Глава 8. На птичьем языке.
Я смотрел на медленно переливающиеся на искусственной ёлке огоньки, Ида торопливо красилась в ванной, а сбоку от меня до блевоты радостно гомонил телевизор.
Да, во мне, как, возможно, и в каждом, Новый год переживал различные стадии восприятия. Я помню детство. Помню, как рассказывал стишок Деду Морозу в садике и в первых классах школы, помню радость от подарков под ёлкой, помню ожившую сказку вокруг, особенно в Республике Облаков, как именно в Новый год особенно близко, среди деревьев в лесу, бродил Йети, сбивая с еловых лап снежные шапки, как выходила на охоту Баба-Яга с наступлением зимних сумерек и как я скорее бежал в дом, где была печка, жарко натопленная родителями, сбрасывал с себя валенки и тёплый белорусский пуховик и скорее садился за альбом и фломастеры – рисовать всё, что видел в лесу, пока не забыл.
А в подростковом возрасте, когда оказалось, что никакого Деда Мороза не существует и сказка почему-то не наступает – я демонстративно старался не отмечать Новый год, считая его полным отстоем и выходил из своей комнаты только под самый бой курантов, когда бабушка уже окончательно всю плешь проедала, неизменно одетый в балахон с натянутым на глаза капюшоном, на котором красовался во весь живот Егор Летов за колючей проволокой или в футболке с орущим черепом с ирокезом с надписью the Exploited, а взрослым на их колкости и замечания отвечал раздражённо “Да нормально, блиин, чего вы все от меня хотите? Я вообще хотел ирокез поставить!”. На меня махала руками бабушка – “Ой, только вот ещё на Новый Год твоих начипурённых чубчиков не хватало! Хорошо хоть правда ума хватило гребешок свой не настрополить… А ещё, мальчик, вопрос: одежды поприличней нет?”. Я же, цокнув языком и закатив глаза, отвечал: “Да блин, у меня лака просто нет! А так бы поставил! И чем тебе моя одежда не нравится? Это – панк-рок, это круто!”. Бабушка говорила – “Я не про панрок этот твой, я имела в виду, без вот этих чудиков твоих паталашных ничего не нашлось из одежды?”. Я снова цокал языком (под реплику бабушки “А вот без вот этого плямканья как-то можно?”) и говорил бабушке “Да блин, всё прилично, это ты просто в панк-хардкор не врубаешься!” (“А без блинов как-то можно?”).
Сейчас же я был в том возрасте, когда праздника снова хотелось, пусть даже не такого волшебного, как в детстве. Праздник казался не оживающей сказкой, я уже понимал, что теперь организация праздника – по сути, моя задача, с которой я не мог справиться. Но я очень хотел отвлечься от рутины. И скрёб по засохшим стенкам своей души, пытаясь собрать хотя бы ложку радости. Надеяться на что-то лучшее не было душевных сил, внутри господствовало сосущее чувство безнадёжно просранного уходящего года, а также года до него и года до этих двух. Верить в то, что вот именно этот, наступающий год принесёт что-то иное и лучшее, чем предыдущие мне было не под силу. Верить, что вот теперь я не опоздаю повсюду снова и наконец-то буду В Теме тоже не получалось. Передо мной стоял перенесённый нами с Идой в комнату стол с типичными новогодними угощениями, но я их перед собой не видел. Перед моим мысленным взором в переливающихся огоньках не стояла праздничная красиво наряженная ёлка, а лежали руины моей никчемной жизни. А за руинами простиралось необъятное кладбище. Не все имена на надгробиях этого кладбища принадлежали