Глава 9. Очищение.
Ида с Милой резко прекратили свою ссору, а в квартиру вошла через минуту с небольшим Идина подруга Стася. Стася была весьма корпулентной женщиной с выкрашенной хной стрижкой непонятной длины, вроде и не совсем длинные волосы, но и не совсем короткие. Ни каре, ни боб, ни каскад. И не просто длинные волосы. И хотя они с Идой были одного возраста, Стася выглядела ощутимо старше и хуже. Сейчас вдобавок Стася была основательно выпившей.
— О, привет, с Новым годом, с новым счастьем — Ида обняла свою подругу — Неожиданно, Стасон, неожиданно! А что, где Паша? Я думала, ты с ним.
— Паша? Да не знаю я, где этот Паша — ответила Стася — Да и знать не хочу. Смотри, я тут принесла вам на стол одну мимозу на стол, вот колбаска ещё, вино. Наготовила всего, называется, а совсем забыла, что есть это толком и некому…
— Что случилось? — спросила Ида — Может, пойдём на кухню, я налью нам и расскажешь наедине?
— Да а что там рассказывать? Паша, оказывается, никакую стоянку по ночам не охранял уже года полтора минимум, его повысили на работе до старшего смены, а он ничего не сказал. Оттуда и деньги были. А по ночам всё это время он, оказывается, шлялся с той бабищей, с которой, как он божился, у него всё было закончено ещё после того раза. Но хер там был: у неё теперь от него родился ребёнок вот буквально пару недель назад. Ну я ему пня под зад и дала. Теперь молода и свободна, хах! Ну, давай, хозяйка, выпьем за новый год, за новое начало!
— Да что мы, в дверях что ли пить будем? Давай, раздевайся, за стол садись.
Стася сняла сапоги, шубу и села за стол. Мы снова выпили. Я себе наливал исключительно водку, но не ощущал ничего: ни вкуса, ни действия. Пожалуй, единственное – голоса призраков в голове звучали не так назойливо, прямо в ухо, как они звучали обычно, а вдалеке и неотчётливо, как радио со сбитой волной, включенное на самую маленькую громкость. В моей голове было так тихо, что я, кажется, слышал ток крови у себя в висках. Но внутри самих моих мозгов было пусто и спокойно, как на сцене закрытого клуба. История про Пашу, рассказанная Стасей, меня особо не удивила: Паша был бывшим военным, а бывших их, как известно, не бывает. А военные – в большинстве своём блядуны и понтолыжники с руками из задницы. Я общался с Пашей не так много, но мне особенно запомнилось, как они со Стасей пришли однажды в магазин моей мамы покупать двери в конце рабочего дня и мы с потом поехали все вместе на Пашиной машине в Купчино.
— Ну, Ярик, а в армии ты служил? — задал мне Паша самый животрепещущий для Нормального Русского Мужика вопрос, когда мы тронулись.
— А что ты, какой-то хромой-больной, что ли?
— В смысле? Что значит “не хочу”?
— Паша, блин, отстань от Ярика! — вступила в наш диалог Стася.
— Да что “отстань”? Что “отстань”, Стася? Он мужиком-то как станет?
— Отстань, Паша, это не твоё дело!
— А в смысле не моё, а, Стася? Чё ты его под юбкой прячешь? Вот я родине служил! Я сам из таких, как он, делал мужиков! Так что это очень даже моё дело!
К счастью, это был выходной день и в городе не было пробок, поэтому мы сравнительно быстро добрались до Купчино, а на следующий день Паша, сказав, что он сам настоящий мужик с руками откуда надо, стал ставить двери. Закончилось это тем, что после получаса потуг с дрелью и ножовкой, Паша буркнул, что ему надо срочно на халтуру и уехал. Когда Стася позвала наших профессиональных установщиков, единственная криво собранная Мужиком С Руками Откуда Надо коробка стояла неправильной трапецией в проёме с зазорами толщиной в руку, из верхнего правого угла угрожающе свисал огромный шар из монтажной пены, а рядом на боку лежал пустой баллон из-под “Макрофлекса”, которого по идее должно было хватить на установку всех четырёх дверей.
Ну а теперь этот настоящий мужик с руками, откуда надо, ещё и сделал ребёнка на стороне. Для солдафонов вроде него, в общем, обычное дело.
