Глава 2. Призраки Республики Облаков и апидомики.
Что касается моего папаши, то он после развода моих родителей свалил в закат со словами, что не желает быть воскресным папочкой. И как бы часто не звонил ему я, в ответ получал лишь холодное дозволение с собой общаться, не более. Высшей наградой для меня было приглашение поехать на дачу. На ту самую дачу, где проходили одни из самых счастливейших мгновений моего детства, и где все было исполнено смысла и чудес. Тут – страшно скрипящее дерево, за которым живет Баба-Яга, тут поле, где я находил зимой следы снежного человека, а отсюда, когда я в эти деревянные ворота, играя за сборную Германии, забивал всякий раз решающий гол в финале чемпионата мира своим старым кожаным мячом, можно сесть на велосипед и мчаться на залив купаться, не забыв заглянуть в погреб и тиснуть с собой чего-нибудь удобоваримого, например консервированного детского питания, предназначенного для моего маленького тогда еще брата.
Приглашения на дачу, разумеется, были не потому что мой папаша хотел увидеть своего старшего сына, пообщаться с ним, а потому что там надо было ему помочь в воплощении какого-то очередного прожекта. В отсутствие мамы, которая там пыталась хоть какой-то порядок на участке поддерживать, в отсутствие меня, который героически косил лужайки электрическим триммером, участок когда-то нашей дачи, земли моего детства, выглядел, как в ранчо в фильме “Поворот не туда”.
Тем не менее я любил это место всем сердцем, это было единственное место в мире, которое я любил до того, как попал в Иббзиц, и называл Республикой Облаков - по чудесной песне группы Депутат Балтики, что родом тоже из этих мест окрест Выборга. И пусть даже я знал, что зовут меня туда лишь потому что папаше жалко денег на узбеков. Быть униженным и использованным мне было не привыкать, а тут пусть то же самое, так хотя бы не в Купчаре.
И на второй день моей очередной безработицы зазвонила старая Нокия, которую я донашивал за женой (на новый смартфон имела право только она, не я) и это был как раз папаша.
—- Привет, как дела? —- спросил он, не особо скрывая интонацией то, как ему наплевать на ход моих дел. Но я все же попытался:
—- Привет, пап, да дела не очень, если честно. Меня вот с Тошибы выхлопнули.
—- Ясно. На дачу поехать не хочешь?
—- На дачу? —- переспросил я. В этот момент моя жена, до этого момента лежащая в своей неизменной позе на кровати с нетбуком, вся обратилась в слух. —- Да, с удовольствием. А когда? Послезавтра? Идет. Поедем на твоей машине или на моей? Хорошо, тогда я припаркуюсь у твоего дома и поедем на твоей.
Я повесил трубку и моя жена взвилась:
—- В смысле, Ярик? Какое по дачкам рассекать? Ярик, а работу искать кто, Пушкин что ли будет? Ярик, а что мы есть будем? Ярик, мне альфонс тут не нужен, у меня нет денег тебя содержать!
—- Послушай, Ида. Мне нужен отдых. На четыре дня съезжу, ничего за это время не случится такого.
—- Я сказала, ты никуда не поедешь! Ярик, ищи работу, хватит тут хуем груши околачивать!
Околачивал хуем груши, как выразилась моя благоверная, я на тот момент около 27 часов, если ночной сон считать в это время, и то – на момент звонка папаши я уже листал хедхантер и работа-спб.
—- А я сказал, поеду. Я вымотан, я устал, мне плохо.
— Плохо ему… нормальный мужик слов таких не знает, нормальный мужик пашет, деньги в дом приносит.
— А нормальная женщина сказать тебе, что делает для нормального мужика?
— Ой, Ярик! Порнуху поменьше смотри. Никто кульбиты тебе выписывать не будет тут! Нормальная жена варит обед и убирает дома, и я, заметь, это делаю.
Засим последовал поток упреков, плавно перетекающий в вялый скандал под сбор моих немногочисленных вещей.
