Глава 10. Вантовый мост.
На светофоре зажёгся зелёный свет и я тронулся. Я ехал с выключенной магнитолой, внимательно следя за спидометром, чтобы не превышать скорости, по Софийской улице, даже после Гамбургской площади, где обычно так и хочется придавить гашетку, особенно когда нет пробок. О нет, я уже всё решил, я спешу и незапланированная встреча с инспектором ГИБДД мне совсем ни к чему. Мне нужен абсолютный настрой и никаких больше контактов с миром живых.
Я накануне всё погуглил. Высоты Большого Обуховского моста, который на языке петербуржцев называется Вантовым, должно быть достаточно – 30 метров, это без двух метров высота девятиэтажки, только на крышу девятиэтажки попасть невозможно – всюду на чердаках висят замки, а за металлическими дверями на лестничных клетках – бабульки, мимо которых даже мышь не проскочит. А вскрывать замки я, к сожалению не умею, по крайней мере бесшумно.
Вантовый мост – другое дело. Там никого нет, а так как это часть питерской кольцевой автодороги – то автомобили там проносятся так быстро, что никто там меня не увидит. Да меня не замечают даже пешеходы, идущие навстречу. Я не был готов наверняка сказать – люди ли разучились что-либо вокруг себя замечать или это я настолько незаметная тень, что люди смотрят именно сквозь меня.
— Знаешь, Ярик, в чём тебе точно лучше, чем было мне? — спросил меня призрак Димона.
— Ой, только не говори, что тем, что я жив. Я бы с тобой с удовольствием поменялся местами.
— Нет, Ярик. Ты, считай, коренной питерец. А я сюда приехал из Иркутска. Я не мог говорить, как вы, питерцы. Я сразу выдавал в себе неместного, как бы ни старался. Ты – другое дело. Ты абсолютно естественно говоришь “шаверма”, “парадная” и даже вехотку ты, не задумываясь, называешь “мочалкой”. Ты можешь куда дальше пойти. Потому что ты местный. Тупо поэтому.
— Заблуждаешься. Ты мог бы достичь гораздо большего, именно по той причине, что вы, неместные, энергичнее, злее, инициативнее, пробивнее. Заметь, из всей нашей бригады кого Уразов поставил на сборку рам тогда? Кто там на сделке по два косаря баксов чистыми делал? Меня? Нет. Тебя, Димон. Он вообще, кажется, видел в тебе гораздо больше потенциала, чем в ком-то ещё. Больше, чем во мне уж точно. Тебе просто надо было меньше шляться по проституткам, бухать и нюхать всякую дрянь по клубам. Может, тогда бы ты и существовал всё ещё по-настоящему.
— А я что – по-твоему, не существую по-настоящему?
— Нет. Ты существуешь лишь призраком в моей башке.
— Но это не значит, что я не существую по-настоящему. Я существую, пока обо мне помнят. Пока обо мне помнишь ты, например. Так что, питерец, ты даже свой город напоследок не посмотришь?
— Уже поздно, я проехал последний перекрёсток, дальше КАД…
Повинуясь призраку Димона, я свернул под мост. Справа от меня тянулся бесконечный бетонный забор с колючей проволокой наверху, за которым высились трубы ТЭЦ, а слева частили опоры моста и валялись старые доски и шины. Такой обычный уродливый пейзаж Купчары… Я развернулся и выехал обратно на Софийскую. Осмотрю и вправду в последний раз – пусть не весь город, на это нет бензина – так хотя бы район, в котором прошли последние годы.
— Слушай, Димон, а мы же с тобой увидимся, да?
— В смысле? Так мы прямо сейчас с тобой видимся.
— Не, я имею в виду, когда я буду… там.
— Что? — поняв наконец вопрос, призрак Димона расхохотался — Ты б, Ярик, кин всяких поменьше смотрел со своей мымрой. Это всё не фильм “Куда приводят мечты”. Нет никакой загробной жизни. Уж тем более такой, в которой мы бы могли встретиться. Не станет тебя – не станет и меня.
— Я есть — упрямо повторил Димон — Ты меня слышишь. И даже порой видишь. Ну хотя это-то как раз можно списать на приколы твоей больной башни. Ты слышишь мой голос, потому что ты его помнишь. Ты помнишь, как я говорил. Ты же не знал до меня вехотку, корики и падзик, да? Ты знал парадную, ну подъезд на крайняк, а мылся исключительно мочалкой и носил кроссовки. Всё это – та часть меня, которая есть в тебе и есть она исключительно в тебе. Ты до того, как узнал меня, никогда не называл булочки в столовой укрепительным. Ты же помнишь, кто тому мастерку с первого участка, Косте, дал погремуху Затылище?