— Ярик, ты что-то много водки пьёшь! Это уже какая по счёту рюмка? —- сказала Ида — Смотри не заблюй мне тут всё! Иди-ка лучше Стасю проводи домой, проветришься заодно!
— Ой, Ида, да ладно тебе, что я – сама не дойду что ли?
— Не, что ты, я с удовольствием! И правда, прогуляться не помешает. —- сказал я.
Всяко лучше, чем слушать их ссоры на птичьем языке, тупо вперившись в экран телевизора с пляшущими и кривляющимися под фонограмму старпёрами. Я оделся и галантно придержал дверь Стасе.
Когда мы вышли из парадной, свежий воздух резко выветрил из меня всю водку и вернулись не только привычные призраки в моей голове, но к ним добавился ещё и один новый – призрак Милы.
—- Чтобы быть уверенным в себе пацаном, Ярик, надо трахать тёлок! Ты же не просто доведёшь её до парадной, да? Завали эту толстуху в койку и отчепыжь её, как следует, когда дойдёте, почувствуй себя мужиком! Давай, покажи свои манеры, подогрей её – и она тебе точно даст, тем более теперь она одна теперь!
Я предложил Стасе свою руку, максимально демонстрируя манеры, и мы пошли в сторону её дома. И пусть кожу её руки отделяла кожа её перчатки, а кожу моей руки – кофта и куртка, я всё равно почувствовал, как моё сердце стало чаще биться от осознания, что меня настоящая, живая женщина держит под руку.
— Отлично, неплохо! —- подбадривал меня призрак Милы —- Давай, расположи её к себе, и, я тебе отвечаю, она тебе точно даст!
— Стась, а может пойдём в яблоневый сад, посмотрим на салюты? —- предложил я.
— Ой, Ярик, я, честно говоря, так устала, хочу уже просто спать лечь — ответила Стася —- да и Ида будет волноваться.
— Да брось, конечно же будет! Она тебя любит! Вот мне ты веришь?
Я уже сам давно не знал, во что я верю, и кому и во что следует верить. Мне постоянно твердили с детства, например, что меня любит мама. При этом то, с какой ненавистью и жестокостью она избивала меня после каждого родительского собрания или дня открытых дверей в школе, говорило совершенно об обратном. Моё тело, мои органы восприятия; в конце концов те знания о жизни, которые я приобретал через книги, через музыку и через фильмы – ничто не распознавало это как любовь, всё говорило о том, что такое обращение может говорить о чём угодно, только не о любви. Но все окружающие меня люди упорно твердили: это же мама, она не может не любить! А раз бьёт – так значит не просто любит, а обожает! – сказал мне как-то раз один штрибан-совок из числа сослуживцев новой маминой любви во время одной из ежепятничных попоек у нас дома. А как с тобой по-другому? – спрашивал папаша. А действительно – как? Другого отношения я к себе никогда не знал, кроме как от бабушки. Мама же хочет из тебя человека сделать! – говорила мне при этом бабушка. Но чем дальше, тем меньше я себя человеком ощущал. А вот когда меня Ида в начале нашего знакомства ждала меня с горячим обедом и была готова меня слушать – я себя ощущал как раз человеком.
И когда та же Ида начала меня всё больше и больше изолировать от окружающих (била она меня, стоит сказать справедливости ради, редко) – хоть моё нутро и протестовало в начале, но память и все эти слова из прошлого заставляли мой разум идентифицировать это любовью вразрез с ощущениями тела и другими органами восприятия. Так, я себя постоянно чувствовал каким-то неспособным принимать Настоящую Любовь неблагодарным уродом в вечном конфликте со своими чувствами, знаниями и телом.
И поэтому я уже так давно не смел доверять своим чувствам, ощущениям, памяти, что мне было проще ответить Стасе:
— Ярик, —- Стася игриво пожала мой локоть —- брось! Кризисы случаются у всех в отношениях на определённых этапах. Это пройдёт, это всё ерунда.
Где грань между кризисом и полным распадом? – вот в чём вопрос.
— То есть у тебя с Пашей, получается, тоже сейчас просто кризис?
