Глава 10. Одиннадцать годов назад всё было сном — и только
— Да, именно, — неторопливо проговорил Шэнсян. — Одаривать золотом и красавицами того, кто таит скрытую угрозу, чтобы наслаждениями подорвать его дух и подчинить себе, называется политикой задабривания. Подношение красавицы, способной удовлетворить желания, — одна из форм задабривания. Обычно мы говорим лишь о том, как его величество использует подобную тактику на своих чиновниках, однако её можно применить и к самому императору… Какие отношения более двадцати лет назад связывали моего отца… я имею в виду Чжао-чэнсяна — и тогдашнего императора? Тебе не известно, но мне очевидно, как никому другому. — Он бросил на Би Цюханя странный взгляд, будто оценивал, способен ли тот понять. — Более двадцати лет назад… в одиннадцатый месяц первого года под девизом правления Лунъюань император Тай-цзу умиротворил Янчжоу и положил начало нынешней династии. Той зимой, в снежную ночь Тай-цзу с нынешним императором нанесли визит моему отцу. За распитием вина они разработали стратегию сначала пойти на Южную Тан, затем атаковать Северную Хань. Мой отец помог Тай-цзу заложить основы государства и навести порядок… чем больше заслуг копилось на его счету, чем больше власти сосредотачивалось в его руках, тем скорее ему требовалось сделать выбор…
— Сделать выбор? — не понял Би Цюхань.
— Сделать выбор — будет он приближённым Тай-цзу или же нынешнего императора. — В голосе Шэнсяна не было холода, но от одного лишь зловещего подтекста в его словах у Би Цюханя мороз пробежал по коже. — В ту пору нынешний император, конечно, ещё не был им, но когда в пятом месяце Тай-цзу повёл войска против Ли Юня в Лучжоу, он был назначен командующим дворцового гарнизона и остался охранять Кайфэн. Любой проницательный человек ясно видел, что братья Чжао сосредоточили всю власть в своих руках, и если они не едины помыслами, придётся выбирать… И мой отец решил поддержать Тай-цзу. Понимаешь, Сяо Би?
— Я из цзянху, откуда мне знать столько о странных делах императорского двора! — сдавленно отозвался он.
— В этом деле нет ничего странного. Если бы мой отец не сделал выбор, неужто после утверждения порядка в Поднебесной братья Чжао поделили бы её с ним на три части? — всё так же неспешно продолжал Шэнсян. — Это было невозможно, не определись он с союзником, врагами стали бы оба. Мой отец решил поддержать Тай-цзу и поэтому… ответил подношением красавицы. Во-первых, так он выражал свою верность, во-вторых, если бы император в самом деле потерял голову от женских прелестей… отец тоже обрёл бы дополнительное преимущество при дворе. Просто он совершил ошибку, избрав мою мать.
Значит, так Сяоцзи стала любовницей Тай-цзу? Би Цюхань никогда бы не подумал, что жизнь подобной женщины переплетена со столькими поразительными и пугающими событиями.
— Более двадцати лет назад… Тогда Сяоцзи в самом деле по случайности оказалась в Кайфэне, и благодаря несравненной красоте её и правда легко мог выбрать твой отец.
— Не по случайности, — бледно улыбнулся Шэнсян. — Моя мать… пришла мстить. Она хотела убить императора Тай-цзу. В первый год правления Сяньдэ Поздней Чжоу Северная Хань, объединившись с войсками Ляо, пошла в наступление. Император Ши-цзун(1) лично повёл войска в поход и в Гаопине разбил их союзную армию. Тай-цзу тогда за боевые заслуги получил высший военный чин в дворцовой охране — он сразил отца моей матери, моего деда, который был прославленным генералом Северной Хань. — Он слабо выдохнул. — Моя мать хотела отравить Тай-цзу, а мой отец… Чжао Пу хотел задобрить Тай-цзу. Поэтому в тот полдень он привёл императора к заранее намеченному постоялому двору, где находилась дева несравненной красоты, а моя мать намеренно навлекла на себя неприятности, чтобы привлечь высочайшее внимание… Возможно, они не сговаривались, но случилось то, что случилось… Вот и всё. — Чжао Пу не всё рассказал сыну, но Шэнсян всегда прекрасно понимал его.
