Глава 25. Кошмар в императорском городе. Часть 3
Дуаньму Цуй проспала до позднего утра.
Быть может, оттого, что постель во дворце была особенно мягкой и удобной, пробудившись утром, она не пожелала вставать, а перевернулась на другой бок, снова заснула и увидела удивительный сон: ей приснилось, как ханьский У-ди, спрятав руки в рукава, бродит вокруг бронзовой статуи бессмертного на террасе Сбора росы.
Ханьский У-ди, можно сказать, стоял первым в ряду правителей, стремившихся достичь бессмертия. Поверив заверениям алхимиков, он считал, что употребление в пищу смеси упавшей с небес благодатной росы с растёртым в порошок нефритом дарует вечную жизнь, потому возвёл во дворце Построения порядка террасу, а на ней поставил бронзовую статую коленопреклоненного бессмертного, держащего в руках блюдо для сбора благодатной росы. В то время Ян Цзянь забрал Дуаньму Цуй ненадолго пожить в небесных чертогах. Каждый день маясь от скуки и безделья, она находила удовольствие в подглядывании за миром смертных и больше всего любила лежать на краю Нефритового омута в один чи, наблюдая за разнообразием человеческих жизней. Водоём этот, как следовало из названия, имел правильную четырёхугольную форму, длиной и шириной в один чи, казался совершенно бездонным, и вода в нём напоминала зелёный нефрит. Чтобы заглянуть в мир смертных, требовалось прочесть заклинание, во время чего крошечный омут подёргивался лёгкой дымкой, в нём завихрялись течения и поднимались высокие волны, а немного погодя водная гладь вновь становилась чистой, отражая несметное множество людских дел столь же отчётливо, будто зеркало — так ясно, что их можно было коснуться рукой. Проще говоря, почти как просмотр телевизора с множеством каналов на выбор — и Дуаньму Цуй полюбился сериал с императорским дворцом, про ханьского У-ди в поисках бессмертия.
Чаще всего она как раз смотрела на бронзового бессмертного, что каждый день собирал благодатную росу, а когда наполнялась крошечная чаша, караулившие придворные слуги, будто бесценное сокровище, поспешно смешивали её в надлежащих дозах с нефритовым порошком и подносили Лю Чэ. Дуаньму Цуй обожала смотреть, как Лю Чэ принимал снадобье, лицо его, полное довольства и гордости, поистине приводило её в восторг. Несколько раз, когда Ян Цзянь проходил мимо, она ещё и спрашивала его:
— Этот император что, на голову болен?
Ян Цзянь устремлял на неё пристальный взгляд.
— Ничком лежишь, в тебе ни крупицы манер небожительницы не осталось?
— Дагэ, а давай я плюну ему в блюдо, всё ж таки слюна бессмертной.
Ян Цзянь бесцеремонно поднял её и поставил на ноги.
— Ещё раз так ляжешь, быстро отправлю в Инчжоу.
Один говорил о востоке, другая — о западе, будто утка с курицей, они не понимали друг друга.
Потерев голову, Дуаньму Цуй зевнула, поднялась с кровати и накинула одежду. Действительно, в Ханьском дворце происходило немало такого, что казалось ей новым и необычным — вот только почему ей ни с того ни с сего приснился Лю Чэ?
Когда она полусонно открыла двери, её тут же поприветствовали ожидавшие снаружи дворцовые служанки, вскоре ей принесли медный таз с водой для умывания и шёлковое полотенце, помогли сменить одежду и сделать причёску. Только она привела себя в порядок, Иньчжу, приближённая служанка вдовствующей императрицы, велела подать завтрак и накрыть на стол.
Время близилось к полдню, а ей, несмотря на это, даже завтрак приготовили. Иньчжу взмахом руки отослала посторонних и лично наполнила ей пиалу жидкой кашей из рассыпчатого риса высшего сорта.
— Пока барышня Дуаньму сладко спала, приходил его превосходительство Чжань, — пряча улыбку, сообщила она.
— Чжань Чжао? — удивилась Дуаньму Цуй. — Зачем он приходил?
— Разумеется, к вам, — подразнила Иньчжу, — уж явно не ко мне. Даже если и искал меня, так только чтобы распорядиться приготовить лекарство да сварить кашу…
Губы Дуаньму Цуй невольно изогнулись в улыбке.