— Не, ну, блин. Он ребёнка на стороне заделал, это уже пиздец, извини меня за мой французский. Я и на развод уже подала. Когда он просто там по бабам бегал, хотя бы предохраняясь и никакую заразу в дом не притаскивал – ну, что. Ну да, ну неприятно было, когда узнавала. Ну что я могу по-бабски сделать – поплакала на кухне и прощала, конечно. Не разрушать же семью из-за такого.
Мы уже дошли до Стасиной парадной.
— Ну, спасибо, что проводил, Ярик, настоящий джентльмен, с новым годом ещё раз.
— И что, просто так пойдёшь домой? —- ухмыльнулся призрак Милы — давай, импровизируй! Надо как-то попасть к этой корове домой!
— Слушай, я что-то замёрз… У тебя не найдётся чашки чая? —- спросил я Стасю.
Стася жила на втором этаже такой же панельной девятиэтажки, как и та, в которой была квартира Иды. Мы вошли в парадную и Ида вызвала лифт.
— А что, не пешком? Ты же вроде на втором этаже живёшь.
— Да я уж не девочка! — игриво, как мне показалось, сказала Стася — У меня от работы постоянно на ногах варикоз такой, что ужас. А теперь мне ещё и чтобы Тане обеспечивать все её кружки-спорты, надо дополнительные дежурства брать. Паша сразу сказал, что развод даст, только если я подпишу отказ от алиментов. Так что не, на лифте поехали.
— Тебе бы надо массаж ног тогда делать.
— Кто б мне его делал! Сама себе троксевазином намазала и всё, дальше побежала.
Мы вошли в тёмную квартиру. Я, стараясь не забывать о необходимой галантности, помог Стасе снять шубу. На кухне Стася поставила чайник.
— Слушай, и ещё я хотел предложить…
— Слушай, а может я тебе сделаю массаж ног?
— Ой, Ярик, брось — она хихикнула и махнула на меня рукой.
— Да не, я правда. Я слышал, это приятно к тому же. Я умею делать отличный массаж ног — приврал я в конце под два поднятых вверх больших пальца, которые безмолвно показывал призрак Милы в голове.
— О, Ярик, ну ты же в гостях, ну брось! —- отнекивалась польщённая Стася. Призрак Милы в голове надел на шею шарф болельщика с надписью “Yarik ultras crew” и шапку с рогами в цвет шарфа и стал бить в большой барабан, поочерёдно скандируя “Я-рик! Я-рик! Я-рик!” и дуя в вувузелу.
— Почту за честь быть полезным! — горячо заверил я.
— Ой, ну лаадно! —- Стася села на кухонный уголок и положила мне на колени свои ноги в телесного цвета колготках.
Я начал массажировать её толстые икры.
Я мял её толстые пятки, её икры.
— Да-да, продолжай — сказала Стася и прикрыла глаза.
— Давай, иди, выше — кричал призрак Милы в моей голове.
Я стал осторожно подниматься. Вот я уже на сгибе коленки…
— Расслабься, так будет лучше — сказал я Стасе.
И вот я уже в самом низу Стасиной целлюлитной ляжки, чувствую каждый кратер её целлюлита… Прохожу разок вниз… Потом снова вверх… Поднимаюсь ещё чуть выше… Отстрелила кнопка никому не нужного вскипевшего чайника… Мои руки уже под её твидовой юбкой, я почти дошёл до её толстой жопы, которую я сейчас так желал, целлюлит стал крупнее, а ляжка – толще… И тут…
— Ярик, ну брось, ну так нельзя! — Стася одёрнула юбку. Она почему-то шептала, хотя в квартире мы были одни, не считая её глухой бабки, спящей в дальней комнате.
— В атаку! Давай, прорезной, в центр, ну, что там за сиськомятие, блядь! — кричал призрак Милы, сжимая концы шарфа болельщика, и рассыпая тазик с чипсами.
— Стася, да ладно, мы ж никому не скажем! — прохрипел я севшим от волнения голосом и проворно пробрался рукой прямо к её промежности, которая была под надёжной обороной колготок, зафиксированных твидовой юбкой и трусов и потянулся поцеловать её.
— Ярик, Ярик, ну ты чего, ну брось! — Стася отдёрнула мою руку и резко встала — Нельзя так!