— Вот. Ты даже не задумался, потому что это было с тобой. Это всё я. И этот я существую в тебе.
— Ну ещё Ванька-слесарь тебя таким помнит — добавил я, поняв, о чём толкует призрак Димона.
— Нет, Ярик. Ванька помнит другого меня. Похожего, но другого. А такого – помнишь только ты. Помнишь ту девочку из ПДБ, Дашу?
— Да. А знаешь, кто ещё об этом знал? С кем я обсуждал, как пора бы завязать с походами по бордакам и пьянками, собрать ноги в руки, зубы в яйца и подойти к ней?
— Никто, Ярик. Только ты и знал. Ты был единственным, с кем я это обсуждал. Я это к тому, что не станет тебя – не станет по крайней мере нескольких уникальных воспоминаний обо мне. Они сгинут вместе с тобой. Подумай об этом.
Я свернул на Дунайский проспект и поехал вперёд, стараясь проститься с каждой девятиэтажкой, с каждым бетонным забором, с каждым вагончиком шиномонтажки, ничего не пропустить, потому что чей-то ещё призрак у меня в голове шептал, что это очень важно, или ничего не получится. Кажется, это был призрак Иды.
Начинался новый 2016 год. Где-то в США одна из моих любимых групп Korn корпела в студии над ставшим в итоге моим любимым альбомом The serenity of the suffering, во Франции тогда ещё неизвестная мне прог-метал банда Gojira писала так же мой впоследствии любимый свой альбом Magma. В Москве и Питере снимали второй сезон “Мажора”, а Алекс Хирш и Disney TV Animation доделывали второй сезон так помогавшего мне однажды жить мультсериала “Гравити Фоллз”. Зрители по всему миру ждали третий сезон “Острых козырьков”. Гениальный Винс Гиллиган готовился выпустить второй сезон “Лучше звоните Солу”.
А бездарный я, никогда ещё не видевший настоящего Дуная в разных городах Европы, в том числе в Будапеште и не могущий даже помыслить, что однажды увидит, с пустой башкой катил по Дунайскому проспекту в ржавом “Матизе” и прощался с фонарными столбами и урнами, потому что так велел мне делать призрак в моей голове. А буду ли я по всему этому скучать? Пожалуй, я уже достаточно проехал. Вот проспект Космонавтов. Почему-то я помнил, что работая водителем-доставщиком в пиццерии, первую самостоятельную доставку я сделал именно на Космонавтов, в одну из хрущёвок туда, дальше на север. Димон в моей голове говорил о воспоминаниях, которые умирают вместе с человеком. А кто может нести воспоминания обо мне, такие, которые действительно нести стоит? Ида? Для неё я просто панано, лентло и туебень. Ей я окажу услугу – к ней переедет Мила-Эдуард, они будут каждые выходные ходить в пиццерию пить изысканные коктейли и целоваться, а летом они обязательно поедут на параходике “Таллинн – Хельсинки – Стокгольм” и я себе представил, как Ида стоит на палубе с бокалом красного вина, в свежекупленных ей Милой джинсах из “Массимо Дутти”, новеньких, с иголочки, и тут сзади к ней подходит и обнимает её за талию Мила и говорит:
— Почему же я не встретил тебя раньше?
— Ох, я сама так сожалею, что мы не смогли быть вместе раньше, дорогой… Но ты же понимаешь… У меня жило это панано.
— Хвала небесам, что его больше нет.
— Ох уж хвала. Грешно такое, конечно, говорить, но мусор вынес сам себя. Как же мир стал чище без этого лентла.
И тут они начинают снова целоваться.
Моя мама? Интересно, а она вообще обо мне помнила? Ну, наверное, помнила. Помню, как-то заехав лет пять назад к ней после работы, я услышал, как она, ругая за что-то моего младшего брата, кричала ему в комнате:
— Давай, давай, становись точь-в-точь, как твой долбанный братец!
Ну, теперь мама будет добавлять ещё:
— Пойди, как твой долбанный бездарный братец, сбросся с моста ещё, очисти мир! Тот жил бездарно и кончил бездарно, и ты давай, за ним следом!