взаправдашним мертвецам. На большинстве этих могил стояла только одна дата, что-то вроде “осень 2010” или “лето 2011” – время, когда с тем или иным человеком я под давлением Иды переставал общаться. Вот могила Оли Завориной, например. На ней стоит одна из самых ранних дат на этом кладбище – весна 2010. Моя старая подруга школьных времён, с которой мы часто тусовались в общей компании в до-идовские времена. Мы тогда с Идой только начали жить вместе и Оля имела неосторожность позвонить мне спросить, как дела. Ответить я ей не успел, потому что Ида мгновенно выхватила у меня трубку и начала орать: “Слышь, ты, прошмандовка, только попробуй ещё раз сюда позвонить, я тебя, сука ты в ботах, найду, кабину тебе снесу нахуй и ебало тебе расцарапаю на британский флаг!”. И за ней ещё ряд одноклассниц, одногруппниц однокашниц… Интересно, где сейчас Оля? И я представил, как она, всё в той же компании, в которой мы так часто в той, прошлой жизни тусовались в Кипени сейчас с другими девушками суетится, накрывая на стол, а парни спорят, какой включить фильм на DVD – “Один дома”? “Гринч”? “Плохой Санта”? У кого-то накинута на шею мишура, кто-то в шапочке деда Мороза. Чуть слышно по кругу WinAmp на том же компьютере гоняет плейлист из Avril Lavigne, Tokio Hotel, Земфиры, Jane Air и Rammstein из дешёвеньких колонок Genius. Кстати, а Tokio Hotel вообще ещё в моде? Интересно, а помнит ли Оля, что когда-то бывал здесь и такой вот Ярик? Наверняка, нет. Наверное, у неё множество классных друзей, ярких, заводных, харизматичных, прикольных, куда там помнить о таком, как я…
А вот одно из самых свежих надгробий, самая последняя дата перед тем, как кольцо моей личной блокады окончательно и жутко в своей незаметности сомкнулось: Ден. Мой бывший одноклассник, с которым мы чисто случайно пересеклись в колледже в 2013-ом и он был последним, кто пытался меня куда-то звать на тусовки либо втроём с ещё одним нашим общим приятелем, либо на какое-нибудь собрание нашего бывшего класса. Но собираться втроём меня не отпускала Ида, а идти куда-то с классом я не горел желанием и сам – мне было просто стыдно за само своё существо, особенно в присутствии Маши Кошеверовой, в которую я был безответно влюблён в девятом и десятом классах. Вот если бы я мог приехать туда на бодром японце из 90-х с банкой про-спорт и не такой отвратительной жиробасиной, коей я являлся, об этом можно было бы подумать… Хотя подумать? Я превратился в Панано, а Панано за себя думать не может без разрешения Иды. И даже без взаправдашней Иды рядом, свои решения в моей панано-башке продавливал Идин призрак.
Я шёл среди заросших травой могил в своей голове, принадлежавших тем, кто, возможно, ещё жив, но с кем я никогда уже не смогу заговорить. Старался представить себе всех их сейчас, как готовятся к празднику они, все не одиноки, в парах, в компаниях. Но никто, ни один из этих людей, оказавшихся со мной по разные стороны этой незримой переборки бытия, сейчас не вспоминал меня. Даже оба моих родителя. Мой телефон молчал… А вот Идин – не замолкал. Ей постоянно кто-то звонил, поздравлял её с наступающим, и наконец в шквале звонков, на которые Ида отвечала тёплым голосом, время от времени кидая мне из ванной “тебе там привет от…”, я услышал:
— А, ты уже внизу? Набирай на домофоне: звёздочка, ноль, восемь, два. Сработало? Отлично. Шестой этаж.