— Она уже потекла, давай, Ярик, покажи настойчивость! Ещё немного и ты её дожмёшь! Ты ж нормальный пацан! Все бабы начинают протестовать, когда больше всего хотят! —- кричал призрак Милы, неистово бия колотушкой в болельщицкий барабан.
— Стася! — я на неё навалился и неуклюже принялся пытаться пролезть под её свитер, чтобы начать лапать её грудь, которая была надёжна зафиксирована в поролоне кружавчатого лифчика — А хочешь я тебе ещё приятнее сделаю? Знаешь, как я умею? Стася, Стася, ты такая классная! Пойдём в комнату, ты не пожалеешь, я буду очень нежен!
— Ярик, ну хватит! — Стася выдернула мою руку из-под свитера, когда я уже почти пролез под её кружавчатый лифчик к её обвисшим сиськам — В самом деле! Я от тебя такого не ожидала! Тебе лучше уйти!
Я понуро пошёл одеваться. Одевшись, я потянулся её хотя бы обнять, но Стася отступила на шаг:
— Ярик, я очень надеюсь, что ты просто выпил лишнего! Иде я, так и быть, ничего не скажу, но сейчас просто обувайся и уходи!
Я снова вышел в купчинскую ночь не солоно хлебавши. В летних дырявых кроссовках хлюпала талая вода с декабрьского снега, но я не ощущал ни холода, ни промозглости. Мысль о том, чтобы пойти домой была ещё более омерзительной, чем мысль о том, что меня только что отшила даже такая, мягко говоря, малопривлекательная и одинокая женщина, как Стася. Даже для такой, как Стася я был мерзким и непривлекательным, хотя я и делал всё ровно так, как наставлял меня призрак Милы в голове.
Вместо того, чтобы пойти дворами домой, я вышел на улицу Турку и побрёл в сторону Бухарестской. Тёмно-розовое зимнее ночное небо озарялось вспышками салютов. Люди праздновали новый год – в парах, в семьях, в компаниях. Только я одиноко брёл безо всякой цели и смысла вглубь Купчары, хлюпая талой кесей в дырявых кроссовках.
— Ну чё ты, как лох-то какой-то! — услышал я в правом ухе. Я инстинктивно обернулся и увидел плывущую рядом с собой по воздуху призрачную Милу, явно видимую примерно по пояс. Раньше призраков из своей головы я только слышал, видел я кого-то из них впервые. Призрак Милы разочарованно сорвал с головы шляпу болельщика и с досады бросил её на землю — Ты не понимаешь, она уже была почти готова, эта корова, её там дожать – нехер делать было! Я бы на твоём месте её сейчас бы уже на диване там трахал во всех позах! То, что у тебя вообще есть член – какая-то ошибка природы!
Призрак Милы сплюнул на землю.
— Конечно, по части всяких умных слов спецом всегда был ты, но я тебе вот что скажу — я увидел слева от себя плывущего призрака Димона. Димон был одет по-летнему – в свою кофту с капюшоном и футболку, как когда я его отвозил домой на Дыбенко — Есть такая болезнь, геронтофилия. Сексуальное влечение к старикам. Ну, ты же сам читал об этом где-то. На хрена ты начал подкатывать к этой страшной тётке? Тебя в самом деле привлекают старые тётки? Чего, не мог никого помоложе и посимпатичнее найти? Ты на самом деле готов одну престарелую тётку сменить на другую, только ещё и жирную? А знаешь, что там происходит сейчас дома между этой твоей старой шмарой и её ебанашкой?
— Нет. И знать не хочу. А если я кому и могу быть нужен – то только вот такой, как Стася.
— Я, конечно, Ярик, книг всяких умных, как ты, не читал, но, думаю, предположить могу, чем они там занимаются.
Я шёл по улице Белы Куна, приближаясь к вестибюлю метро “Международная”. Мне навстречу шла компания молодых людей – все в новогодних колпачках, они передавали друг другу бутылку шампанского, о чём-то смеялись.
— Ха-ха-ха, Никитос, ну ты жжёшь! Чё, прям в натуре так и было?