И на утро я все же бросил рюкзак в свой недавно купленный Матиз, незадолго до момента, когда меня оповестили, что меня выгоняют и поехал к папаше на север города, уныло пердя прогоревшей гофрой и скребя стёртой шипованной резиной по асфальту, а из хриплых динамиков Мортен Харкет меланхолично пел:
Вообще-то, я совсем не хотел себе Матиз. Тогда, в середине 10-х эта модель Дэу считалась всё меньше второй машиной в семье для жены и всё больше машиной курьера, но в сумме это меняло мало что: водителей сего транспортного средства постоянно прессовали на дороге. Меня не пропускали, меня подрезали. Я мог минутами стоять в пробке с включенным поворотником и меня никто не пропускал в соседний ряд. Если я, оценив расстояние до следующей машины как достаточное быстро прорывался в соседний ряд, мне неизменно моргали фарами и гудели. Даже абсолютно незнакомые люди на дорогах со мной не считались. Видимо, и для них я был помечен, как ярмом, этой мелкой ржавой машинкой – уважаемые участники движения, обратите внимание, за рулём лошара по жизни, его можно прессовать.
По тем деньгам, что у меня были, я хотел себе какой-нибудь трёхдверный японский хэтчбек из 90-х, типа Митсубиси Кольт или Тойоту Короллу, пределом мечтаний была Хонда Сивик, согласен я был, меж тем, и даже на Сузуки Балено, уж очень хотелось мне прикоснуться к этой соблазнительной японской форме из 90-х. Но моя жена, сама в жизни никогда не водившая авто, посоветовалась со своей подругой, у которой муж всегда ездил на японцах и сказала безапелляционным тоном, что японца я себе не куплю, на них плохо с запчастями, Стася вот сказала. Я не мог возражать: все мои деньги всё равно были у неё. Даже те, которые я выручил, частично разобрав свой разбитый ИЖ во дворе, а остальное сдав на металл. Так, мне пришлось купить, возможно, самую позорную и нелюбимую машину в моей жизни.
—- Ну? —- спросил меня папаша вместо приветствия —- Что дальше делать думаешь?
—- Искать другую работу. Какие еще варианты-то?
—- Варианты? У тебя же сварочник свой есть, да? Так надо снять помещение и начинать делать бизнес!
—- А денег мне на бизнес где взять? А заказы?
—- Слушай, это технические вопросы, —- сморщился папаша, будто только что целиком прожевал лимон, —- тут главное – идея. Ты хотя бы объявление б на авито разместил, сварочные работы любой сложности, выезд, 24 часа. А работа на дядю – это путь в никуда.
—- Нет, это денежные вопросы. На всё нужны деньги. Ты вот мне дашь денег на старт?
—- Вот я в одной умной книжке прочитал, слушай: если у вас есть деньги, то надо делать бизнес. А если у вас нет денег, то надо срочно делать бизнес. Вот ты сейчас находишься в том положении, когда делать бизнес просто срочно необходимо.
Мой папаша был законченным бизнесменом. Физически не выносил, как он выражался, работать на дядю. И не работал – его ржавый по самую крышу Опель Мовано допотопного года выпуска, оглашавший рокотом своего дизеля двор, разменявшего не одну сотню тысяч километров на одометре, говорил о его успехах неработанья на дядю красноречивее любых слов. Я докурил, бросил свой рюкзак в кузов и сел в прокуренную кабину. В кузове среди обычного папашиного хлама стояла сложенная детская коляска.
— А что у тебя в кузове делает коляска? — спросил я.
— Да там это… Знакомые попросили похранить. Так вот, на чём я, значит, остановился. Бизнес – это не деньги. Вернее, не только деньги. Да, деньги иногда можно заработать и работая на дядю. Но бизнес – это прежде всего возможности. Работая на дядю, ты как бы работаешь сам на деньги. Когда ты делаешь бизнес, всё наоборот – деньги работают на тебя. Вот сейчас ты сварщик, да? Вот на тебя работает твой сварочник, да, инструмент там сопутствующий, да, болгарка там, шуруповёрт?
