Глава 7. Кто душа моя родная? Часть 2
— Знаешь, Жун-Жун, иногда от тебя просто жуть берёт, — вздохнул Шэнсян и устало расслабился в кресле. — Если ты о любом деле способен строить такие «предположения», мне кажется, спокойно можешь ставить лоток на улице и предсказывать судьбу — ручаюсь, озолотишься.
Жун Инь впился в него острым и мрачным взглядом.
— Чжао-чэнсян узнал, что расследование Би Цюханя касается личной жизни покойного императора, а раз в деле замешаны секреты императорской семьи, неизбежно полетят головы. Поэтому он велел тебе присмотреть за ним, так?
По лицу Шэнсяна скользнула мимолётная мягкая улыбка.
Жун Инь изогнул бровь, а Шэнсян уже продолжал говорить.
— Сяоцзи — моя мать, бывшая возлюбленная моего нынешнего отца и бывшая возлюбленная его величества. Не догадался бы, да, Жун-Жун? — Он засмеялся, глядя, как выражение лица друга слегка дрогнуло. — А ещё она убийца из Северной Хань и удивительно похожа на жену Цзэнина, представляешь?
Тут Жунь Инь совсем переменился в лице. Много лет прослужив во дворце, он прекрасно понимал, как высоки ставки в таком деле! Как императорского сына, Шэнсяна легко могут впутать в борьбу за власть, а если Сяоцзи была подосланной убийцей, дело ещё и касается мятежников и предателей. Это две самых насущных и серьёзных проблемы для императорского дома, даже за одну из них не расплатишься, будь у тебя хоть десять тысяч голов, а раз идут вместе, то никакими увещеваниями не выйдет воззвать сына Неба к справедливости и ждать от него пощады не стоит. Он боялся не Тай-цзуна, не знати, а лишь того, что Шэнсян оказался в самой гуще событий, где греховные чувства и власть сплелись в тугой узел, и любая неосторожность грозит ему гибелью. Пусть Тай-цзун души в нём не чает, но как знать, не по причине ли прежних чувств к Сяоцзи? Как только правда раскроется, он первым же делом прикажет казнить Шэнсяна, чтобы сохранить честь династии! Би Цюхань, расследуя запутанное дело Сяоцзи из-за Ли Линъяня, прямо-таки ходит по тонкому льду — если он случайно докопается до правды, все посвящённые обречены на смерть. Император ни за что не допустит, чтобы такой скандал вышел наружу, не говоря уже о том, что замешанные в нём остатки Северной Хань — давняя тревога на его сердце.
— Раз уж теперь ты знаешь, то если умрёшь, вполне возможно, что вместе со мной. — Шэнсян с улыбкой вытащил из струящегося рукава своего девичьего наряда веер с золотой каймой, раскрыл и сложил его несколько раз. — Пусть мы рождены не в один год, месяц и день, зато умрём в один год, месяц и день…
— Шэнсян, — понизив голос, перебил его Жун Инь, — ты думаешь…
— Думаю, возможно, — не дал ему договорить Шэнсян, и в этот миг его прекрасные глаза не улыбались. — Жун-Жун, ты ведь лучше меня знаком с тем, как ведут войны, как можешь не понимать… Сколько усилий и войск истратили два императора нашей страны, сколько народных сил истощили, чтобы захватить земли Северной Хань к востоку от Хуанхэ? Сюэ Хуагуан написал в своём докладе: «Дабы срубить дерево, сначала убирают ветки и листья, а затем выкорчёвывают пень». Наша страна десятилетиями переселяла народ с восточного берега Хуанхэ на Срединную равнину, пока три года назад в одиннадцати областях Северной Хань не осталось всего тридцать пять тысяч пятьсот двадцать человек, и тогда император лично повёл войска, чтобы захватить земли к востоку от Хуанхэ. Дабы не допустить возрождения Северной Хань, его величество даже отдал приказ разрушить город Тайюань, а всех оставшихся жителей расселить по внутренним землям Срединной равнины… Войсками, расположенными к северу от Хуанхэ, командовал генерал Пань. Чтобы предотвратить мятеж местных сторонников Северной Хань, Пань Мэй согнал народ во внутренние территории страны, и двадцать-тридцать тысяч цин(1) плодородных земель в Цичжоу, Дайчжоу, Нинхуа и Хошань пришли в запустение и стали совершенно безлюдными. К тому же, поскольку шестнадцать областей от Ючжоу до Юньчжоу захвачены Ляо, а на севере у нас нет естественных преград, на прежних землях Северной Хань прорыли водоёмы, чтобы сдержать наступление конницы киданей, и уничтожили ещё невесть сколько пахотных угодий. — Он покачал головой. — Жун-Жун, я ведь не такой, как ты, мне не нравится заниматься делами государственной важности и служить народу… Я всего лишь маленький человек, а не благородный муж. Просто я понимаю, что раз уж император ради земель Северной Хань отдал приказ разрушить Тайюань, переселить несметное множество людей и затопить плодородные поля, не страшась вызвать народный гнев… то убить нескольких человек из цзянху, вероятно, связанных с недобитыми мятежниками из Северной Хань, для него пустяковое дело. Он хочет укрепить страну, и я считаю, в этом нет ничего плохого. — Последнее предложение он произнёс философски, в его глазах, похожих на цветное стекло, не было ни радости, ни злости.