— Да я тебе кричу! А потом, короче, слушай, чё было, она мне такая говорит, значит…
Я отступил на край сугроба, чтобы пропустить этих весёлых парней, которые даже не видели меня на своём пути. Я посмотрел в сторону жилых домов вдалеке и снова увидел самолёты – множество пассажирских самолётов, зависших в отвесном штопоре над домами и медленно вращающихся вокруг своей оси. Был виден свет в их кабинах и салонах. А весёлые, празднующие жители Купчино даже не подозревали, что небесные нити, итак натянутые до предела, вот-вот лопнут и самолёты рухнут на них. Я вгляделся: самолётов было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд: всё тёмно-розовое купчинское небо было в самолётах, нависших штопорами на невидимых небесных нитях над всем районом… Я срочно должен куда-то сообщить, что-то сделать… Или куда-то спрятаться? Меня обуял какой-то иррациональный ужас. Я буквально чувствовал своим собственным нутром, как же сильно натянуты небесные нити, на которых висели самолёты. И, не сводя глаз с самолётов над Купчино, поддавшись какому-то внезапному приступу паники я побежал, не чуя под собой ног. Я бежал и бежал, пока не достиг перекрёстка с Бухарестской. Кровь тяжело била в висках, а сердце колотилось так, что было ощущение, что я вот-вот задохнусь. Я снова взглянул на небо. На вдохе самолёты исчезали и я чувствовал, как благодарно расслаблялись небесные нити, а на выдохе они снова появлялись и повисали на аж взвизгивающих от напряжения нитях в штопорах. Надо контролировать дыхание, так они не рухнут, контролировать дыхание, я удержу самолёты, я не дам им упасть… но вдруг почувствовал резко подкатившую к горлу рвоту. Схватившись за бетонный столб фонаря, я сложился пополам над сугробом от спазма, но ничего не случилось. Ещё отдышавшись, я взглянул на небо и почувствовал, как небесные нити рвутся, самолёты беззвучно и вертикально падают вниз на девятиэтажки и исчезают, а я начал блевать в снег. Второй столь чудовищный спазм я не выдержал и рухнул в сугроб, в последнее мгновение корректируя падение так, чтобы не угодить в собственную блевотину, и меня накрыл третий спазм, подобный по силе девятому валу. Мои внутренности скрутило морским узлом и стало буквально вытягивать из меня медленно через рот.
— Пожалуйста, пожалуйста… —- неизвестно кому мысленно кричал я. Мой желудок ощущался совершенно опустошённым, но у рвоты было на этот счёт своё мнение.
Меня резко поставило на четвереньки четвёртым спазмом и я блевал уже не едой, не водкой, а какой-то желчью, противной на вкус и громко хрипел. Я готов был сделать что угодно, согласиться со всем, что меня ждало дальше, только бы прекратилась эта чудовищная рвота. Я овладел своим дыханием и попытался встать, но посыпанный песком снег резко превратился в бушующие волны и я снова упал на четвереньки, пытаясь из себя уже последним, мучительным спазмом, выблевать из себя сам блевательный механизм организма, один раз, но навсегда, только бы больше не блевать… Я корчился в сугробе, принимая разные позы и суя в рот два пальца, но кроме корч, у меня ничего не выходило.
— Слушай, что это с ним? — услышал я женский голос из-за сугроба со стороны почищенной дорожки в перерывах между попытками спазмов, которыми я силился разрушить свой блевательный механизм — Может, “скорую” вызовем?
— Дорогая, пойдём отсюда. Просто алкаш какой-то нажрался и блюёт. Нас Катя с Вадимом ждут, ты не забыла? Пойдём!
— Да, а что если он тут умрёт?
— А что, если да? Просто вызовем “скорую” и пойдём дальше.
— Значит, туда ему и дорога. Сам заслужил, вонючий алкаш.
Чудовищная буря в моих внутренностях, кажется, успокоилась. Я встал и отряхнул джинсы от снега. Мучительно хотелось пить. Я пожевал скатанный снежок и осторожно сделал шаг. Вроде, земля снова обрела способность меня нести.