Папаша своей новой жене скажет:
— Ярослав с моста сбросился, во дурааак! Я-то ему говорил: бизнес надо делать, а он – с моста!
Как бы там ни было, мир без меня станет гораздо чище. Я свернул с Космонавтов на Звёздную, затем вернувшись по Ленсовета на Дунайский, снова поехал на восток, к Софийской.
— Ярик, если ты действительно хочешь оказать мне услугу – сверни на Витебский и едь по Витебскому до кольцевой —- сказал призрак Иды.
— Не хочу я тебе оказывать никаких услуг. Я хочу хоть раз наконец-то оказать услугу себе.
— Ну как знаешь. Тогда ничего у тебя не получится.
Разумеется, Ида имела и такой важный атрибут хронически неработающей женщины, как увлечение эзотерикой. Дома были карты Таро, руны (один рунический символ был вложен даже зачем-то в мою книжку с автомобильными документами), а ещё ей, как она верила, давали ответы на какие-то вопросы… уж не знаю, кто, духи ли предков, боги какой-нибудь там религии или ещё кто-то. Но обряд выглядел следующим образом: Ида ровно в полночь писала на листке бумаги свой вопрос и варианты ответов на него на бумажках поменьше, клала это всё в тканевый мешочек, и на утро вытаскивала из мешочка якобы правильный ответ. И когда я с огромным трудом пробился на “Тошибу” и позвонил Иде сообщить, что меня взяли, она лишь спокойно сказала:
— Да, знаю. Должны были взять. Мне сказали…
Вот и сейчас я должен был свернуть на Витебский…
В моей голове все призраки устроили такой неимоверный гвалт, что почти въехав на Дунайский путепровод, я резко вывернул руль “Матиза” вправо на съезд. Машина словила снежную колею, и поскользила подобно санкам, не реагируя ни на руль, ни на тормоза, прямо в угол отбойника. О, а может сейчас всё это и кончится? Но отбойника “Матиз” не достиг в полной мере, врезавшись в сугроб. Призраки в голове в этот момент заткнулись, и в моей голове стало так же тихо, как в салоне “Матиза”. Если бы сейчас только была осень, если бы я только быстрее ехал, сокрушённо думал я. Этот угол отбойника прошил бы “Матиз”, прошил бы меня, как нож масло, и остановился бы где-то не доходя спинки заднего сиденья. И всё бы кончилось. Но я сидел, во второй раз после аварии, в очередной раз живой. “Матиз” заглох.
Я вышел из машины и посмотрел, что случилось. Я разбил бампер и решётку радиатора об сугроб, сломались крепления левой фары, а о поребрик погнулся обод диска на колесе. Но, кажется, можно ехать дальше. Я достал из багажника багажный жгут и перетянул всё покорёженное воедино, чтобы не волочилось по дороге. Отойдя на несколько шагов и оглядев свои художества, мне стало вдруг непреодолимо смешно. Я смотрел на изуродованную морду “Матиза”, внезапно поняв, как же мы похожи, как же эта уродливая мелкая машинка теперь похожа на своего владельца. Я хохотал, как не хохотал уже давно – наверное, последний раз мы с Димоном на Кировском заводе так хохотали, когда Димон в красках описывал, как он обожжёт Затылищу усики, как куриную попку, автогеновой горелкой, которой мы грели и догибали углы деталей с его участка… Иногда от смеха меня давили рвотные спазмы. Особенно меня смешила эта левая фара, которая светила теперь куда-то вниз и вбок. Эта конченная машина теперь – один в один конченный я. Мой железный автопортрет.
Наконец, отсмеявшись, я сел в свой ещё сильнее изуродованный “Матиз” и снова выехал на Дунайский. Радиатор, вроде, остался неповреждённым, лишь биение на руле усилилось из-за погнутого диска. Да наплевать, потерплю, недолго осталось…
Наконец, я доехал до Вантового моста и поехал по обочине, пока она не кончилась сужением на мост. Шли новогодние праздники, и машин на кольцевой было мало. Я включил аварийку и заглушил мотор. Достал из кармана айфон Владимира Фёдоровича и открыл заметки.