— И это… всё? — Би Цюхань сделал глубокий вдох. — А потом император Тай-цзу и правда влюбился в твою мать и из ревности тайно убил всех её прежних любовников. Он и есть настоящий убийца!
— Страсть и желание единолично чем-то обладать присущи каждому, но для того, кто редко проявляет истинные чувства, они, возможно, особенно сильны, — со слабой усмешкой повторил свои же слова Шэнсян. — Для того, кто всю жизнь провёл в сражениях, просто любить, возможно, непозволительная роскошь. Когда Тай-цзу только взошёл на престол, военная смута ещё не окончилась, и свою любовь он выражал несколько варварски.
— Он ведь твой отец, неужели тебе ничуть… ни капли… — От таких речей у Би Цюханя снова пробежал холодок по спине. — Ни капли не горько?
Шэнсян улыбнулся и посмотрел на него, наклонив голову набок.
— Не так-то просто заставить Сяо Би произнести столь сильное и волнующее слово. — Он моргнул. — Мне было горько, это правда, но потом я смирился.
— Шэнсян… — Би Цюхань забормотал себе под нос: — Правду… я… — Он глубоко вдохнул и решился. — Я должен рассказать правду всей Поднебесной!
— Сяо Би! — Шэнсян резко распахнул глаза. — Ты не можешь! — И принялся растолковывать: — В день, когда уехал из дома, я уже знал, что вина падёт на меня. Пусть даже они и не желали моего появления на свет, но если никто не возьмёт на себя ответственность за свершённое, эта история никогда не закончится! Не думай, что ты несправедливо обидел меня и Чжао Пу! Ты слишком наивен, Сяо Би, неужели и правда решил… что я покинул резиденцию чэнсяна лишь ради того, чтобы всё скрыть? Будь так, я бы давно сжёг мешочек для благовоний и не стал рвать письмо у всех на глазах!
От его слов у Би Цюханя все волоски на теле встали дыбом! Резко изменившись в лице он отшатнулся на три шага назад и потрясённо уставился на Шэнсяна.
— Ты нарочно ввёл всех в заблуждение, нарочно заставил меня подозревать чэнсяна! А потом взял вину на себя! Почему? Ради чего? Неужели за двадцать с лишним лет тебе ни разу не казалось, что мир к тебе несправедлив? И ты всё ещё хочешь пожертвовать собой ради удовлетворения тех, кто поступил вздорно и недостойно?
— Это нужно как-то прекратить! Сяо Би… пусть я часто называл тебя дурачком, на самом деле ты ведь совсем не глуп. Неужели правда не понимаешь… Тай-цзу больше всего страшило, что династия ни на чём не основана! Всякий правитель-начинатель династии опасается, что не произойдёт чудес, свидетельствующих, что он выполняет волю Неба, что ему судьбой предначертано стать императором! — В голосе Шэнсяна послышалось некоторое волнение. — Разве стерпит нынешний император, что тайны его предшественника станут известны всему миру, а императорский дом будет опозорен? Вдобавок, моя мать была дочерью военачальника Северной Хань, если раскроется, что она пыталась, но не сумела тайно убить правителя Великой Сун, осмелишься ли ты поручиться, что подданные павшей Северной Хань станут довольствоваться своим жребием и не устрашатся той же участи? Откуда тебе знать, не поднимет ли восстание Ли Линъянь, если узнает, что в смерти его отца виновен императорский двор? Сяо Би, Сяо Би, я знаю, ты человек честный и не терпишь несправедливости по отношению к другим, но с этим делом шутки плохи. Если кто-то узнает о нём, навлечёт на себя казнь всей семьи, если впутает других — вспыхнет война и начнутся бедствия, и речь пойдёт не только о человеческих жизнях, но и увеличении налогов на содержание армии… — Он вонзил пальцы в дерево, кора с треском лопнула, и по стволу медленно заструилась кровь, производя жуткое зрелище. — Достаточно, чтобы задушить простой народ. Сяо Би, ты куда больший герой, чем я. Мне не нравится болтать о реках и горах, народе, верности правителю и любви к родине, но это страна, в которую всю душу вложил мой отец, что растил меня больше двадцати лет, ради которой умер Жун-Жун, за которую сражался Цзэнин, которую столько лет в зале суда защищал Юй Сю! И даже… император этой страны всегда был добр ко мне… Мне всё равно, убил ли он моего родного отца! — выкрикнул он и растерянно уставился на землю перед сапогами Би Цюханя. — Мне всё равно, хорошие они люди или плохие, я просто… не хочу, чтобы они тревожились из-за трудностей.