Будучи юными девушками, поболтав и пошутив, они быстро сошлись. Дуаньму Цуй, опустив голову, ела кашу, Иньчжу, подперев ладошками щёки, наблюдала за ней.
— Барышня Дуаньму, его превосходительство Чжань ведь в вас влюблён?
— Чушь, — закатила глаза Дуаньму Цуй.
— Барышня Дуаньму, у придворных слуг зрение, обоняние и слух во сто крат острее, нежели у людей не из дворца, мы в одном слове можем уловить множество скрытых смыслов. Чтобы понять намерения его превосходительства Чжаня, мне и одного глаза достало бы, что уж говорить о двух.
— Влюблён так влюблён, — медленно промолвила Дуаньму Цуй, — раз хочет любить, я ведь не могу ему запретить?
Иньчжу уставилась на неё, будто призрака увидела.
— Да вы шутите, заполучили его и невинной притворяетесь! Знаете, сколь многие во дворце сохнут по гвардейцу Чжаню?
— Выходит, Чжань Чжао тоже многим нравится? — Этого Дуаньму Цуй и правда не знала.
Вздохнув, Иньчжу неопределённо указала наружу.
— Барышня Дуаньму, вы представляете, как много во дворце служанок? Но сколько здесь мужчин? Только его величество, а остальные — дворцовые евнухи, о них и говорить не стоит. Среди караульных стражей есть несколько симпатичных, да только и их редко удаётся увидеть. А потом его превосходительство Чжань высочайшим указом получил должность придворного гвардейца, с его рангом и обликом, да ещё и грозным боевым мастерством, он даже со слугами обращается скромно и приветливо, кто же не полюбит такого человека? Что говорить о толпе влюблённых служанок, у меня и самой сердечко чаще бьётся, стоит ему поговорить со мною, — с улыбкой на устах призналась Иньчжу, не пытаясь скрыть своих чувств.
Дуаньму Цуй тоже улыбнулась, как будто гордясь, что другим тоже нравится Чжань Чжао.
Глядя на неё, Иньчжу вдруг вздохнула.
— Вы — настоящая счастливица, барышня Дуаньму. Его превосходительство Чжань такой добрый, наверняка очень заботливый. А некоторые обликом хороши, да нутром нелюди… — Она неожиданно понизила голос. — Слышали про его превосходительство Чжана из Цензората?
— А… м-м, — неопределённо отозвалась Дуаньму Цуй. Знала бы заранее, что во дворце нужно будет сплетничать!
— Такой вежливый и элегантный человек, внешне возвышенный и утончённый, а в постели способен замучить женщину до смерти. Говорят, его недавно почившая наложница как раз от того и умерла…
Не понимая, как разговор зашёл в такую степь, Дуаньму Цуй ощутила ужасную неловкость и немедленно сменила тему:
— Иньчжу, вчера, когда я вместе с его превосходительством Бао вошла во дворец, обронила шпильку.
— Не то чтобы дорогую, просто она мне осталась от матушки, было бы жаль потерять. Ты не могла бы помочь мне поискать?
— Во дворце много самых разных людей, барышня Дуаньму, — нахмурилась Иньчжу. — Если кто-то подобрал, найти будет трудно.
— Помню… — Дуаньму Цуй сдвинула брови. — Вроде бы у ворот бокового зала к западу от Императорского канала она ещё была при мне, а потом повернула голову — уже нет… И рядом, кажется, проходила какая-то пожилая женщина…
— Боковой зал к западу от Императорского канала? — Иньчжу задумалась. — Ворота были заперты? Это опочивальня Яо-мэйжэнь.
— Наверное… да… — уклончиво отозвалась Дуаньму Цуй. — Я и сама точно не помню.
— Тогда, скорее всего, та старушка и подобрала. Не помните, как она выглядела? Может, получится отыскать.
— Кажется, ещё помню… — Сердце Дуаньму Цуй дрогнуло. — Иньчжу, найди мне кисть и тушь, я её тебе нарисую.
Вскоре принесли запрошенное. Дуаньму Цуй для вида поводила кистью, дрожащим кончиком проводя неровные линии, и кое-как набросала чудовищный человеческий силуэт. У Иньчжу живот заболел от хохота.
Дуаньму Цуй с притворным недовольством скомкала лист и отбросила в сторону, а затем поднялась и вытолкала Иньчжу из комнаты.
— Когда ты смотришь, я волнуюсь, ступай пока, я нарисую в одиночестве.
