едва выносимым.
— Ты хороший парень, непьющий вон даже, но ты в целом как-то не рабочей кости человек. Не твоё это, Ярослав — сказал мне начальник цеха.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Ну ты как-то выглядишь белой вороной на фоне остальных. Какой-то ты… Другого рода, вот. Дело даже не в причёске. Ты просто какой-то другой. Характер у тебя какой-то… нездешний.
— Кроме того, — сказал мне в завершение того разговора мастер Дима — сам посуди, ты даже ни с кем здесь не подружился!
За последние годы я уже забыл, как это – дружить с кем-то. Как это – когда есть кому позвонить, кому написать, с кем куда-нибудь пойти, с кем поделиться сокровенным и не быть при этом облитым с ног до головы помоями. Не думал, что это тоже принадлежит к рабочим обязанностям сварщика, но оно вон как оказалось.
Да, я упомянул про нелюбовь моей жены ко мне. "А сам-то ты ее любил?" – спросит, вероятно, внимательный читатель. Конечно же, оттуда, из автобуса в Металлострой, честным будет мой ответ "нет".
Когда-то, когда мы только познакомились в конце 2009 года, мы могли часами говорить по телефону. Собственно, именно с ней у меня установился абсолютный рекорд длительности телефонного разговора в моей жизни, остающийся непобитым и ныне: 9 часов 40 минут. Мы не осуждали друг друга и не учили жизни. Мы обсуждали музыку, фильмы, слушали истории друг друга, шутили и смеялись. Она тогда, в 2009 была первой, кто заставил меня смеяться впервые за долгое время, потому что она была просто мастером всяких крылатых фразочек и странных словечек, прежде мной не слышанных.
В те времена добраться до её дома было сложно: метро, затем бегом на другую сторону Московского проспекта к остановке неспешно катящегося троллейбуса, но я преодолевал этот путь с улыбкой. Она меня ждала с горячей едой, которую я, кроме как у неё, видел тогда только в столовой на учёбе. Но она готовила определённо вкуснее, чем повара студенческой столовой колледжа. Она обладала исключительным вкусом на фильмы и к моему приходу всегда находила в сетке телевещания что-то интересное, а потом мы часами сидели на кухне, курили сигареты с ментолом и обсуждали фильм, плавно перетекая в обсуждения каких-то личных событий из наших жизней. Мы могли так проговорить всю ночь. Мы не были абсолютно во всём согласны друг с другом, но всегда друг друга слышали и старались понять.
Но к осени 2015 от этого не осталось и следа. Мы постоянно друг друга попрекали, отчитывали, орали друг на друга, оскорбляли, обесценивали, друг другом пытались манипулировать. Наши отношения были похожи на зашедшую в позиционный тупик войну, когда обе стороны не хотят воевать, воевать нечем, но и прекратить войну невозможно – уже столько ресурсов вложено, а сколько уйдёт на демонтаж всех проволочных ограждений, разминирование территорий, отстройку разрушенного – и подумать страшно. А главное как потом объяснить воевавшим, ради чего была эта война… Поэтому мы продолжали лениво, вяло, но непрерывно воевать друг с другом, и называлась эта война отношениями. Я тоже не был каким-то образцовым партнером, превратившись к своим 24 годам в ворчливого, неинтересного, тупого, крикливого и вечно недовольного скуфа. Я больше не мог рассказать никакой истории, которая могла бы её заинтересовать, развеселить или возмутить. Да и секса у нас не было уже несколько месяцев к ряду точно, потому что ни одному из нас его, кажется, больше не хотелось. Может, и дольше, уже и не вспомнить…
И тем не менее скажу неожиданное: моя жена была для меня целым миром. Нелюбимым, неприветливым, неуютным, но в виду отсутствия каких-либо иных социальных контактов – единственным. Я себе мало представлял жизнь, в которой нет её. И уж совершенно не представлял, как это – начать отношения с другой девушкой. Как вообще нынче люди знакомятся? Как вообще заговорить с незнакомой девушкой на неформальные темы, да и что рассказать о себе? Какие вопросы задать самому? Я же просто тень. У меня даже музыки, которая делала меня когда-то условно отличным от других – и той не стало. Два года назад распался мой бесславный бэнд "крик тормозов", а новый я собирать не решался. Последнюю песню я написал в прошлом году в середине осени, когда ехал в метро на Кировский завод, сидел на кухне, подбирал аккорды на слова, представлявшиеся мне припевом и мычал мотив:
Моя жена тогда незаметно появилась на кухне и спросила:
— О, и этот вой у нас песней зовётся? Чё за очередное нытьё? Написал бы хоть раз что-то энергичное, весёлое…
Она ненавидела мой голос. И особенно мои песни. Я пел через силу последние годы, а после этого понял, что петь я просто не могу физически. Как только я пытался, я чувствовал зажимы буквально по всему дыхательному и голосовому аппарату.