Шэнсян… Отчего-то, пока Би Цюхань слушал, у него защипало в носу и глазах.
— Какой же ты упрямец, Шэнсян, пусть даже и необычайно умный… — хрипло проговорил он. — Но как ты можешь обрекать себя на погибель? Ты обманом заставил меня поверить, что в убийстве виновен Чжао Пу, вынудил меня схватить тебя за горло, а теперь хочешь, чтобы тебя убили за преступления родного отца, который, подчинив Поднебесную, ни во что не ставил человеческую жизнь? Я… Я… — В душе у него всё смешалось. — Как я могу спокойно смотреть…
— Если виновник не император, значит, двор Великой Сун не считает человеческую жизнь ничтожной былинкой… значит, государь не предаётся пьянству и разврату… — Шэнсян постепенно выровнял дыхание. — Это очень-очень важно, очень важно для «государства», которым они так дорожат. Ты, Сяо Би, можешь называть это обманом, чтобы люди верили в доброту императора. Но наша страна всё ещё противостоит войскам Ляо, и если боевой дух пошатнётся… — В оцепенении глядя на землю, он прошептал: — Что мы, те, кто наслаждается миром и благополучием, сможем предложить в утешение отважным воинам, напрасно погибшим на передовой?
Би Цюхань вздрогнул всем телом: отважные воины, напрасно погибшие на передовой! Он не умел мыслить так широко, не мог, как Шэнсян, в мгновение ока охватить всю картину.
— Ш-шэнсян… неужели ты решил ради этого заплатить жизнью? — вскричал он, мертвенно-бледный, с ужасом и отчаянием на лице.
— Да нет… — медленно промолвил Шэнсян. — Я лишь предпочёл бы такой исход… Я доверил отца… я имею в виду Чжао-чэнсяна, на попечение Жун-жуну. Будет лучше всего, если дело удастся разрешить тем, чтобы сын расплатился за долги отца. Если не получится… — Казалось, он пал духом. — Если не получится… придётся мне… совершить убийство.
Сердце ухнуло в груди, Би Цюхань недоверчиво посмотрел на него.
Привычная улыбка исчезла с лица Шэнсяна, он оперся о дерево, прикрыв глаза.
— Кто хочет из мести убить моего отца, пусть сначала убьёт меня… Будь то Ли Линъянь, Лэн Чжоюй, Тан Тяньшу, даже А-Нань — если они четверо не пожелают принять в оплату долга мою жизнь… — Он медленно открыл глаза, взгляд был кристально ясным, лишённым радости и гнева. — Тогда… погибнут вместе со мной.
Би Цюхань неожиданно схватил его за плечи с ужасом, смешанным со злостью.
— Ты… К чему так обрывать свою жизнь? Неужели мы не сможем остановить Ли Линъяня и покончить с этим? Почему ты решился на такое?
