Дерзать, искать, найти и не сдаваться

Tho’ much is taken, much abides; and tho’
We are not now that strength which in old days
Moved earth and heaven, that which we are, we are;
One equal temper of heroic hearts,
Made weak by time and fate, but strong in will
To strive, to seek, to find, and not to yield.

(Ulysses)

Мало кто знает, что у знаменитой фразы, ставшей символом жизненной стойкости и оптимизма (и изрядно популяризированной в нашей стране благодаря Каверину и его «Двум капитанам») на самом деле такая сложная судьба.

Кингсли очень любил Теннисона, предпочитая его всем остальным поэтам, и заставил меня полюбить его тоже. Сколько ночей мне снились эти бесконечные дюны неведомого моря. Сколько раз я сама просыпалась с ощущением того, что я тону.

За время работы над «Каталистом» я прочла практически все известные его работы. Неудивительно, что из четырех эпиграфов в «Каталисте» два — это цитаты из «Королевских идиллий» Теннисона. Именно это увлечение в свое время обратило мое внимание на роман Адам Фолдса «The Quickening Maze», ведь одним героев этого романа был Теннисон, уже не такой молодой, но проживающий весьма специфический отрезок своей жизни. Именно этот поэт стал во многом прообразом самого Кингсли.

Что говорить, яркая, неоднозначная биография знаменитого своей мрачностью поэта-лауреата привлекала и привлекает огромное число авторов. Привлекла она и Ричарда Холмса, выпустившего в прошлом году свою новую книгу «The Boundless Deep».

Пролог

Биография на самом деле весьма сложный жанр.

Пишут многие, но у лишь у немногих получается действительно хорошо. В этом плане книга Холмса стала приятным исключением. Написанная живым, увлекательным слогом, она с предельной дотошностью, но в тоже время тонкой деликатностью погружает тебя в тайны и хитросплетения непростой жизни знаменитого поэта.

Молодой Теннисон и его внутренний «Кракен»

Глядя на фото Теннисона в школьных учебниках сложно поверить, что Теннисон был когда-то молодым, но если найти сохранившиеся редкие изображения молодого поэта, можно убедиться, что он был весьма хорош собой. В пору его возроставшей славы молодые экзальтированные барышни бегали за ним, подобно как сейчас восторженные фанатки бросают на сцену под ноги своему рок-кумиру нижнее белье. Даже сама Королева Виктория была верной поклонницей Теннисона. Холмс отмечает, что между ними возникла странная духовная близость, когда та овдовела. В своих письмах она не раз признавалась, что стихи Теннисона помогли ей пережить смерть принца Альберта (Теннисон посвятил свои «Королевские идиллии» Альберту).

Сонет «Кракен», написанный Теннисоном еще в студенческие годы, занимает в книге Ричарда Холмса особое, если не центральное место. Холмс описывает «Кракена» не просто как юношескую пересказ скандинавской легенды, а, ни много ни мало, первое современное научно-фантастическое стихотворение. В отличие от мифов, где Кракен топит корабли, у Теннисона он — пассивное, спящее, но от этого не менее пугающее существо.

I found Him not in world or sun,
Or eagle’s wing, or insect’s eye;
Nor through the questions men may try,
The petty cobwebs we have spun:
If e’er when faith had fallen asleep,
I heard a voice ‘believe no more’
And heard an ever-breaking shore
That tumbled in the Godless deep

В пятнадцати коротких строчках спрессованы ключевые страхи викторианской эпохи: идея неумолимой эволюции, образ безбожной вселенной и призрак планетарного вымирания.

Эти интеллектуальные «монстры», однако, были тесно переплетены с глубокими личными драмами, разыгрывавшимися в семье Теннисона и в стенах Кембриджа.

Черная кровь Теннисонов

Так возможно ли еще восстановить образ молодого Теннисона? Просто Альфреда Теннисона, высокого, умного, долговязого мальчика из Линкольншира, с растрепанными, необычными волосами и удивительным голосом, полным странной музыки? Он был далеко не одинок: средний из большой, хаотичной семьи из одиннадцати деревенских детей, выросших на отдаленном, продуваемом ветрами побережье Восточной Англии, на краю серого, бушующего штормами Северного моря, простирающегося далеко на север от Европы, вплоть до Скандинавии и замерзшей Арктики.