Как бы сильно я не надеялся, что эта Мила заболеет, что-нибудь себе сломает или на худой конец богатенькие мамочка с папочкой увезут её куда-нибудь в Швейцарию кататься на лыжах – ничего из этого не произошло. Сбывшиеся надежды – это такая же моя слабая сторона, как и всё остальное, что я представлял собой в этой жизни. Нет на свете ничего более лживого, чем надежда. Я всё чаще размышлял, почему я вообще продолжаю влачить дальше своё существование, в котором нет ровным счётом ничего, что дарило бы мне блаженство, радость, счастье или – да плевать мне уже на счастье, в сущности! – хотя бы просто самое маленькое, самое сиюминутное удовольствие. Или хотя бы чтобы в этом существовании был какой-то смысл. Что меня заставляет ежедневно встать на работу, включить пыльный ноутбук, погасить все занесённые кем-то до меня вирусные баннеры со спамом и продолжать холодные рассылки коммерческих предложений, из которых лишь на каждое сотое хотя бы отвечают, пусть и отказом? Надежда, что однажды мне что-то удастся продать. Надежда, что мы сдадим “Финн Флейр” и я получу хотя бы деньги за работу на производстве. А зачем мне нужны деньги? Затем, что тогда я, надеюсь, смогу снять себе хотя бы комнату и уйти от Иды. А почему я не ухожу от Иды прямо сейчас? Потому ли только, что в данный момент мне идти некуда? Наверное, папаша прав: дорога возникает под ногами идущего. Сам я давно никуда не шёл, не было сил, но папаше верил. Нет, дело не в этом. Потому что столь же иррационально надеюсь, что вся эта интрижка её сама собой рассосётся и мы заживём, как прежде – уныло, зато стабильно, как все годы до этого. И мне не надо будет заниматься этим кошмаром – принимать какие-то решения, на которые у меня не было ни малейших внутренних сил, ни мозгов, потому-то их принимали за меня призраки в моей голове – потому что у меня нет своих мозгов. Что можно будет обратно заползти в унылую, сырую, душную нору жизни с Идой, в которой мне ничто не нравилось, но всё зато было таким привычным и понятным – а этот фактор очень сильно держит, особенно таких внутренних стариков, как я. Да, мне порой ужасно не нравилась эта нора – но как же ужасно, когда эта нора вдруг разрушается! Почему же я с таким отчаянием поправляю и удерживаю на себе эти старые куски размокшего ДСП и ржавого профлиста, когда их прямо сейчас разметает злая чёрная буря? Почему я так боюсь её? Потому что это подлое чувство, даже не чувство, а что-то рефлекторное заставляет – надежда. Я хотел избавления от этого всего, смерти, но делал всё для того, чтобы продолжать существовать в той невыносимости и позоре, которые меня сопровождали на каждом шагу моей убогой жизни. Но если абсолютно сухо и бесстрастно рассудить – какие минусы в смерти? Будет ли там измывающаяся надо мной Ида? Будет ли там необходимость пытаться заработать на этой работе или опять, в очередной стотысячный раз искать новую – с большой долей вероятности точно такую же? Будут ли там деньги, которых у меня нет в жизни, из-за чего меня считает уродом собственная жена, а никакая другая девушка даже не взглянет в мою сторону? Нет, нет и ещё раз нет. Там не будет даже призраков, голоса которых ни на секунду не замолкали у меня в голове, из-за чего ни секунды своей жизни я не оставался в покое. Но почему-то я всё равно боялся.
Ещё одной моей несбывшейся надежде побежала открывать дверь Ида – на бегу поправляющая причёску и душащаяся модным и восхитительным парфюмом DKNY. Я с чувством полнейшей обречённости встал и пошёл к двери. Ничего лучшего, чем держать себя с нежеланной мной гостьей вежливо, сухо и так, будто я ничего об истинной природе их с Идой отношений не знаю мне показалось наилучшей тактикой.
— Здравствуйте, я Ярослав, супруг Иды, а вы, девушка, будете, судя по всему… — с подчёркнутой сухой вежливостью я явно переборщил, да так, что, судя по закатанным глазам Иды, замеченным боковым зрением, я только что опять себя выставил клоуном, причём буквально с порога.