— Не, шуруповёрт-то мне зачем при сварке?
— Да блин, это не суть, это технический момент, а я тебе про принципиальные вещи говорю! Это всё твой рабочий инструмент. Вот у землекопа рабочий инструмент – это лопата. А у предпринимателя рабочий инструмент – это деньги, и вот что, по-твоему, производит больше денег: сварочник, лопата или другие деньги?
Двигатель продолжал молотить на холостых и мы никуда не ехали. Гремела не то цепь, не то клапаны, но что-то из-под капота противно гремело. Так что чтобы это как-то ускорить, я ответил:
— Правильно, — папаша нажал на сцепление, зашумел выжимной подшипник и с лёгким хрустом включилась первая передача — а чтобы другие деньги делали деньги – что надо?
— Да хрен его знает, что надо. Некие первичные деньги, которых у меня лично нет.
— Вот! Для этого и существует такой финансовый инструмент, как кредит. Да, это риск. Но безрисковых активов не существует в принципе, любой актив это риск, но и любой риск – это возможности…
Папаша вырулил на Суздальский проспект и мы отправились в направлении северо-запада. Папаша мне продолжал рассказывать о преимуществах неработы на дядю и о том, что принципиальные вопросы важнее технических последующие два с половиной часа.
Когда мы приехали, уже смеркалось, но я тем не менее сходил прогуляться по жухлой траве в поле. Я любил это место, причем не важно, было ли это лето, когда это непаханное никогда и никем поле было в непроходимом бурьяне, была ли зима, когда я маленький в поисках снежного человека штурмовал в своих огромных по колено валенках снежную целину или весна, когда я в этих же, но таких жарких валенках перепрыгивал с проталины на проталину. Или осень, как сейчас, когда я в детстве в резиновых сапогах гулял по лесу, не боясь угодить в канаву с водой. Я вернулся чуть назад в лес и задумчиво закурил у заброшенного колодца. Когда-то в детстве тут жил водяной и поэтому слишком долго смотреть в него было нельзя, а то водяной мог забрать. Теперь же здесь была только тухлая и, кажется, исключительно дождевая вода. Я прошелся до погреба. Там стояла все та же полусгнившая деревянная дверь и я пошел к участку. Папаша сидел и курил на крыльце.
—- Слушай, —- сказал я ему —- Я же тебе год назад еще в колледже сварил металлическую дверь в погреб, а что ты до сих пор ее не поставил?
—- Да что-то времени всё не было. То одно, то другое. Кстати, она там в пристройке, ее покрасить надо бы для начала.
Я огляделся вокруг и увидел разбросанные повсюду детские игрушки. Хотя моего младшего брата тут не было уже десять лет как.
—- А откуда столько игрушек тут? —- спросил я.
Мой папаша медленно затянулся, глядя в одну точку.
—- Брат у тебя родился в этом году. Ещё один. Вот откуда.
Конечно, я понимал, что я из папашиных родственников давным-давно выписан. Если вообще когда-либо туда был вписан. Но то, что он мне не сообщил даже о том, что у меня теперь есть, оказывается, третий брат - было все равно обидно. Как будто я даже не из первого круга знакомых. Папаша был, пожалуй, единственным человеком, на мое общение с которым жена не приходила в ярость. Возможно, как раз по той самой причине, что ему на мою судьбу и вообще на меня было так кристально наплевать, что он уж точно не будет как-то мешать нашему счастливому браку. Но даже тени вроде меня хочется иногда чьего-нибудь участия. Для папаши же был просто бесплатным узбеком, не более того. Пора бы с этим смириться. Но тот ком в груди, который был со мной последние лет десять все равно чуть сильнее сжался. Что-то внутри все равно слабенько протестовало. Не хотело смириться с положением старого чемодана без ручки, куда обычно кидают всякую мелкую рухлядь со словами “ну, может, когда-нибудь пригодится”.