Кракен Теннисона — это подавленные эмоции и страх перед наследственным «безумием», которые спят глубоко в подсознании, но могут в любой момент подняться на поверхность с глубин и погубить его.

Теннисон вырос в крайне дисфункциональной семье среди одиннадцати детей (что по тем временам было достаточно распространенным явлением) в тени отца-алкоголика, страдавшего от приступов безумия. Поэт с горькой иронией называл своих родных «чернокровной расой». Трагедии, такое ощущение, преследовали всех челенов его семьи. Один быстро эмигрировал и тридцать лет скитался по Италии, другой поселился в отдаленном поместье в Линкольншире и стал опиумным наркоманом, третий страдал депрессией и алкоголизмом, четвертый провел последние пятьдесят лет своей жизни в психиатрической лечебнице графства Линкольн. Только четыре дочери, защищенные любящей матерью Элизабет, обрели относительно более-менее счастливую и нормальную жизнь, хотя всех их в округе считали «эксцентричными».

Однако, отмечает Холмс, все они также были очнь образованными и начитанными. Каждый из них писал стихи (особенно сонеты) или вел дневники, включая девочек. Семь детей Теннисонов (кроме Альфреда) опубликовали свои произведения уже во взрослом возрасте в той или иной форме. В свои двадцать с лишним лет старшие браться Теннисона Фредерик и Чарльз считались серьезными поэтами сами по себе.

Новые Адонис и Гиперион

Спасением и преображением от тяжелой обстановки дома стала для Теннисона учеба в Кембридже и интеллектуальное братство «Апостолов». Холмс описывает этот период не просто как смену обстановки, а как «рождение поэта в полном смысле этого слова». Особое значение в жизни Теннисона приобретает дружба с Артуром Халламом. И это, пожалуй, самое главное отличие этой книги от других биографий Теннисона. Холмсу удалось «оживить» Артура Халлама, превратив его из абстрактной тени из учебников в яркую и влиятельную личность. Холмс передает всю интенсивность их связи, не пытаясь навесить на них современные ярлыки (например, «гей» или «бисексуал», Теннисон женился очень поздно даже по тем временам, в 40 лет), но и не игнорируя их глубокую эмоциональную близость, которую Теннисон пронесет через всю свою жизнь.

Что примечательно, отношения Халлама и Теннисона неуловимо напоминают историю Адониса и Гипериона. После того как Теннисон поступает в Тринити-колледж, его замечает Эдвард Фицджеральд.

На год старше Альфреда Теннисона в Тринити-колледже и вращаясь в своем собственном кругу общения, их пути не сразу пересеклись. Тем не менее, Фицджеральд быстро заметил трех высоких братьев Теннисон, шагающих по Большому двору Тринити-колледжа, и вскоре подружился со старшим, более буйным Фредериком, который стал одним из его самых верных корреспондентов. Однако именно младший и самый сдержанный брат поразил Фицджеральда особым очарованием, которое так и не исчезло на протяжении всей последующей жизни. Для него молодой Теннисон выглядел «чем-то вроде Гипериона, лишенного опор, в стихотворении Китса[3] — с трубкой во рту». Возможно, Фицджеральд имел в виду строки Китса: «Его пылающие одежды развевались за пятки / И издавали рев, словно земного огня…»; но если так, то он характерно добавил ироничную и обескураживающую трубку во рту.

Фицджеральд, признанный ироничный интеллектуал и переводчик, использует отсылку к Китсу далеко не случайно. Он видит в Теннисоне того же «поэта-титана»: огромного, прекрасного, меланхоличного, несущего в себе груз древней мудрости и трагедии, словно пришедшего из ушедшей великой эпохи (романтизма).