Мила была вблизи ещё более худощавой, чем показалась мне тогда у пиццерии. На ней была вязанная кофта с оголёнными плечами, на которых виднелись многочисленные татуировки с драконами и розами. В носу и в верхней губе был пирсинг, а уши были проколоты сверху – видимо, у модных, как она, так принято. Её ассиметричное каре с выбритыми висками было свежепокрашено в рыжий. Она меня коротко оглядела сверху вниз, протянула руку и сказала:
— Я Эдуард. Правильные местоимения, когда ты говоришь обо мне и со мной – “он”, “его”, “ему”. Я себя не идентифицирую женщиной.
— А… Ясно… — на языке вертелся вопрос, лечится ли это и не заразно ли, но я понимал, что со всей моей невтемностью и тупизной лучше не задавать лишних вопросов таким втемным и продвинутым, как Мила. Лучше молчать, так больше возможностей сойти за умного, как говорила мне постоянно Ида после тусовок среди её модных друзей, когда из моего рта постоянно вылетало что-то неумное, несмешное, стыдное и безынтересное.
— Ида, смотри, — Мила-Эдуард достала из рюкзачка (вполне при этом женского) блокнот — вот эта бумага должна сгорать без хлопьев, я уже попробовал дома. Ты приготовила мне что-то, чтобы сжечь записку с желанием, как я просил?
— Да а чего там готовить? Бери любую кастрюлю да и всё.
— А зачем жечь бумагу в кастрюле? — вклинился со своим тупым вопросом в их непонятный диалог я.
Ида тут же закатила глаза, и взяла в рот свою тонкую ментоловую сигарету. Но Мила-Эдуард, неидентифицирующая себя женщиной, терпеливо решила меня просветить. Я стал с благодарностью слушать – со мной разговаривает втемный, модный, актуальный человек, к тому же не идентифицирующий себя тем полом, о котором говорило всё остальное в его наружности – наверняка это очень модно, втемно, актуально. И мне в данном моменте было абсолютно наплевать, что с этим же человеком мне изменяет моя жена. Я просто с благодарностью слушал, как меня просвещают и делают в моей унылой, сырой дыре чуть более приближённым к нахождению В Теме:
— Это нужно, чтобы правильно загадать желание на Новый год: то есть под бой курантов надо успеть написать на бумажке своё самое сокровенное желание на наступающий год, успеть её сжечь и выпить пепел с шампанским. Понимаешь?
— Сложновато, но, кажется, понимаю. И как, сбывается?
— Конечно же сбывается! Ты понимаешь, есть давно установленный научный факт, что при смене года во Вселенной возникает определённая специальная энергия, и через эту энергию Вселенная тебя гораздо яснее слышит, чем в другие дни.
— Ясно — сказал я с благодарностью, по-прежнему не вполне веря тому, что хоть один человек, которого Ида считала интересным, харизматичным и В Теме заговорил с таким ничтожеством, как я. Что-то объяснил такому ничтожеству, как я. Не осмеял, не обдал холодным презрением, а что-то терпеливо объяснил.
Мы сели за стол, Ида начала вертеться вокруг Милы-Эдуарда:
— Вот попробуй этот салат, я его специально для тебя приготовила!
Я ждал, что Ида так же предложит мне что-то, но положив Миле-Эдуарду ложечку салата, Ида села. Наконец, она обратилась ко мне:
Я посмотрел на стол и взял себе ложку оливье – такую же маленькую, как положили Миле-Эдуарду.
— Ой, Ярик — скривилась Ида, глядя в мою тарелку — ты чё это?
— Я, может, похудеть хочу — пробубнил я.
— Ой, похудеть, я тебя умоляю! — хихикнула Ида — Жри давай, не выдумывай! А то пропадёт всё!
Я себе положил ещё ложку крабового салата.
Ида с Милой-Эдуардом себя превосходно чувствовали вдвоём, разговаривали о каких-то личностях из своей очень модной и продвинутой группы во вконтакте:
— А ты видел, что этот придурок Владя написал в ответ ей? Не, ну он реально идиот! Ну какое у него ОКР? Максимум МДП!