— Ай, какая же художница боится, что другие смотрят на неё за работой? — хихикнула Иньчжу, когда Дуаньму Цуй её выдворила. Постояв под дверями, она внезапно вспомнила, что ещё не приготовила чай с цветами османтуса, который вдовствующая императрица велела подать после полудня, и во всю прыть поспешила к главному залу, да так торопилась, что на повороте в кого-то врезалась.
— Ваше превосходительство Чжань… — Не было нужды поднимать голову — по тёмно-красной чиновничьей форме с узором из небесно-синих облаков на нижней кайме она уже поняла, кто перед ней.
— Барышня Иньчжу, — улыбнулся Чжань Чжао. Он держался столь же спокойно и вежливо, как обычно, но хитрая Иньчжу уловила толику смущения.
Это её тоже не удивило: пусть Чжань Чжао часто бывал во дворце, его визиты к вдовствующей императрице можно было пересчитать по пальцам, и каждый из них являлся чистой формальностью, вроде сопровождения его превосходительства Бао. Сегодня же солнце взошло на западе — ещё только пополудни, а явился уже второй раз.
— К барышне Дуаньму? Она проснулась, заперлась в комнате и рисует, почему-то никому не позволяет смотреть, — не дожидаясь вопроса, протараторила она, будто просеивая бобы через сито, а затем развернулась и, украдкой хихикая, убежала.
Проводив её взглядом, Чжань Чжао с горькой усмешкой покачал головой.
Сказать, что он не понимал мысли девушек при дворе, значило бы недооценивать его. Вспомнить только, как он впервые явился на высочайшую аудиенцию и в башне Воинской славы получил прозвище «Придворный кот» — всю дорогу дворцовые служанки украдкой бросали на него взгляды, некоторые собирались вместе и о чём-то шушукались, а потом вдруг следовал взрыв смеха, и у каждой по лицу разливался румянец.
Тогда он и сам покраснел до ушей.
Ещё он помнил, как сопровождавший его императорский гвардеец Сян Тяньци с опытным видом утешил: «Со временем тоже привыкнете, герой Чжань… Эти девчонки… Во дворце ведь не происходит ничего нового…»
Всякий услышал бы закадровый голос: во дворце не происходит ничего нового, а тут вдруг незнакомое лицо, да ещё и прежде доходили слухи, как он талантлив и грозен, а теперь, когда явился во плоти, как же не указывать на него, как не обсуждать? Быть может, его образ даже задержался в полночных грёзах дев на женской половине.
Как-то раз придя во дворец, он заплутал и спросил у служанки, где боковая дверь, и уже на следующий день братья из дворцовой гвардии принялись подтрунивать над ним: «Ваше превосходительство Чжань, вам в сердце запала служанка императрицы?»
Ему не требовалось спрашивать, он и так прекрасно понимал: множество людей следят за любым его движением и словом, обо всё докладывают. Потому с тех пор он стал осторожным в речах и осмотрительным в поступках, избегал задерживаться во дворце надолго, а столкнувшись с кем-либо, вёл себя в меру вежливо, но держался на почтительном расстоянии. Со временем, пусть за ним продолжало наблюдать множество глаз, неприличные слухи постепенно сошли на нет.
На сей же раз во дворце оказалась Дуаньму Цуй, и все его усилия пошли прахом.
Он был почти уверен: не минует и пары дней, как вокруг Дуаньму Цуй соберётся группа людей, что будут издалека, не оставляя следов, перемывать ей косточки: как выглядит эта барышня, как она красится, как высоко её происхождение… А ещё несколько дней спустя обсуждения породят в сердцах людей симпатию или неприязнь, одни, возможно, подружатся с нею, а другие станут смотреть с отвращением, за спиной закатывать глаза, тайком, незаметно, строить козни, чтобы она опозорилась у всех на виду…
Пусть даже ничего этого не произойдёт, он всё равно не хотел, чтобы Дуаньму Цуй погрязла в пучине придворных толков и пересудов. Во дворце десятилетиями жизнь течёт медленнее, чем во внешнем мире, дни наполнены горестями, скандалы возникают из ничего, и сколько тайн, принесённых снаружи, перетирали в порошок, разламывали на кусочки и пристально рассматривали, обсуждали вновь и вновь, до того, что становилось невыносимо слушать? Будь то правда или ложь, он не желал, чтобы её впутали в это… Мелкие волнения неожиданно запутались сотнями и тысячами узлов, словно нити паутины, отчего Чжань Чжао стало несколько не по себе. Сделав глубокий вдох, он отбросил подальше зародившиеся мысли о пустяках.