И вот здесь начинается гениальная литературная игра, которую, возможно, и сам Фицджеральд до конца не осознавал в своем письме. В архитектуре «балки» — это опоры. «Гиперион без опор» — это титан, лишенный своей основы, своей почвы, своей космической опоры. Он величествен, но в его величии уже есть черты упадка, хрупкости, обреченности. Фицджеральд, сам того не ведая, описывает не просто внешность, а внутреннее состояние Теннисона — его наследственную «черную меланхолию», душевную неустойчивость, страх безумия. «Трубка во рту» — это снижающая, бытовая, викторианская деталь, добавляющая иронии: величественный титан — и обычная студенческая привычка. Как, например, если бы Аполлон курил кальян. Эта деталь показывает дистанцию между идеальным романтическим образом (Китса) и живым, нелепым, земным человеком (каким представлял собой молодой Теннисон в Кембридже).

Поэма Китса «Гиперион» — это, по сути, элегия по утраченной эпохе. Называя Теннисона «Гиперионом», Фицджеральд, сам того не зная, потрясающе проницательно предсказывает главную тему всей будущей поэзии Теннисона — элегию. Уже через несколько лет Теннисон начнет писать «In Memoriam» — величайшую в английской литературе элегию по другому «титаническому» юноше (Халламу), который сам будет восприниматься как «Адонис». Сам же Теннисон станет поэтом-Гиперионом — последним титаном, поющим в мире, где боги (друзья, уверенность, вера) будут уже повержены.

Критика Крокера и девять лет молчания

Рецензия Джона Уилсона Крокера 1833 года и последовавшее за ней почти десятилетнее молчание ТеннисонаТеннисона, пожалуй, один из самых драматичных сюжетов в его биографии. В работе Холмса этот период описывается не просто как творческий кризис, а как болезненная трансформация, которая в итоге превратила «встревоженного юношу» в монументального викторианского барда.

Что здесь особо примечательно, Джон Уилсон Крокер, «сварливый секретарь Адмиралтейства», уже имел репутацию литературного «палача» — именно его яростная критика окончательно доконала Джона Китса. В своей рецензии на сборник Теннисона, выпущенный в 1833 году, Крокер безжалостно высмеивал Теннисона, называя его «новым гением» с утрированной издевкой. Он обвинял поэта в сентиментальности, наивном романтизме и даже слишком большой «женственности» стихов. Особенно досталось от Крокера «Леди Шалотт», где первое проявление любви в «Дочери мельника» Крокер сравнил с «погружением водяной крысы в плотину». Самого автора он назвал «мечтательным пожирателем лотоса».

Хотя критика не сломила Теннисона окончательно, она нанесла ему глубокую психологическую травму. В результате он ушел в молчание и ничего не публиковал в течение девяти лет до 1842 года. Решающую роль в прекращении «девятилетнего молчания» Теннисона после разгромных рецензий сыграл его друг Фицджеральд. Он жаловался на «лень» поэта и буквально «силой» затащил его к издателю Моксону, чтобы подготовить сборник «Стихи в двух томах». Вместе с Джеймсом Спеддингом Фицджеральд помогал Теннисону отбирать и перерабатывать старые стихи, вырывая листы из знаменитой «мясной книги» рукописей в кабинетах Спеддинга. Фицджеральд также оказывал ему и финансовую помощь. Понимая, что Теннисон не возьмет от него деньги напрямую, он «случайно» оставлял банкноты в забытой книге или в кармане его брюк.

Любовный интеллектуальный треугольник

Таким образом в жизни Теннисона можно выделить своеобразный треугольник, где Халлам и Фицджеральд заняли противоположные полюса. Если Халлам был для поэта сияющим вечно молодым идолом и «святым», то Фицджеральд стал его приземленным, ироничным и, порой, безжалостным «заземляющим якорем».

Артур Халлам в изображении Холмса — фигура почти мифическая, «великий человек, но не поэт», чье влияние на Теннисона было всеобъемлющим. Халлам был уверенным в себе «золотым ребенком», блестящим выпускником Итона, «любимцем группы» в Кембридже и душой общества «Апостолов». Он направлял Теннисона, защищал его от критики и служил его своеобразным литературным агентом. Их дружба носила возвышенный, почти любовный характер, напоминающий шекспировские сонеты. Смерть Халлама в 1833 году превратила его в вечную музу. Для Теннисона он остался тем, кто «появился раньше времени», — прообразом высшего типа человечества, который поэт затем воспел в своей веилкой элегии «In Memoriam».