— Да я тебе говорил, я со своим психиатром посоветовался и уже две недели я не на фенибуте, так что можно сегодня и прибухнуть.
— Ну ты смотри, главное осторожно.
— Ида, блин, не учи меня! Я знаю свои таблы и уровень их резистентности к алкоголю лучше тебя!
— А ты что, ходишь к психиатру? — снова возник в их диалоге я.
— Что-что? — переспросила меня Мила-Эдуард. Видимо, у меня голос может быть либо смешным и глупым, либо таким тихим, что меня никто даже не слышит.
— А зачем тебе к психиатру ходить?
— Ярик, ну ё-моё, бараньи яйца, тебя не учили, что такие вопросы неприлично вообще-то задавать?
О, меня много чему учила Ида последние пять лет – и в соответствии с этим любой вопрос, любая реплика в общем диалоге, любое слово – всё становилось неприличным, когда вылетало из моего рта. Мой клоунский, размалёванный красной помадой позора в кривую улыбку рот осквернял любую речевую конструкцию. Я постоянно стыдился просто самого своего присутствия в обществе тех, кого Ида считала классным. Я итак старался большую часть времени молчать, но иногда что-то внутри шевелилось, отказываясь быть просто жрущей и бухающей молча в углу жирной тенью. И тогда случалось непоправимое: мой неумный, неактуальный, нехаризматичный, немодный рот открывался и из него вылетала какая-то глупость, пошлость, стыдность или иная неуместность.
— Да нормально всё, — сказала Мила, идентифицирующая себя Эдуардом.
— Простите… — я начал сползать медленно вниз по стулу.
— Я, на самом деле в норме. Просто немного нервозный и ещё у меня РПП небольшое. Ну и изредка депрессии и панички. Я просто после пары эпизодов селфхарма решил сходить к врачу. Вот и всё.
Конечно же, я положительно не знал, что такое РПП, панички и селфхарм, но раз они есть у Милы-Эдуарда — мне тут же отчаянно захотелось эти загадочные РПП, панички и селфхарм себе тоже, потому что они, судя по всему, тоже делают обладателя модным, крутым, харизматичным, интересным и классным, а ещё дают пропуск в Тему. А ещё может быть с паничками, РПП и селфхармом меня, может быть, будет кто-нибудь любить. Просто грустненькое чмо, которым я являлся, не любит никто.
— Ладно, уже пять минут до Нового года — засуетилась Ида — Сейчас схожу тебе за кастрюлей.
— А можно и мне тоже? — спросил я.
— Сходи сам и возьми, я тебе что – официантка? — ответила Ида.
Через несколько минут все кастрюли и зажигалки были принесены. Кончик моей ручки дрожал над пустым листочком в клеточку из блокнотика Милы-Эдуарда. Наконец дискотека 80-х-90-х, всегда в те годы шедшая по ящику в новогоднюю ночь резко оборвалась и экран крупным планом показал куранты на Спасской башне и донеслась знакомая мелодия этих всероссийски знаменитых часов. И тут я резко осознал, что по-настоящему не знаю, что хотеть, что донести Вселенной через специальную определённую энергию, возникающую только в новогоднюю ночь, о наличии которой мне любезно только что поведал человек в Теме.