Следующий день я провел за покраской двери в погреб и вскапыванием картофельных грядок на зиму. Зачем-то надо было перевернуть землю – так по крайней мере смысл этой операции объяснил папаша. Зато остаток светового дня я спокойно гулял по лесу и слушал осеннюю тишину, изредка находя подмерзшие в первых ночных заморозках грибы, названий которых я не знал. Жена мне не звонила, ее старая “Нокия” загадочно молчала в моём кармане. Меня это не огорчало, но то, что она не трезвонит с воплями, что ей не нужен альфонс и я должен сейчас же найти работу, а иначе что мы есть будем - было по меньшей мере странно.
Конечно, за это время, что я был на своей любимой земле, мне хотелось сходить к святой святых – на залив и подышать его соленым воздухом. Искупаться было уже невозможно, но хотя бы просто постоять на этом месте в осеннем сумраке и повоображать себе призраков давным-давно ушедшего счастья, я все равно хотел. У меня все равно не было больше ничего, кроме призраков прошлого. Да и сам я был призраком в мире, где все люди были как за толстым стеклом и социальных и психологических игр которых я уже давно не понимал.
Вот Олежка на своем серебристом горном велосипеде преодолевает песчаный пляжик, а за ним налегает на педали на своей тёмно-серой “Мериде” Ярик, такой живой, загорелый и юный. Вот Ярик и Олежка сбрасывают с себя всю одежду, кроме плавок и бросаются в залив, плывут до ближайшего камня, и изображая прыжки Лю Канга из “Мортал Комбата” бросаются в воду, а накупавшись, вылезают на берег, достают из рюкзаков сухарики “Емеля”, болтают. Гранитные плиты тут же начинают пахнуть морской водой и горячим камнем.
И вот Ярик, глотнув маминого компота из ягод с огорода, рассказывает анекдот:
— Как-то раз на концерте Киркорова Чебурашка в туалет провалился, а тут Киркоров выходит поссать и поёт: «Под голубыми небесаааами», и тут Чебурашка: «Летают яйца с волосааами!»
Мальчишеский хохот огласил лес и камни.
— А я вот знаю! — отсмеявшись, говорит Олежка — Летят как-то в самолёте грузин, армянин и русский, а за штурвалом медведь. Тут медведь говорит: «У нас в баке не осталось топлива, надо прыгать, а парашют один». Тут грузин говорит: «Я грузин, жопой резин, мне ничего не будет!», прыгает и разбивается. Потом армянин: «Я армян, жопой деревян, мне ничего не будет!», прыгает и разбивается. А за ним русский: «Я русский, жопой узкий, мне ничего не будет», прыгает и разбивается. А медведь такой: «А я медведь, люблю пиздеть, я-то ещё смогу долететь!».
Ярик и Олежка снова хохочут. Их звонкий смех отражается от всё ещё стоящих здесь тех самых сосен. Сосен, слышавших мой детский смех… Затем мальчики снова бегут в воду. На берегу их ждёт ещё по полпакетика сухариков. И тогда сцену этого стендапа на двоих занимает снова Ярик:
— Давай, — отвечает Олежка и закидывает себе в рот горсть “Емели” с сыром.
— Вот смотри: я тебе говорю, например, «тапки», а ты добавляешь «яска» и получается «яскатапки», врубился?
Поняв прикол, Олежка начинает в шутку гоняться за Яриком, мальчики смеются ещё звонче прежнего, Ярик кричит «ты скотина, сам сказал, ахахаха!».
Затем мальчики ложатся на гранитные глыбы, залитые солнцем и наступает очередь Олежи подколоть Ярика:
—- Смотри, короля зовут Коля. Я тебе задаю вопрос, а ты от имени короля отнимаешь по одной букве с начала и отвечаешь получившимся словом. Как звали королеву?