Это был… отрешённый взгляд. Ни Би Цюхань, ни Нань Гэ, ни даже Чжао Пу не могли понять его, но Жун Инь понимал, в его взгляде — покой обречённости.
— Поэтому ты не можешь помочь Би Цюханю в расследовании, только схватить негодяя. — Жун Инь приподнял уголок рта в бледной усмешке. — Но ради чего? Такие мучения ради того, чтобы… спасти «героев», стоящих на краю огненной ямы, от пучины бедствий? Шэнсян, я всегда был уверен, что ты человек бесстрастный.
Тот на миг обомлел и неожиданно рассмеялся.
— Как ты можешь так говорить? Я вообще-то считаю себя очень нежным и любящим, добрым и милым.
— Я ведь знаю, что ты не спаситель, — заметил Жун Инь, не сводя с него пристального взгляда.
Шэнсян снова замер и на сей раз посмотрел другу в глаза, а потом вздохнул.
— Никакой я не спаситель, и во мне уж точно ни капли величия. — Он медленно опустил взгляд на пол, а затем перевёл на дверь. — Я просто… не хочу, чтобы у отца болело сердце, — тихо признал он. — И… я не хочу, чтобы его величество печалился… не хочу огорчать тех, кто любит меня, вот и всё.
Ох, Шэнсян… Бледная улыбка Жун Иня потеплела.
— Вот теперь я узнаю тебя. Ты полон чувств, но не подвластен им.
Губы Шэнсяна тоже тронула лёгкая улыбка, безмятежная и спокойная, без тени страха.
— Я не способен любить весь народ Поднебесной.
— Ты защищаешь тех, кто любит тебя. Поэтому ты полон чувств и, тем не менее, неподвластен им. Ты дорожишь ими, но не обязательно поддаёшься им… В этом и есть высшая степень твоего бесстрастия.
От его слов глаза Шэнсяна снова блеснули цветным стеклом.
— М-м… — улыбнулся он, ничего не опровергнув, но и не подтвердив.
— Шэнсян, ох, Шэнсян. — Жун Инь редко говорил так. — Смиренно полагаешься на судьбу, умеешь радоваться в любых обстоятельствах, не требуешь ничего для себя и не привязываешься к миру, — пробормотал он. — Ах, Шэнсян, неужели ты собираешься стать буддой?
— Бодхисаттвы мне не по душе, — медленно моргнул он.
— Тогда к чему тебе постигать суть жизни? — Друг посмотрел ему прямо в глаза. — Тебе не кажется, что понимание того, как всё устроено в мире, сулит лишь страдания?
Взгляд Шэнсяна стал особенно отрешённым.
— Если ты сможешь, подобно всем людям, громко плакать и смеяться, радоваться и горевать, тогда и освободишься от пут мирской суеты. Шэнсян, ты слишком умён… — медленно проговорил Жун Инь.
На сей раз улыбка Шэнсяна наполнилась радостью.
— Ах, Жун-Жун, да разве ты сам способен искренне смеяться и плакать, как другие люди? — Он надул губы, ожидая ответа.
— Нет, — помолчав, признал тот.
— Вот поэтому мы с тобой не сомневаемся в своей правоте и насмерть стоим за свою честь… — пробормотал Шэнсян. — Не волнуйся, Жун-Жун. Я… не стану терзаться и… постараюсь не причинить страданий тем, кто любит меня.
Жун Инь испытующе посмотрел на него. Он не до конца понимал Шэнсяна, но, возможно, больше всех в мире приблизился к его пониманию. Его друг… необыкновенный человек. Душа Шэнсяна обладает удивительным свойством: он видит людей насквозь, однако другим не дано постичь его душу и образовать с ней неразрывную связь. Его мысли часто витают в недостижимых высях и превосходят пределы, доступные пониманию обычного человека. Такой уровень сознания обрекает на крайнее одиночество, поэтому у Шэнсяна… нет родственной души.
— Ты решил скрыть историю своей матери ради Чжао-чэнсяна и его величества. Но ты не задумывался, что нынешний император убил твоего родного отца? — помолчав, серьёзно спросил Жун Инь.