Я хотел себе не деньги, не власть, не хорошую работу и даже не новенький Додж Челленджер. Я хотел себе другую жизнь. Полностью. Но понимал, что для этого у меня должно было бы быть для начала другое прошлое. Другое детство, с другими родителями, другая школа, тогда, возможно, и сейчас у меня была бы другая жизнь, в которой выносить всё то, что я выношу, не пришлось. У меня был бы другой голос, которым я мог бы убедительно сказать: “со мной так нельзя” – и я бы мог это сказать абсолютно кому угодно: шефу, жене, коллеге. Мой же голос годился лишь для того, чтобы неуклюже извиняться за свою общую жизненную неуклюжесть и, как уничижительно шутила Ида про мои попытки петь, в туалете кричать “занято” мой голос ещё годился. Кажется, куранты пробили уже четвёртый раз, а мой листок оставался пустым. И жена бы у меня была… Жена моей мечты имела фигуру примерно, как Лиза с “Тошибы” – крохотная милая пышечка с приятно округлыми бёдрами и пухлой грудью, но имела такой же крутой антураж, как Мила – с татуировками, пирсингом и какой-нибудь крутой стрижкой. Да и я не выглядел бы, как панано. Я бы тоже был крутым, стройным, классно и стильно одетым. Я бы искромётно шутил, рассказывал бы такие интересные истории, что все присутствующие немедленно бы обращались в слух… Куранты пробили ещё два раза… “Удачи и счастья в новом году” – торопливо накарябал нелепое пожелание я, поджёг листок зажигалкой и бросил в кастрюльку. Листок быстро сгорел, я засыпал пепел в свой бокал шампанского, мы чокнулись, я торопливо выпил и закашлялся под привычное появление на экране Путина.
— Что ты там такое загадал, что аж подавился? — ухмыльнулась Ида.
— Ну там было, на самом деле… — начал я, но Мила-Эдуард меня прервала:
— Ярик, нельзя рассказывать про свои желания, иначе ты прервёшь тот энергетический поток, который только что образовался между тобой и Вселенной!
— Ну… Тогда не буду… — неуклюже завершил я, понуро уставившись в стол.
— Да Ярик, ладно тебе, не будет он! Мне-то скажи, что там? — неуклонно наседала Ида, но тут мне на помощь подоспел её зазвонивший телефон — Подожди щас… О, привет, привет, с Новым годом, с новым счастьем! Мы? Да отлично, вот сидим втроём…
— Пойдём покурим — внезапно предложила мне Мила-Эдуард.
Мы вышли на кухню и закурили. Я тупо уставился в тёмное окно, в котором виднелись светящиеся окна девятиэтажки напротив. Послышались взрывы петард и первые в только что наступившем году отблески фейерверков.
— Слышь, Ярик, а расскажи вообще о себе? —- сказала мне Мила-Эдуард.
— Ну — я затянулся и задумался — мне типа 24 года, я работаю кем-то вроде менеджера по развитию в одной небольшой фирме, мы производим дизайнерскую мебель и торговое оборудование…
— Да блин, я ж тебя не про анкетные данные спрашиваю. Ну я на тебя смотрю – ты вроде нормальный с виду пацан, но тебе бы типа с подачей себя поработать.
— Да мне больше нечего о себе рассказать — сказал я, подумал и добавил —- Ну по диплому я вообще сварщик.
— Да это тоже анкетная инфа, пойми! Неужели ты ничего особенного о себе не можешь рассказать? Чего-то такого, что тебя выделяет из всех? Чё ты как лох какой-то? — Мила меня слегка толкнула локтем.
— Ну типа смотри, я там видел у тебя гитары за диваном, ты играешь?
— Раньше играл, была группа, “крик тормозов”, распалась пару лет назад.
— Ну меня там пригласили незадолго до Нового года в один бэнд на басу поиграть.
— Блин, офигеть, ты умеешь на басу даже?
— Да а чего там уметь? Гитара, барабаны сложнее.
— А я уже давно хотел научиться играть на барабанах и вступить в какую-нибудь группу, это же так круто! А что ты играть будешь в новой команде?
— Да у меня с ними репетиция была только одна до нового года, вроде пробы, ну там типа хардкор, альтернатива, такого плана…
— По крайней мере, меня не выпнули и обещали проинформировать о следующей репе.
— Ну смотри, вот ты вроде классный пацан, ты сварщик, ты басист в хардкор банде, у тебя есть по крайней мере два скилла, которые тебя мега-отличают от других, а ещё это так рили брутал – играть на басу хардкор и варить метал! А когда я попросил тебя самого рассказать о себе – ты начал какую-то анкетную хрень затирать!