Я вышел на дорожку и оглянулся. Не было ни призраков, ни самолётов. Я, кажется, яснее обычного слышал звуки вокруг. И ощущал себя настолько трезвым, насколько чувствует себя, наверное, только вышедший из глубочайшего и длительного запоя человек. Настолько трезвым, как сейчас, я не ощущал себя уже многие месяцы, если не годы. Я вдруг ощутил весь кошмар создавшегося положения с такой явственностью, что мне снова мучительно захотелось обратно в то состояние, в котором я был до этого ужасного приступа рвоты. Я был готов слушать насмешки призраков в своей голове, видеть самолёты над Купчино, но только не слышать своих собственных мыслей о том, в какое же я превратился ничтожество. От своих мыслей было невозможно отмахнуться. Им нельзя было сказать “заткнись”. Их струя не прекращала бить меня в висок от резких раздражителей в виде взрывов петард и вспышек фейерверков, от которых обычно исчезали привычные мне призраки в голове.
Блюющее в снег посреди Купчары ничтожество, вонючий алкаш – вот кем я стал. Моя жена сейчас дома с этим существом непонятного пола – и я сильно далёк от мысли, что они там играют в шахматы или смотрят “Дискотеку 80-х”. Я настолько омерзительный, что меня отвергла и выгнала на улицу даже такая, как Стася. Я настолько нищ, что мне даже идти некуда. Меня обожгла ещё одна собственная мысль: а ведь я мог даже этого горе-темщика Владимира Фёдоровича никогда не узнать, а просто варить полуавтоматом на том производстве в Колпино, получая пусть не космические, но неплохие деньги, стабильно два раза в месяц, аванс пятнадцатого, зарплата тридцатого. Возможно, после “Тошибы” мои умения вполне бы оказались там подходящими. А в итоге я даже аргоном не варю, и не получаю вообще ничего, никакой платы, кроме мотивационных бизнес-речей Владимира Фёдоровича. Я вдруг осознал, что те руины жизни, которые я всё это время обозревал, как какое-то кино с глубоким погружением, вроде популярных в те годы аттракционов 5d кино, которые мы время от времени раньше посещали с Идой – совсем не кино, нет; это руины моей собственной жизни, это бездарно огаженные годы моей молодости. Это то, что уже навсегда ушло и никогда больше не вернётся. Ни-ког-да. Как бы часто я не ощущал себя семидесятилетним стариком, всё же все измеримые материальные данные говорили о том, что мне нет ещё двадцати пяти лет, осознанную часть которых я потратил на то, чтобы превратиться в жалкое ничтожество с атрофированным социальным навыком.
Я брёл и брёл куда глаза глядят по новогоднему Купчино, которое мало чем отличалось от обычного – только постоянно там и тут бахали петарды и мерцали салюты. И дошёл до какого-то маленького, зачем-то работающего кафе. На его ступеньках сидела девушка в длинном зимнем пальто и плакала навзрыд. Вот что, подумал я. Помогу этой несчастной, чтобы моя жизнь не была такой уж напрасной. Я подошёл к девушке. Её кудрявые волосы были чем-то перемазаны и местами склеены. Может, просто грязные.
Девушка продолжала рыдать, уронив голову на локти.
— Они меня вы-ы-ыкинули! Просто использовали и вы-ы-ыкинули! — взвыла несчастная и зарыдала ещё сильнее.
Потом она прекратила рыдания, подняла голову и почти сфокусировала свой взор на мне и отчётливо сказала:
— Я писать хочу. А они меня не пускают — она показала на стеклопакетную дверь за своей спиной.
— Подождите, мы сейчас всё уладим —- я так хотел быть галантным кавалером. Не оценила моих манер Стася, так может оценит хоть эта? Выглядела она большим шансом для меня, так как была гораздо более жалкой, чем Стася —- Пойдёмте со мной.
В открытом кафе никого не было, только двое узбеков резали какие-то заготовки для блюд. Встав, эта девушка выглядела так, что я не мог отделаться от ощущения, что у неё под длинным зимним пальто ничего нет.
— Прошу прощения? А может девушка у вас посетить дамскую комнату?
Один из узбеков поднял на меня уставший взгляд.
— Туалет только для посетителей —- процедил он, брезгливо оглядывая нас сверху вниз.
— Согласно закону, принятому законодательным собранием Санкт-Петербурга владелец заведения не вправе никому отказывать в посещении туалетной комнаты!
— Туалет только для посетителей, я сказал!
— Вы хотите, чтобы я вызвал полицию? — спросил я, и увидев, кажется, возобладавший эффект, добавил — Или сразу вызывать федеральную миграционную службу, заодно и проверим —- кто тут посетитель, а кто нет?