— А-Нань как-то сказал, что не желает жить ради мёртвых, — улыбнулся Шэнсян. — Император Тай-цзу и моя мать давно в могиле. Я не стану сокрушаться из-за покойных, просто не хочу, чтобы страдали живые. Если я способен не допустить этого, то приложу все силы, только и всего.
Произнося слова «я не стану сокрушаться из-за покойных», он улыбнулся так просто, будто распустился цветок софоры. Его улыбка редко бывала столь скромной, потому сейчас казалась особенно смиренной. Жун Инь долго разглядывал его и лишь затем спокойно проговорил:
— Мы не сомневаемся в своей правоте и насмерть стоим за свою честь… Как и ожидалось от Шэнсяна. — Он вдруг повернулся спиной. — Притворюсь, будто ничего не знаю о Сяоцзи, а что до Ли Линъяня — я не собирался обращать на него внимания, но если могу помочь тебе, сделаю всё, что в моих силах.
— Расскажешь Чурбану Юю? — спросил Шэнсян. — Если он узнает, тоже умрёт с нами в один год, месяц и день.
— Даже если не скажешь, неужто он не догадается? — помолчав, мрачно ответил Жун Инь. — Не забывай, что он не хуже меня умеет строить предположения.
— Тогда милости прошу умереть вместе со мной, — хихикнул Шэнсян. — До чего Ли Линъянь невезучий, такую неприятность на себя обрушил. А! — неожиданно воскликнул он. — А где твоя жена? То-то мне показалось, будто чего-то не хватает. Где твоя прекрасная жена?
— Всё так же любишь дурака валять… — нахмурился Жун Инь. — Она отправилась в Кайфэн к Мэйнян. Сейчас беспорядки, чем громче слава Юй Сю, тем больше у него врагов, поэтому она хочет узнать, может ли Мэйнян оставить «Зал сотни персиков». Однако надежда невелика.
— Ха-ха-ха, по правде говоря, меня раздражают эти ваши жёны, — просиял Шэнсян. — Лучше без них, мы, братья, будем скитаться по цзянху, уничтожим тёмное учение, убьём злодея Ли Линъяня, и наша добрая слава будет греметь в веках, нас будут воспевать тысячелетиями — ну разве не восхитительно?
Жун Инь отвернулся, пропуская мимо ушей его вздорные речи.
— Сколько ещё ты собираешься ходить в этой одежде?
— Немедленно переоденусь, его превосходительство Жун отдал приказ, как простолюдин посмеет не повиноваться…
За чайной комнатой, в зале обители Удана.
Би Цюхань вкратце объяснил, почему они переоделись женщинами, а когда упомянул, что их спас Юй Цуйвэй, на лицах слушателей отразилось сомнение, и если бы герой Би не прославился как человек осмотрительный и строго соблюдающий приличия, вряд ли смог бы завоевать их доверие.
— Кем та барышня приходится Седому герою? — спросил Медноголовый монах. — Я ведь решил было, что она ведьма из подручных проклятого Ли, а она — подруга «Седовласого»? Или невеста героя Би?
— Это не женщина, — неловко выдавил Би Цюхань.
— А? — вытаращили глаза слушатели. — Не женщина? Такая очаровательная и прелестная бойкая служаночка — не девушка?
— Он нарядился девушкой шутки ради, — криво усмехнулся Би Цюхань. — Его зовут Шэнсян, он молодой господин из богатой и влиятельной семьи. Услышал, что в цзянху весело, поэтому отправился расширить кругозор. — Он не знал, какое ещё подыскать объяснение многочисленным причудам Шэнсяна.
— В цзянху весело? — непонимающе пробормотал Медноголовый монах. — Весело? — Он повернулся к даочжану Цинхэ. — Мы несколько десятков лет тут крутимся, почто не заметили никакого веселья? У тебя, даос, знаний поболе моего, объясни мне.
Даочжан Цинхэ лишь горько улыбнулся, поглаживая бороду — что и говорить, такая мысль могла прийти в голову только отпрыску богатой семьи, не знающему горестей цзянху.
В этот момент из комнаты вышел Юй Сю. Поскольку Би Цюхань был с ним знаком, то поприветствовал его жестом.
Тот кивнул, но ничего не сказал.
— А где Шэнсян? — на сей раз заговорил Ваньюй Юэдань.
Юй Сю снова кивнул, опять-таки молча.
Все растерянно переглянулись, не понимая, что означает этот кивок, но Юй Сю уже ушёл, как будто и не проходил мимо них.
Однако Ваньюй Юэдань слегка улыбнулся, медленно нащупал на столе чашку с чаем и отпил глоточек, всем видом излучая удовлетворение и непринуждённость.
(1) Цин — мера площади около 6,667 га, или 66,670 кв. метров.