Мила-Эдуард стояла ко мне как-то слишком близко. Запах её духов, отчётливо ощутимый на таком расстоянии, как-то не коррелировал с самоидентификацией себя мужчиной. Она затянулась суровым и дорогим красным “Мальборо” и продолжила:
— Ты, конечно, не посчитай меня за пидора, но будь я тёлкой, я бы на тебя рили залип бы. Я, наверное, первый раз такое говорю другому пацану, но ты реально симпотный челик. Я бы, будь у меня твоя внешка и реальный член, тёлок бы перетрахал столько, сколько смог бы!
По контексту, я, конечно, догадывался о значении таких модных, харизматичных и современных слов, как “челик”, “рили”, “залип”, “симпотный”, но всё равно для меня это в тексте звучало, как какой-то незнакомый диалект русского, который, видимо, надо было ещё выучить для того, чтобы стать В Теме. Открылась дверь в комнату, в которой была Ида:
— Эй, ну что вы там? О чём болтаете?
— Мы говорим, как пацан с пацаном и тебя это касаться не должно — отрезала Мила-Эдуард.
— А чё ты агришься? Я нормально же спросила!
— Ты не нормально спросила, ты лезешь в пацанские разговоры!
— Что это за сексизм тут в моём доме? —- вскинулась Ида.
— А ты что – фемка тут дохуя что ли? — скривилась Мила-Эдуард.
— А что если да? — поправив свою превосходно уложенную стрижку в стиле Долорес О’Риордан сказала Ида — А что, если я вообще в радфем уйду?
— Да хватит вам ссориться! — хныкающе запротестовал я.
— Ярик, заткнись! — почти хором сказали обе.
Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и продолжить слушать их ссору уже из комнаты. В телевизоре прыгали какие-то пердуны в павлиньих перьях с кассет моего папаши 80-х годов, говоря по-русски “Спашибааа! Спашиба, Москва!” после каждой песни, приводя в экстаз зрительный зал, над которым висела светящаяся вывеска “Дискотека 80-х Авторадио”. Чтобы как-то убить время, я себе положил какой-то салат и принялся его в себя запихивать. Вообще, кулинария никогда не была слабой стороной Иды, Ида готовила хорошо. А в начале нашего с ней знакомства даже намазанный ей бутерброд для меня ощущался как-то особенно. Салаты на новый год она вообще готовила отлично и я их с огромным удовольствием всегда ел. Но сейчас я с вялым удивлением обнаруживал, что обычно такой замечательный Идин оливье ощущается на вкус, как пенопласт. Я взял ещё кусочек колбасы. С тем же успехом я мог жевать мебельную кромку из ангара на окраине Большевиков.
— Я харассмента тут, бля, не потерплю! — услышал я из кухни Идин выкрик.
Интересно, что значит на языке тех, кто В Теме это слово? Может, что-то типа уже мной сегодня слышанного селфхарма?
— Да где ты, нахуй, тут харассмент увидела, дура ебанутая?! Я тебе просто сказал о личных границах!
— Ты мне сказал не про личные границы, а про “пацанские разговоры”, я запомнила! Это гендерная дискриминация, тебе кто угодно подтвердит!
Я откусил бутерброд с красной икрой, не ощущая никакого вкуса. Так мной любимая красная икра ощущалась во рту, как резина, а свежий багет – как вата. Да, думал я, это ж любимые присказки Иды – “кто угодно”, “все”, “никто”, “ни один человек”, “даже он/она” “любой” или “любая”. Я давно знал, что надо мной Все ржут. Что Ни Одной девушке я не нужен. Даже Стася уже спросила, а почему я не могу Иде оплатить турпоездку по Европе. И Кто Угодно подтвердит, что женщине работать необязательно, и Любой скажет, что мужик, который не может содержать женщину – просто панано. Когда говорила Ида, я видел за её спиной огромную тёмную толпу без лиц неких Всех, которые были во всём согласны со своей предводительницей и лидершей их мнений Идой, которые как в телешоу, по команде на табличке, принимались надо мной ржать и их одобрительный гул говорил, что они во всём согласны с Идой, и так же их свист и вой из-за Идиной спины говорил, что я не прав во всём, что бы я ни говорил и ни думал, если только не повторял Идины слова, конечно. Я был посмешищем не только для Иды, но ещё и для бесчисленной толпы этих безличных Всех, чьё мнение она знала наизусть и которое полностью совпадало с её мнением, а потому – это было единственное на свете правильное мнение.