— Прежде я надеялся остановить его и побыстрее покончить с этим. — Шэнсян улыбнулся светло и безмятежно. — Но теперь так не получится. Сяо Би, не ты ведь предположил, что виновник — Чжао-чэнсян? Я не хотел, чтобы это дело вечно расследовали, поэтому заранее подготовил разгадку, и похоже, кто-то не слишком сообразительный её отыскал. — Он тихо смотрел во мрак осеннего ночного леса. — Поэтому, возможно…
— Я непременно расскажу всей Поднебесной! — сурово объявил Би Цюхань. — Я не допущу, чтобы кто-то пострадал несправедливо! И уж тем более не допущу, чтобы ты нашёл общую смерть с остальными! Правда есть правда, пусть даже ты утаишь её от всех в Поднебесной, разве не зло для народа подобный правитель Великой Сун, распутный и безжалостный, что косит людей, как коноплю? И ради него ты хочешь пожертвовать собой? Оно того не стоит!
— Не ради Тай-цзу, а ради Жун-Жуна, ради отца, ради его величества… Я лишь не желаю, чтобы те, кто любит меня, оказались в тяжёлой ситуации, все они очень разные и по разным причинам отдавали все силы Великой Сун, и ради тех, кто не щадил себя, я готов на всё — только и всего. — Шэнсян тяжело вздохнул и пробормотал себе под нос: — Как сказал Жун-Жун, я не спаситель, а просто… очень себялюбивый человек.
— Великой Сун управляет несправедливый тиран…
— Би Цюхань! — оборвал его Шэнсян. — Кого называют просвещённым государем? Ли Юй из Южной Тан был кроток нравом, никогда не убивал, отличался порядочностью и утончённостью, добротой к людям. Был ли он мудрым правителем? Тот, кто держит в руках власть, не может обладать всеми добродетелями, мудрый он или невежественный — судить народу. Ты больше моего дорог исходил. Вот и скажи, в глазах простых людей два императора нынешней династии — мудрые государи или несправедливые тираны? — раздельно спросил он.
Би Цюхань прикусил язык. Пусть даже Тай-цзу и Тай-цзуна не восхваляли наперебой, как просвещённых правителей древности, однако никто не называл их «несправедливыми тиранами». С воцарением Великой Сун прекратилась столетняя военная смута, народ получил спокойствие и уменьшение налогов, и благодарность перевешивала недовольство.
— Сяо Би, ты совсем не разбираешься в делах государственных… и уже это… смертельно опасно. — Шэнсян бледно улыбнулся. — Нельзя раскрывать правду, иначе будешь сожалеть.
— Неужели ты ради этого жил более двадцати лет? — холодно усмехнулся Би Цюхань. — И родился лишь для того, чтобы своей жизнью расплатиться за преступления родителей?
— Знаешь, перед моим отъездом отец спросил меня: «Шэнсян, тебе не кажется, что у тебя несчастная судьба?» — Его улыбка стала почти бесцветной. — А я сказал, что он шутит, ни у кого не было жизни счастливее, чем у меня, поэтому даже если я умру, сожалеть мне не о чем.
Широко раскрытыми глазами Би Цюхань уставился сквозь густой мрак ночи на прислонившийся к дереву силуэт, словно никогда не знал его, и в то же время — будто долго смотрел на него и наконец разглядел его суть.
— Я должен рассказать всей Поднебесной, — отчеканил он.
* Налань Синдэ (Цин) «Ночь на исходе во дворе семейства Се»
(на мелодию Цайсанцзы)
Уж ласточки на перекладинах резных мостятся —
Ночь на исходе во дворе семейства Се.
Ползёт луны свет серебристый по стене,
Витают в воздухе цветов неясных ароматы.
Увы, как пара уток-мандаринок разлучённых,
Лишь тень воспоминаний прежняя любовь.
Пролился дождь, прохладой воздух напоён,
Одиннадцать годов назад всё было сном — и только.
(1) Ши-цзун — имеется в виду Чай Жун (921—959), второй император династии Поздняя Чжоу, годы правления — 954—959.