—- Какая была любимая нота короля?
Начинаются догонялки со смехом, Ярик бросает в Олежку сосновой шишкой, лежащей под одиноко растущей среди гранитных глыб сосной, затем снова бегут в воду и устраивают на мелководье войнушку комьями песка со дна.
После этого заплыва, когда сухарики кончились, Ярик и Олежка начинают переодевать шорты вместо плавок.
Потом мальчики прыгают на велосипеды и наперегонки снова мчатся, изображая рёв моторов, через песчаный пляжик и скрываются в лесу.
Немецкий философ Фридрих Ницше говорил, что если слишком долго всматриваться в бездну, то бездна начнет всматриваться в тебя. А вдруг наоборот это тоже работает? Вдруг, если долго смотреть на призраки своих светлых воспоминаний, то они тоже однажды оживут? Вдруг я проснусь в том лете, где мне 12 лет, и окажется, что все эти скитания по юдолям скорби и перманентных неудач, жизнь медведя из сказки “Вершки и корешки”, ежедневно меня пилящая Ида, и то, что я стал сварщиком, то, что я беден – всё это просто дурной сон, приснившийся в непроветренной и нагретой до одурения солнцем комнате, а сейчас примчится Олежка на велосипеде, мы зарубимся в Goal-3 на дендике, возьмём сухарики в моём пенале на веранде и поедем вдвоём на велосипедах купаться на залив?
Но проверить мне это было не суждено. На излёте последнего дня в Республике Облаков (и вообще, как оказалось, последнего дня, когда я видел это место в жизни) я обнаружил себя, стоящего под мелким моросящим дождиком перед бетономешалкой и идеально квадратной формы опалубкой в резиновых сапогах и лопатой на изготовку. Наконец, остановив бетономешалку и бросив лопату цемента в опалубку, я отважился спросить:
—- Слушай, а что мы заливаем-то?
—- Фундамент — лаконично ответил папаша, старательно ровняя мастерком раствор.
—- Да я еще сам не знаю. Но есть у меня тут один проектик. Тут же знаешь, в последнее время земли накупили очень богатые люди. Вот там, где Жорик, у пирса, помнишь? Там вот дом такой отгрохал какой-то выборгский депутат, говорят, там даже вертолётная площадка есть. И я вот думаю тут апидомики поставить —- папаша неопределённо обвёл рукой в грязной рабочей перчатке теперь исключительно свои владения.
—- Что ещё за альпидомики? —- не понял я.
—- Не альпи, а апи. Апидомики. Это нечто вроде сауны, ты там лежишь, а пчелы тебя лечат. Апитерапия называется.
—- Так пчелиный яд же опасен! Да и кто будет деньги платить, за то, чтобы его кусали пчёлы?
—- Так апидомик сконструирован специальным образом. Пчелы ж там отгорожены, понимаешь? Пчелиное тепло лечит само по себе, поскольку оно находится в особом тепловом спектре. Короче, я тебе так на пальцах это не объясню. Принципиальный момент тут, что у богатых есть такая мода. Я вообще уже давно думаю пчелами заняться. Бизнес – просто офигенный! Прикинь, вот ты рыбу на заливе ловишь, а они мед дают и богатеев лечат, и делают бабки тебе прям из воздуха. Практически ноль вложений на старте, а выхлоп – тысяча процентов, да даже полторы тысячи!
Папаша вообще всю свою жизнь искал бизнес, но такой, чтобы самому вдруг работать не пришлось. Вообще. На каминной полке уже пылились книги и по кролиководству, и по нутриеводству, по соседству с двухтомником “Думай и богатей по-русски”.
И тут я совсем приуныл. Оказывается, время, которое я мог провести на заливе наедине с другими призраками, более приятными, чем призрак того, что у меня есть отец, я потратил на заливку фундамента под апидомики. Под апи, мать их, домики. Не альпи.