Приложение к «0»
Продолжение «Истории О» (Histoire d'O; 1954) называется
«О возвращается». Точнее «Возвращение в Руасси» (Retour à Roissy, Le retour d'O; 1969)
Рецессии: на Goodreads: у первой книги — 1 890 отзывов ; у второй — нет данных, но судя по отсутствию упоминаний в аналитических статьях, на порядок меньше.На LibraryThing: несколько коротких отзывов: «хуже первой», «не тот стиль», «стряпня».
Следов массового обсуждения почти нет. Её если и читают, но о ней молчат.
Возможно потому что это — не продолжение. Это — приложение.
Если максимально упростить:
• Первая книга: О исчезает как личность. Она становится рабыней, вещью. Но этот процесс описан через ритуалы, через тело, через боль... и принимается героиней как нечто естественное.
• Вторая книга: Вопрос «быть или не быть рабыней» больше не стоит. Теперь вопрос: как именно быть рабыней?
Первая книга — это поэма об исчезновении ведомой любовью. Вторая — это инструкция по применению О.
Доминик Ори (Полин Реаж) сама предупреждает в начале:
«Содержание умышленно упрощено, поскольку продолжение никогда не мыслилось как составная часть самой „Истории“.»
Она не обещает новой истории. Она даёт документ. Если угодно - счёт. Или квитанцию. Подробную квитанцию. Или реляцию (отчёт). Сухую. Чёткую. Возможно циничную. Но честную.
• Из предисловия Жана Полана к первой книге (Histoire d'O; 1954) «Du bonheur dans l'esclavage» — «О счастье в рабстве»:
«Очевидно, что сказано не всё, и эта пчела – я говорю о Полин Реаж – оставила для себя часть своего мёда.»
Он ждал сладкого. Разгадки. Объяснения, почему О счастлива в рабстве.
Через 15 лет Полин Реаж (она же Доминик Ори ) этот «мёд» принесла.
Который вытравляет все домыслы и интерпретации: О как жертвы, О как счастливой рабыни, О как героини любовного романа.
Вот цитата из (Retour à Roissy, Le retour d'O; 1969)
«Он ушёл раньше, чем она успела одеться, и оставил на полке камина стопку банкнот: примерно треть того, что О зарабатывала за месяц в своём ателье на рю Руаяль.»
Один раз. Один клиент. И это — треть её месячного дохода как фотографа.
Свободный труд оплачивается в три раза хуже в месяц, чем час проститутки - рабыни.
Сказка превратилась в боль быль.
Первая книга (в русском переводе) начиналась как сказка. Всего одно слово задавало тон, сулило чудо, настраивало на то, что всё происходящее имеет скрытый смысл и ведёт к очищению:
«Однажды её возлюбленный берёт её с собой на прогулку...»
Вторая книга начинается иначе. Словно кто-то тихо перевернул страницу календаря:
«Итак, всё, казалось, было улажено...»
Сказка кончилась. Начались будни.
«Наташа и О по-прежнему были заперты в своеобразном женском питомнике, покидать который они нисколько не спешили, а стены заглушали смех и болтовню так же эффективно, как плитка пола – шаги, так что единственным звуком, раздававшимся здесь, были крики О, когда ее били.»
Боль — не событие. Боль — фон. Как гигиена инструмента.
Как тиканье часов. Его слышат, только когда оно останавливается.
Она спросила себя, уж не лучше ли было бы встретить злобу и презрение вместо того забвения, которое он столь неожиданно и откровенно обнаружил по отношению к ней.»
Сэр Стивен смеётся и шутит с гостями, пока они пользуются О. Он не ревнует, не злится, даже не наказывает. Он просто не замечает.
Личное присутствие отменено. О — не объект страсти. О — объект управления для... Для чего — мы узнаем позже. И это знание окажется не слаще.
«Он велел её выпороть, так жестоко, что на мгновение это утешило её.»
Не сам. Приказал. He had her whipped, а не he whipped her.
В этом «велел» — вся холодность новой механики. Плеть перестала быть выражением чувств. Плеть — инструмент дрессировки.
И мгновенное «утешение» О не имеет значения. Тихое «спасибо» за то, что тебя хотя бы заметили. Боль — как доказательство, что ты ещё нужна.
«И когда он теперь её сек, то делал это исключительно ради лучшей дрессировки.»
Сэр Стивен не испытывает желания. Он наказывает потому, что это даже не наказание, текущее, рутинное «обслуживание оборудования»
Удовольствие больше не важно. Функциональность и работоспособность — вот что имеет значение.
О должна быть функциональна и работоспособна.