Кстати, Иньчжу ведь сказала, что Дуаньму Цуй… рисует?
Дуаньму Цуй и не подозревала, о сколь многом раздумывает Чжань Чжао снаружи.
Она торжествующе потирала руки перед беспрестанно дрожащей кистью, которую ценой огромных усилий заставила вертикально повиснуть над листом бумаги.
А затем принялась за дело, которое и по сей день процветает в современном мире ужастиков независимо от гражданства, происхождения и возраста.
— У Даоцзы(1)? У Даоцзы? У Даоцзы? — с таинственным видом шёпотом позвала она писчую кисть.
Когда кисть не пошевелилась, Дуаньму Цуй разочарованно протянула:
— Быть не может, уже переродился?
У Даоцзы за кадром негодовал: я жил в империи Тан, прошла уж не одна сотня лет, с чего бы мне не переродиться?
Поразмыслив, она сменила цель.
— Янь Либэнь(2)? Янь Либэнь? Янь Либэнь?
Янь Либэнь любезно пояснил за кадром: позвольте доложить, бессмертная, ваш покорный слуга тоже был человеком династии Тан и уже переродился.
Всё потому, что барышня Дуаньму была человеком иного круга, не особенно разбиралась в мире искусств ранней Сун, а немногие известные ей художники происходили из древности. После нескольких безуспешных попыток призвать духа, она наконец задохнулась от ярости.
— Пусть явится кто-нибудь, кто умеет рисовать!
Писчая кисть вдруг резко дёрнулась несколько раз, а затем чуть наклонилась, будто её взяли в руку, и замерла.
Тихонько выдохнув, Дуаньму Цуй медленно протянула руку и коснулась кончика кисти, будто поглаживая его.
— Помню, прошлой ночью… — Мысли понеслись, всем существом она погрузилась в созерцание и будто во сне опять вошла в опочивальню Яо-мэйжэнь, под кроватью оперлась на руки и медленно повернула голову.
Она увидела только лицо и причёску старухи, не разглядела её одежду — под кроватью было слишком темно…
В то же время кисть, ведомая незримой рукой, заскользила по бумаге…
Рука с кистью поднималась, набрасывала контуры, перемещалась, поворачивалась, надавливала кончиком, добавляя штрихи, вращалась, нанося округлые мазки…
Двигаясь чрезвычайно тихо, Чжань Чжао вошёл и закрыл дверь. Он сделал несколько шагов к Дуаньму Цуй, понял, что её лучше не беспокоить, тут же остановился неподалёку от неё и опустил взгляд на лист бумаги перед нею.
Неизвестный художник работал с полной отдачей, всё ещё прорисовывая тончайшим кончиком кисти морщины на лице старухи.
Чжань Чжао нахмурился — пожилая женщина выглядела, можно сказать, обычной, за исключением причёски — как будто все волосы были зачёсаны назад, а спереди никак не уложены.
Кисть вдруг резко остановилась, будто истратив все силы, и в изнеможении упала на пол. В тот же миг Дуаньму Цуй, часто и тяжело дыша, сильно задрожала всем телом.
— Дуаньму. — Чжань Чжао быстро шагнул вперёд поддержать её.
Открыв глаза, Дуаньму Цуй посмотрела на него, словно хотела что-то сказать, а затем перевела взгляд на портрет.
— Этот узел… — Очевидно, причёска и ей показалась странной.
Они ещё некоторое время разглядывали портрет. Чжань Чжао осенило первым:
— Должно быть, это висячий узел.
— Висячий узел? — не совсем поняла Дуаньму Цуй.
— Сейчас мало кто делает такую причёску, вот я и не сразу вспомнил, — улыбнулся Чжань Чжао. — Но всё же изредка встречал в юности, когда скитался по цзянху.
— Все волосы зачёсывают назад, а концы связывают и собирают в маленький узел. Украшение довольно простое, на первый взгляд кажется, будто волосы ничем и не связаны.
— Висячий узел… — пробормотала Дуаньму Цуй, будто в рассеянности.
— В чём дело? — Заметив её странное поведение, Чжань Чжао слегка вскинул бровь, во взгляде мелькнуло недоумение.
Дуаньму Цуй не ответила ему — ей снова вспомнился утренний сон.