“Моя жизнь не несла никакого счастья больше никому, так пусть принесёт облегчение хотя бы моя смерть” – написал я. Подумал и добавил: “Скажите Лизе с “Тошибы”, что Стив Скриббл – это был я. Я был в неё влюблён.” Затем ещё подумал и всё стёр. Какая-то пафосная хрень. Зачем ещё Лизу приплетать? Вдруг она ещё будет обвинять себя в том, что что-то не сделала, с кем-то не поговорила, чтобы я удержался на “Тошибе” и может быть всё бы обошлось…
— Как видишь, Ярик, по крайней мере есть один человек, который твоей смерти точно не обрадуется, если узнает — сказал призрак Димона. Я его снова видел. Он полулежал в пассажирском кресле, с пивом, как в те летние дни 2014 года, когда я его отвозил до метро —- Слушай, а что, если ты ей тоже нравишься?
— Вот и я тебе то же самое отвечал, когда ты мне советовал подойти к Даше. А кого ты в итоге заставал каждый раз, проходя мимо, рядом с моей фотографией на цеховой доске с инфой о моей смерти?
— А ведь всего этого могло бы и не быть, подойди я к ней, да? Мог я не пойти в тот сраный клуб и не занюхать ту разбодяженную хрен знает чем соль? Могло ли быть так, что мы бы цивильно сидели в тот вечер в кафе с Таней?
— Тебе не кажется, что ты с этой девочкой с “Тошибы” повторяешь почти точь-в-точь мою историю?
— Не мели хуйню — снова повторил я — Ты был классным, смешным, в конце концов – ты выше меня, ты стройный. А я мелкий, унылый и жирный мешок говна.
— Ну, всё в твоих руках — развёл руками Димон.
— Что? Я могу ещё вырасти на пять сантиметров, ты хочешь сказать?
— Нет. На пять сантиметров ты не вырастешь. Но привести в порядок свои мозги, а потом фигуру – это вполне осуществимо.
— Что, серьёзно из-за этой сорокалетней тётки с мозгами набекрень с моста прыгать? —- сказал папашин призрак и захихикал — Серьёзно? Было бы ещё из-за кого! Надо уходить от неё и бизнес делать!
— Она для меня весь мир. И этого мира больше нет. Не для меня. На хрена мне теперь бизнес твой упал?
— А знаешь, Ярик, что по статистике, при прыжке с высоты девятого этажа очень велик шанс выжить, но остаться при этом калекой? — спросил призрак Иды.
— Ну, мы будем надеяться на лучшее. Хоть раз же мне должно повезти. Не в жизни, так в смерти.
— Тебе-то, неудачнику? Ну иди, иди. Только ты имей в виду, я тебя содержать и судна за тобой выносить потом не буду. Мамаша пусть твоя.
О, всю жизнь, покуда я был знаком с Идой, я постоянно был участником игры в пинг-понг между мамой и ней, когда мне требовалась какая-то помощь и поддержка в чём-то. Я был в этой игре, как мне и полагается, мячиком. “Пусть твоя Ида” – цо-цок! – “Пусть твоя мамаша” – цо-цок! – “Пусть Ида” – цо-цок! – “Пусть мамаша” – цок!. Даже сейчас “пусть твоя мамаша”, хотя мы уже второй год с ней не общались… Я написал в заметки айфона: “Отдай этот телефон Владимиру Фёдоровичу. Мой ноутбук и гитары можешь продать”. Затем, подумав, приписал: “Машину тоже продай. Прости, что покоцал её, вот такой я неудачник”. Я бросил на пассажирское сиденье свои водительские права, ключ от “Матиза”, айфон. Вот, вроде, и всё.
— Идите вы все… — сказал я и вышел из машины с сидящими в ней призраками.