Так я перестал даже музыку считать частью себя.
Так что всё, что я мог рассказать о себе, исчерпывалось содержимым паспорта и диплома по специальности. Крутые друзья моей супруги же мое редкое присутствие на их совместных тусовках брезгливо терпели, и я это прекрасно чувствовал. Если я открывал рот, чтобы что-нибудь сказать, оттуда непременно вылетало что-то неумное, неуместное, несмешное и вообще постыдное, поэтому я большей частью просто молча пил, наблюдая за веселящимися, харизматичными и остроумными остальными как сквозь толстое стекло и через бортик всё той же невидимой сковородки моего внутреннего ада. Алкоголь мне давным-давно не помогал забыть, кто я, где и среди кого, но он, подобно напильнику, притуплял мои острые, как заусенцы, мысли, однако тонуть в них заставлял еще глубже. Пил я тогда редко, но если уж пил, то нажирался до полной потери человеческого обличья, и чтобы не помнить, где и как отключился.
В день же своего увольнения я выглядел, видимо, настолько грустненьким чмом, подписывая бумаги у Лизы, она мне так горячо говорила ободряющие слова, что не получилось здесь – обязательно получится на новом месте, я же такой хороший, такой умный, настолько тепло улыбалась, пару раз мне на секунду казалось, что она хочет взять меня за руку, но одёргивает себя. А может, я это сам себе додумал. Не знаю. Я давно не доверял ни своим глазам, ни своим ушам, ни своему телу, ни уж тем более своим чувствам. Она смотрела мне прямо в душу своими живыми чёрными, как бусины, глазами, в которые я готов был влюбиться и без всего остального, что я любил в Лизе. Я был почти уверен в том, что она меня жалеет. Но в том своём внутреннем унылом изолированном аду даже жалость ощущал как расположение. Однако сказать в этой ситуации, кто же такой тот персонаж, написавший ей летом, было просто невероятным.
А сдавая свою карточку в бюро пропусков за проходной, я уронил монетку и она куда-то укатилась. И женщина в кабинке сказала:
—- Не расстраивайтесь, это хорошая примета! Раз потеряли тут монетку, значит еще вернетесь сюда обязательно!
Я тогда очень хотел на это надеяться. Больше мне все равно ничего не оставалось. Я побрел через лесополосу за полем на окраине Металлостроя к автобусной остановке до Рыбацкого с рюкзаком и сумкой, набитыми каким-то хламом, которым неизбежно обрастаешь на заводе. Даже за такой короткий срок. И всё же, несмотря на приметы, это был последний раз, когда я в своей жизни видел “Тошибу”, видел Лизу в её белой чуть небрежно отглаженной блузке, которую натягивала её полная и так мной желанная грудь, и в глубине души я это понимал уже тогда, когда обычный маршрутный автобус плыл мимо многоэтажек Рыбацкого. Мне было грустно, но даже свою печаль я не воспринимал как то, на что я имею право. Я чувствовал себя вломившимся на праздник незваным гостем не только в этом мире, но и даже внутри собственных чувств. Голос жены внутри мне твердил, что я всё выдумываю и сам себя накручиваю, что это всё от безделья, и вообще – а ей-то тогда что делать? У неё диагнозы. У неё медицинская карточка толщиной с большую советскую энциклопедию, испрещённая смертельными диагнозами. А у меня из способов ослабить хватку пальцев этого мира, вцепившихся мне в шею, остался только роман Капоте.