Эдвард Фицджеральд (Фитц) был полной противоположностью «сияющему» идеальному Халламу. Полноватый, слегка нелепый, Фицджеральд был «праздным человеком с женственными чувствами», который предпочитал уединение, игру на пианино и долгие ночные посиделки с трубкой и бренди. Холмс вводит его как человека эксцентричного, свободного от амбиций и крайне скептического. Если Халлам толкал Теннисона к великим свершениям, то Фитц ценил его как «старого безбородого Альфреда», его товарища по «глупостям».

Когда Теннисон вернулся в Лондон из-под опеки доктора Гулли, Фицджеральд застал его в ноябре в его старой, непривлекательной квартире по адресу Морнингтон-плейс, 25, «только что вышедшей из водного процесса в Малверне». Он был как никогда скептически настроен к подобной терапии, обеспокоен плохим здоровьем Теннисона и тем, что ему казалось его бесцельной жизнью. Он написал серию тревожных писем друзьям, снова 6отмечая, что Теннисон выпивает «бутылку вина в день», постоянно курит и растрачивает все преимущества после «многих недель лишений и покаяния»[24]. Однако за искренней заботой Фицджеральда, возможно, скрывался какой-то тонкий элемент ревности. Он высмеял ипохондрию своего старого друга с новым, гневным нетерпением: «Теннисон вышел из водного учреждения наполовину исцеленным или наполовину уничтоженным… Этот поистине великий человек больше думает о своих кишечнике и нервах, чем о лавровом венке, который ему суждено было унаследовать… Теперь, когда с принцессой покончено, он обращается к королю Артуру – действительно достойному подданному… и некоторое время проводит, посещая свои традиционные места в Корнуолле. Но я верю, что труба больше не может разбудить Теннисона к великим делам… Как мы можем ожидать героических стихов от плакальщика? Я сказал ему, что он должен бежать из Англии и отправиться к дикарям».[25]

В отличие от восторженного Халлама, Фицджеральд был самым проницательным критиком Теннисона. Он открыто называл его поздние работы, такие как «Принцесса», «вычурными пустышками», а «In Memoriam» — результатом работы «поэтической машины». Он считал, что слава и семейный уют «испортили» Альфреда, превратив «гвардейца» в «плакальщика». Если Халлам пытался примирить Теннисона с верой, то Фицджеральд сам был «неверным» эпикурейцем.

В своей биографии Холмс показывает, что без Фицджеральда портрет Теннисона был бы однобоко меланхоличным. Халлам дал Теннисону глубину скорби и метафизический поиск, а Фицджеральд — здоровую долю скепсиса и человеческую простоту. В то время как Халлам стал «голосом человечества», взывающим к небу в «In Memoriam», Фицджеральд оставался тем, кто напоминал лауреату о «бесчисленных пчелах», запахе табака и о том, что «Илиада» науки куда величественнее любых придворных од.

Их дружба меняла свою тональность на протяжении их жизни, преодолевая периоды охлаждения, когда Фицджеральд был болезненно обижен на Теннисона за то, что тот забыл о нем, когда пришел к славе. Но, так или иначе, Теннисон в конце все же отдал должное старому другу.

… your golden Eastern lay
Than which I know no version done
In English more divinely well;
A planet equal to the sun
Which cast it, that large infidel,
Your Omar; and your Omar drew
Full-handed plaudits from our best
In modern letters …

Жаль только «старый Фитц» этих строк уже не услышал.

Название: «The Boundless Deep» Richard Holmes

Цитата: «It is sometimes thought that Tennyson’s whole existence was essentially elegiac and melancholy, given up to the lifelong mourning for just one lost undergraduate friend, the brilliant golden boy Arthur Hallam, suddenly and tragically dead, aged just twenty-two. This, it seems, was a particular extinction from which the poet Tennyson never recovered».

Soundtrack:

Статье по теме

5 неожиданных фактов о молодом Альфреде Теннисоне, которые изменят ваше представление о нем