Второй узбек что-то торопливо сказал своему напарнику по-узбекски и первый неохотно сказал уже по-русски мне:
— Ладно, пусть идёт. Только ты – с ней, чтобы она там не заснула.
— Идите — сказал я девушке, столь же галантно открывая дверь в занюханный нужник, как до этого открывал двери Стасе, в неуклюжих попытках её впечатлить манерами и завалить в постель – не от того, что мне её действительно хотелось, сколько от того, что мне хотелось отомстить таким образом Иде —- Только мне сказали идти с вами.
— Только ты отвернись —- с наигранной стеснительностью сказала мне странная девушка —- Не хочу, чтоб ты видел меня… Такой.
Я встал лицом к двери, слушая шелест её пальто и последовавшее за тем журчание мочи.
— Не поворачивайся — услышал я за спиной.
В следующую секунду рука девушки развернула меня за плечи и она меня обняла.
— Спасибо, спасибо, милый. Ты такой добрый и хороший…
От неё пахло дешёвым табаком и перегаром.
— С радостью — сказал я, пытаясь расстегнуть её пальто.
— Не здесь, не здесь, милый… — зашептала девушка, придерживая замок молнии — Я не хочу, чтобы у нас это было здесь… Ты же понимаешь?
Она меня поцеловала своими вонючими губами в мои столь же вонючие губы. Я порывисто попытался ответить на поцелуй, но она приложила свои воняющие табаком пальцы к моим губам и снова зашептала:
— Не здесь, милый, не здесь… Мы с тобой обязательно встретимся ещё и я тебе сделаю очень-очень приятно, обещаю. Но не здесь…
— Э, ну вы там чего? — услышал я снаружи.
— Пошли, — сказала мне девушка и мы вышли из занюханного сортира.
— Спасибо! — бросил я узбекам и мы вышли в купчинскую ночь.
На улице взрывы петард и вспышки салютов стали реже. Я снова попытался прижать эту странную пьяную или обдолбанную девку к серой стене панельной девятиэтажки:
— Пойдём к тебе. Я… Я хочу тебя…
— Милый, я не могу. У меня дед мой дома. Он итак меня сейчас наругает. Может, даже выпорет — хохотнула она — Но я тебя не забуду, давай ещё встретимся?
— Ага, я твой запишу — девушка выскользнула из моих неуклюжих объятий, достав из кармана свой телефон с разбитым экраном — Ой. Кажется, разрядился. Ладно, я пойду, чао, милый, я тебя не забуду! – и заспешила в сторону арки, ведущей во двор.
Какое же я ничтожество! Даже эта синявка – и для неё я недостаточно хорош! Как же я жалок! Я пошёл в сторону дома, стараясь не думать о том, что меня там ждёт. Мне было до того мерзко, что хотелось как-то исторгнуться из своего мерзкого тела, из своего сознания, из себя. Или хотя бы поблевать ещё. Я опёрся рукой за холодный бетон ближайшего фонарного столба и засунул два пальца в рот. Слабый спазм содрогнул моё тело. Я попытался представить себе какую-нибудь мерзость и засунул пальцы в рот ещё глубже. Только слабый ручеёк желчи вперемежку со слюной вылился из моего рта. Не было сил. Я просто брёл в хлюпающих кроссовках в сторону дома, сам не зная, как долго.
Когда я достиг дома, с удивлением обнаружил, что уже почти рассвело. Первый рассвет нового года. А может и последний? Может… Я поискал в кармане ключ от “Матиза” и нашёл его. Подошёл к своей столь же жалкой ржавой машине и открыл её. Я уеду. Я уеду куда-нибудь и будь, что будет. Я повернул ключ в замке зажигания, но лампочки на приборной панели едва горели. Я провернул ключ ещё, но услышал лишь слабое стрекотание втягивающего реле. Аккумулятор сел. Да и даже если бы нет – доехал бы я до ближайшего гаишника, который бы отобрал у меня и “Матиз”, и права, и этим бы мой побег в никуда и закончился бы. Я вернулся к парадной, нашёл в кармане ключи и зашёл в подъезд. В квартире было тихо, а я себя чувствовал наполненным новым знанием: рвота очищает. Не заходя в комнату, я прошёл на кухню, и взял с подоконника стоящую на нём закрытую бутылку водки. Вся посуда стояла на сушилке помытая – Ида никогда не могла лечь спать, пока не будет вымыта посуда. Я взял чайную чашку, сел в отсутствие стола на пол и стал вскрывать бутылку водки. И тут послышались шаги из комнаты и на кухне появилась Ида:
— Ярик, ты что это делаешь? Ты где вообще шлялся?