Под конец сновидения служанка ханьского дворца осторожно собрала благую росу из ладоней бронзового бессмертного на террасе Сбора росы, наполнила чашу, всыпала в неё нефритовый порошок, похожий на мелкие крупинки снега, затем аккуратно поставила на поднос и, держа его обеими руками, почтительно понесла к восседающему на троне правителю У-ди. Торжественному и величественному лицу императора она не уделила ни капли внимания — её взгляд неотступно следовал за причёской служанки.
Висячий узел ханьского дворца.
Преисполнившись подозрений, Чжань Чжао переспросил ещё трижды, и только тогда Дуаньму Цуй рассказала, как прошлой ночью встретила старуху в опочивальне Яо-мэйжэнь.
Выслушав, Чжань Чжао нахмурился.
— Ты что, совсем не была готова, когда появилась эта старуха?
— Кто сказал, что я совсем не подготовилась? Конечно, я… — Дуаньму Цуй запнулась. — Конечно, я… ну, это.
— Что? — не отставал Чжань Чжао.
— Я ведь… ударила её ногой. — Дуаньму Цуй принялась усердно подтягивать доводы: — А потом она больше не появилась, может, и померла от моего пинка?
— Чушь! — Чжань Чжао и смешно стало, и злость взяла. — Впредь не вздумай самовольно принимать решения и поступать так опрометчиво.
— В смысле, самовольно принимать решения? — не поняла Дуаньму Цуй.
— Когда отправилась в покои Яо-мэйжэнь, не могла предупредить меня?
— Вы сами пригласили меня расследовать дело, — вспылила она.
— Тебя пригласили расследовать дело, а не рыскать одной где попало. Впредь, собираясь куда-то пойти, сначала посоветуйся со мной.
— Эй! — разозлилась Дуаньму Цуй. — Чжань Чжао, ты хоть знаешь, что значит «в бою генерал иногда принимает решения против указов правителя»? Если что-то неожиданно случится, кто ещё побежит сначала докладывать тебе? К тому времени и лилейник уже остынет(3). К тому же, перед отъездом во дворец, мне не говорили, что я должна уведомлять тебя.
— А теперь я говорю, — быстро нашёлся Чжань Чжао.
— А я не буду, — ещё быстрее ответила Дуаньму Цуй.
Повисло неловкое молчание, они уставились друг на друга, никто не желал уступать.
Наконец Дуаньму Цуй пошевелилась первой — скатала портрет и, фыркнув, развернулась уходить, но Чжань Чжао преградил ей дорогу. Вскинув подбородок, она постучала свитком ему по плечу.
— Посторонитесь, гвардеец Чжань.
Чжань Чжао вздохнул про себя: ну что за барышня, только слово поперёк ей скажешь, сразу нос воротит, ещё и с таким удовольствием разыгрывает незнакомку.
От безысходности только и оставалось подвинуться и пропустить её.
Дуаньму Цуй, будто горделивый петух… Эм, или когда речь идёт о бессмертных, лучше сравнить с павлином? В общем, она торжествующе сделала пару шагов и обернулась.
— М-м? — невольно отозвался Чжань Чжао.
— Вы ведь читали писания мудрецов. — Она приняла строгий вид. — Мужчина и женщина, передавая что-то, не должны касаться друг друга. Нечего вам постоянно рыскать по девичьим покоям.
— Я… — не зная, смеяться или плакать, Чжань Чжао не успел оправдаться, как она уже с надменным и задиристым видом удалилась. Замерев на месте, Чжань Чжао долго стоял с недоумением и беспомощностью на лице. — Рыскать?
Подобный глагол, лишённый изящества и достоинства, неподходящий для величественных, утончённых мест, куда больше годится для скачущих в лесу макак, как можно применять его к нашему гвардейцу Чжаню? Позвольте мне от лица всего народа выразить исключительное недовольство подбором слов барышни Дуаньму.
(1) У Даоцзы — художник династии Тан, причисляется к четырём отцам-основателям китайской живописи.
(2) Янь Либэнь — один из крупнейших художников раннего периода династии Тан.
(3) Лилейник уже остынет — поговорка, восходящая к традициям уезда Цидун провинции Хунань. Там блюда из лилейника подавали в конце пиршества, и если гость появлялся, когда уже и они остыли, остальные в шутку говорили «лилейник уже остыл», выражая таким образом упрёк, чтобы не стыдить его напрямую. В дальнейшем выражение стало означать упущенную из-за опоздания возможность.