Я дошёл до моста вдоль противошумовой стены, перелез через стальные ограждения и пошёл дальше, на середину. Длина Вантового моста – примерно километр. Не так много, пятьсот метров до середины, но какими же долгими мне казались эти полкилометра! Мост угрожающе качался под редкими грузовиками, которые обдавали меня грязью из-под колёс. Вот закончатся ванты по этой стороне – и там самое место… Я дошёл до середины и глянул вниз через внешние ограждения. Внизу лежал заснеженный лёд Невы, казавшийся почему-то предательски близким. Это не выглядело высотой, прыжок с которой меня убьёт. По крайней мере, точно. А мне нужна была вероятность 100%. Мне нужна была уверенность хоть в чём-то. Меня пугала близость этого заснеженного льда. Или недостаточная его отдалённость. Не знаю. Вроде и выглядит далеко, а как подумаешь прыгнуть – так страшно близко. Интересно, а забраться на более чем стометровый пилон как-то возможно? Кажется, нет… Там никаких лесенок по-моему. Я начал перелезать внешний бортик и вдруг меня шатнуло от проехавшего мимо грузовика. Страх меня огрел будто бы огненным хлыстом. Я перевалился назад через ограждение и неуклюже плюхнулся на грязный асфальт. Чёртов страх… Почему же это так страшно? Можно его как-то отключить, хотя бы на мгновение? Я снова посмотрел вниз. Чего я боюсь больше – секунд предстоящего полёта или остаться потом в живых? Может, что-нибудь отсюда сначала сбросить, посмотреть, как падает? Я осмотрелся. Нужен был камень или палка, что-то такое. Но ничего не было. Ведь я даже не утону, потому что зима и на Неве лёд. А за сколько человек истекает кровью? Мост снова качнулся под проезжающей фурой. От качки я потерял равновесие и упал. Нет, так не пойдёт. Надо одним прыжком… Меня стало снова тошнить. Одним прыжком, ну же! Я взялся двумя руками за холодный металл ограждения, но в момент прыжка очередная фура покачнула мост подо мной, так, что мне показалось, будто весь мост идёт волнами и меня снова стало рвать. Я блевал, стоя на четвереньках, в позе, которая, как мне казалось, лучше всего способствует выходу рвоты. Я стал таким профессионалом блевательного дела, что даже без сухих спазмов обошлось! Интересно, а бывает какой-нибудь блевательный спорт? Думаю, это было бы тем единственным делом во всей этой жизни, в котором я бы мог чего-то достичь. Меня снова накрыло знакомое ощущение очищения.
У меня стал острее слух и фонари, которыми был освещён мост как будто бы ярче загорелись. Я стал резче слышать звуки вокруг себя, но тот импульс, который почти перебросил мои ноги через ограждение моста, пропал. Теперь я не мог даже посмотреть на внешнее ограждение. Я смотрел на редкие проносящиеся мимо меня машины.
— Надо навести порядок в башке —- сказал голос внутри. Это был мой собственный голос, но тот, который я никогда не слышал, когда говорил с кем-то на самом деле. Этот голос был глубже и увереннее того, что был у меня в реальности —- Не надо врать себе: жить всё равно придётся. Весь вопрос только в качестве этой жизни.
Это был тот голос, который не терпел возражений, потому что это был уверенный голос. Он не издевался. Не дразнил. Не рассуждал на посторонние темы. Не терпел глупых вопросов, потому что это был серьёзный голос умного, уверенного в себе, сильного человека. И тем не менее я откуда-то знал, что этот голос на самом деле принадлежит мне.
— Вот и сделай так, чтобы этот же голос слышали и окружающие — добавил он.
Внезапно среди шума машин я услышал противное пиликанье. Это была старая “Нокия”, почему-то оставшаяся в кармане куртки. Я ответил на звонок. На другом конце был Саша, вокалист группы, на репетицию которой я ходил незадолго до Нового года:
— Здорово, Яр, с наступившим тебя! С Новым годом, с новым счастьем!
— Привет, Саш, и тебя с наступившим! Как сам? — я почти кричал, чтобы в шуме вокруг слышать хотя бы себя.
— Да я дома тут. Слушай, мы тут с Лёхой делали сегодня новую демку у меня дома, но тут затык по басу получился, нужна помощь отличного басиста. А у нас же как раз есть теперь ты.
— Да, тебя то есть. Ты же классный басист. А тут нужна классная партия, фанковая, со слэпом, как ты умеешь. Занят?
Да, как бы немного занят, пытаюсь тут прыгнуть с Вантового моста – хотелось ответить мне, но я промолчал.
— Слушай, если есть время – подъезжай ко мне на Ладожскую.
— Блин, я просто не дома сейчас, а бас не с собой.
— Возьмёшь мой бас. Я тут, кстати, как раз холодец сварил, уже готов резать. Холодец любишь?
— Хорошо… Я подъеду, адрес скажи только.
И я съехал с кольцевой и поехал по пустому Питеру в сторону Ладожской – к Сане, который считал меня отличным басистом, ощущая в себе от этого как будто чуть больше жизни… А ещё он был готов был поделиться со мной холодцом. И хотя есть мне совсем не хотелось, но было в этой фразе что-то тёплое, я в этом почувствовал заботу, которую много лет ни от кого не чувствовал…