— Гулял —- ответил я, наливая себе полную чашку водки.
— Ярик, какая водка! Ты время видел, придурошный?
— Время? — рассеянно переспросил я, доставая из кармана телефон —- около девяти утра.
С этими словами я выпил полную чашку водки и начал наливать следующую.
— Хрена ли ты мне тут концерт устраиваешь? — вскинулась Ида и попыталась у меня отобрать чашку и водку.
— Какой концерт? Ты же хорошо провела время? Дай и мне спокойно повеселиться и выпить, новый год же — сказал я и выпил следующую чашку водки залпом — Тебе налить? Выпей со мной, ну же!
— Ярик, я тебе последний раз говорю по-хорошему: прекрати этот кардебалет и иди спать!
— Ой, а там же моё место, кажется занято, нет?
Тут на пороге кухни появилась сонная Мила в пижаме.
— Что тут такое, Ида? Мне, может, уехать?
— Всё хорошо, иди в постель, дорогой, я сама
— О, дорогой, ну них-х-хуясе! Совет бля да любовь! — сказал я, опрокидывая в себя третью чашку.
— Да ты до хера всего говоришь!
— Ида, дай я. Ярик, — Мила села на пол напротив меня — Хорош, правда. Всё будет у тебя хорошо. А сейчас просто отдай мне бутылку и иди спать.
— Не пойду! — взревел я и выпил то, что успел наполнить себе в четвёртую чашку — Ничего не будет хорошо! Вообще ни хуя! Ты всё мне врал, всё! Всё до последнего слова! Нечего там было дожимать, никому я не нужен! Отдай мне водку!
Я вырвал бутылку у Милы и начал наливать себе пятую чашку.
— Что он несёт? Чего там надо было дожимать?
— Забери у него бутылку! Сейчас!
— Отдай! — взвизгнул я и из моих глаз хлынули слёзы —- Ты всё мне врал! Всё!
Я почти не мог их сдерживать, но выхватил с сушилки первый попавшийся нож. Мила и Ида отшатнулись с кухни.
— Убей меня! — взревел я Иде — Возьми это ёбанный нож и убей меня!
— Убей меня! Ну пожалуйста, умоляю, убей! — я рухнул на колени.
— Ярик, блядь, ну-ка живо прекрати этот цирк!
— Тогда я себя убью сам! — я приставил нож к своей шее —- Ну? Желающих нет? Как топтать и врать – так вы, суки ебучие, обе первые, а как добить – так никто? Я убью себя сам! Я покажу вам!
Я вдавил лезвие себе в шею, но рука отказывалась совершить последнее, лёгкое движение, после чего всё бы кончилось. И тут меня снова скрутило спазмом и я упал на четвереньки, роняя нож.
— Бля! Наблюй мне тут ещё! В туалет! Нож! — слышал я крики Иды, тем не менее сквозь сдерживаемые спазмы пробираясь к туалету.
Я принялся блевать. Это был ровный и сильный поток очищающей рвоты. Спазмы, желчь, снова сухие спазмы. Наконец я снова выполз по стенке на кухню.
— А где?! Отдайте мне водку! Дайте мне выпить! Убейте меня! Убейте меня! УБЕЙТЕ! — завыл я, бросаясь в ноги Иде.
Я зарыдал. Это были не рыдания злости загнанного в угол зверька, как в детстве, когда меня избивала мать. Это были рыдания горя потерявшегося в незнакомом месте ребёнка. Впервые за много лет из моих глаз хлынули слёзы, ручьями.
— Убейте, убейте, убейте, убейте меня! — я бился головой об пол, стремясь разбить её и всё, что было в этой ненавистной мне башке и рыдал.
Это было последнее, что я запомнил с той ночи, перед тем как уже в темноте, с невыносимо болящим всем телом проснулся там же, на кухонном полу.