— Бля, да хули вы, тёлки, вечно начинаете! —- кричала Мила.
Ночь, похоже, предстоит очень долгая, подумал я, налил себе водки и выпил, снова не ощущая никакого вкуса и никакого тепла внутри, которое обычно появляется после глотка. Что со мной такое? И с каких пор я не чувствую вкусов? Всё, чем я питался в обычной жизни – это гречка и варёная курица. Они по определению пустые и пресные, так что сложно сказать… Какая-то старая негритянская группа в телевизоре пела что-то про Багамы. Я постепенно вспомнил, когда последний раз по-настоящему наслаждался едой. Это было на “Тошибе”, ещё летом, когда я только начинал там работать. Мне тогда из-за каких-то своих важных дел не смогла приготовить обед Ида и поэтому я пошёл в столовую и взял обычный комплексный обед: музыкальный суп (так в заводской среде называли гороховый), пюре с чахохбили, стакан сметаны (я верил, что кисломолочные продукты снижают негативное влияние сварки на организм) и укрепительное – мы с Димоном так называли булочки из буфета – фаготтини с малиновой начинкой. И только я тогда умостился за максимально незаметным столиком в углу, как услышал за спиной:
Я тогда обернулся и обомлел. За моей спиной стояла Лиза собственной персоной с подносом в руках.
— А-а-а, э-э-э, ну-у-у-у, э-э-э, да, пожалуйста, с удовольствием, садитесь, Елизавета!
— Зачем так официально? Просто “Лиза” и на “ты”. Ну что, как тебе первые недели тут? — она опёрла свою очаровательную головку на кулачок и взглянула мне в самую душу своими чёрными глазами.
— О, это просто отличный завод, спасибо за возможность здесь работать, — горячо заговорил я, и пробуя на вкус каждую букву её имени добавил — Лиза…
Мы обедали с Лизой за одним столом, болтали почти как приятели, и я ощущал буквально каждым вкусовым рецептором копчёные свиные рёбрышки в гороховом супе, которые, разумеется, в этом простом столовском супе даже мимо не проходили, ощущал сухую аджику и свежую кинзу в чахохбили, которые никто, само собой, туда на самом деле не добавлял. А как прекрасна была сметана из стакана! Я чувствовал вкус чистейших сливок, только что собранных с охлаждённого в деревенском погребе парного молока, прямо из-под коровы. А вкус малинового джема в фаготтини передавал запах летнего луга, на котором рос тот малиновый куст, с которого собрали ягоды для джема в булочку…
Предавшись этому воспоминанию о случайном обеде с Лизой, о её чёрных глазах, веснушках на её очаровательном носике, о каждой складочке на её небрежно выглаженной блузке, я почти не слышал, как на кухне ссорятся на непонятном мне языке две не то лесбиянки, не то феминистки, непонятно кем там себя идентифицирующие, кто их разберёт. И на одной из них я был при этом почему-то был женат.
И тут раздался пронзительный звонок в домофон, мучительно и резко рожая меня из моего трепетного воспоминания о Лизе обратно в реальность, где я не чувствовал больше даже вкусов любимых блюд. Кого, интересно, ещё принесло? – подумал я и чтобы не отвлекать тех двоих от ссоры на их птичьем языке, пошёл открывать дверь, обречённо думая, что чей-то нежданный полуночный визит едва ли сделает эту ночь короче…