Моник была облачена в платье, скроенное примерно так же, как те длинные платья, которые помнила О, но платье Моник было более строгим, более чопорным — эффект, который, несомненно, проистекал из материала — очень тёмной серо-голубой шерсти — и шали, покрывавшей её голову, плечи и грудь. Когда О надела такую же одежду и увидела себя в зеркале рядом с Моник, она поняла, что именно удивило её, когда она увидела Моник. Это был наряд, который странно напоминал те, что носят в женских тюрьмах или служанки в монастырях. Но не если приглядеться по-настоящему. Широкая, полная юбка, подбитая тафтой того же цвета, была пришита к поясу с крупными, открытыми, незаутюженными складками и застёгивалась поверх корсета — в точности как некоторые вечерние платья. И хотя она казалась закрытой, она была открыта посередине спины от талии до ступней. Однако, если только вы намеренно не оттягивали платье в одну или другую сторону, вы бы никогда этого не заметили. О заметила это на своём платье только после того, как ей надели юбку, и она не заметила этого ранее на юбке Моник. Блуза, застёгивавшаяся сзади, имела короткие фестончатые баски, которые прикрывали примерно на ширину ладони начало складок. Она была приталена вытачками и двумя эластичными вставками. Рукава были выкроены, но не вшиты, со швом на верхней части руки, который тянулся до плечевого шва и заканчивался у локтя широким расклешённым косым срезом. Аналогичный косой кант окаймлял вырез декольте, плотно повторявший изгиб корсета. Но большой шарф из чёрного кружева покрывал её голову: один его угол свисал посередине лба, как косынка, в то время как другой угол спускался по спине, падая между лопатками. Он крепился четырьмя кнопками — две на плечевых швах и две на косом канте низкого выреза, как раз у подъёма грудей, — и перекрещивался между ними, где длинная стальная булавка удерживала его натянутым на корсете. Кружево, удерживаемое в волосах гребнем, обрамляло лицо и полностью скрывало груди, но было достаточно тонким и прозрачным, чтобы можно было различить соски, — как и то, что груди были свободны под шалью. К тому же, чтобы сделать их полностью обнажёнными, достаточно было вынуть булавку, — так же как сзади достаточно было раздвинуть две складки юбки, чтобы обнажить ягодицы. Прежде чем снова раздеть её, Моник показала О, как с помощью двух ремешков, которые поднимали две секции юбки и затем завязывались спереди на талии, было просто удерживать их открытыми.
Юбку можно поднять и закрепить. Косынку — отстегнуть. Корсет — затянуть до осиной талии.
«Наши браслеты — чтобы нас можно было связать, когда кому-то захочется нас пороть»
Это уже даже не униформа. Это — интерфейс. Инструмент, который делает тело доступным по команде и может быть закреплено и удерживаемо в нужном в моменте положении.
«На обороте фотографии — характеристика, написанная рукой сэра Стивена: "О. Носит железо. Заклеймена. Очень хорошо натренированный рот. Для порки."»
Человек превращается в карточку.
В ассортимент. В перечень пикантных и элитных услуг.
«Очень хорошо натренированный рот» — это уже даже близко не интимность. Это строчка из прайс-листа. Характеристика товара.
«Он ушёл раньше, чем она успела одеться, и оставил на полке камина стопку банкнот: примерно треть того, что О зарабатывала за месяц в своём ателье на рю Руаяль.»
Один клиент. Один раз. И это — треть её месячного дохода как свободного фотографа.
Свободный труд оплачивается в три раза хуже рабского. Рынку нет дела до свободы. Рынку есть дело до цены. "Внезапно", да?
«В комнате женщина не раздевалась; своими сухими руками она нежно поглаживала О, у которой было чувство, что её трогают когти какой-то крупной птицы. <...> Когда они ушли, оставив её обнажённой, они ни били её, ни дурно с ней обращались, ни оскорбляли. Они всегда говорили с ней учтиво. И всё же она никогда в жизни не чувствовала себя более униженной.»
И в этом взгляде, липком и сухом одновременно, — высшая форма унижения. Не побои. Не насилие. Взгляд.
Ноэль, практичная, брезгливая Ноэль, выплёвывает то, о чём О молчит:
Ноэль: «Вот суки! Эти суки такие же проститутки, как и мы, иначе бы они сюда не приходили. Но как же они о себе мнят!»
Право смотреть на тебя — на тебя, товар. Покупая это право. И считать себя при этом выше. А что?
«Девушки, принадлежавшие членам Клуба... были для других девушек... объектами любопытства и бесконечных догадок.»
В Руасси есть два сорта девушек. Те, кого проституируют за деньги. И те, кого «делят между собой» члены клуба.
Даже среди рабынь есть своя аристократия.
Ну, может, и это кого-то удивляет?
«Избиваемые и заковываемые в цепи, как и другие девушки, девушки в сообществе были тем не менее свободны. Не свободны от того, чтобы их не пороли, пока они там, но свободны уйти в любое время, когда пожелают. Но факт был в том, что именно те девушки, с которыми обращались наиболее жестоко, были наименее склонны уходить.»
Насилие привязывает сильнее, чем цепи. Потому что уйти — значит признать, что вся боль была бессмысленна? Что любви не было? Что «долго и счастливо» не наступит?
И осознание этого страшнее любой плети. И плеть тут может быть «анестезия» от той невыносимой боли, что дарует такое осознание. А плеть — это тишина в голове. Временная. Но достаточная, чтобы не сойти с ума.
А цепи с бирками в паху, браслеты, ошейники, клейма — это квинтэссенция покорности и принадлежности через любовь. Наивысшее доказательство этого.
Девальвированное из искреннего и высокого: «Я принадлежу, потому что я нужна и я так хочу» — в эрзац.
Теперь они — эрзац. Дорогая бижутерия вместо бриллианта: «Я так хочу, потому что я люблю».
«— Ты теперь свободна, О, — сказала Анн-Мари. — Можешь снять цепи, ошейник, браслеты, метины сами сотрутся. У тебя есть бриллианты, ты можешь возвращаться домой.»«О не плакала, не жаловалась. Она молчала.»«— Но если хочешь, — продолжала Анн-Мари, — ты можешь остаться.»
Выбора больше нет. Только две двери. За обеими — одна и та же пустота.
А выбор вообще существует?
Первая книга начиналась: «Однажды её возлюбленный берёт её с собой на прогулку...»
Вторая книга заканчивается: «Ты можешь уйти домой. Но если хочешь, можешь остаться.»
«Однажды... Ты можешь уйти домой. Но если хочешь, можешь остаться.»
Ори не говорит, что выбрала О. Потому что выбора больше нет. Только две двери. За обеими — бухгалтерия?
История О:
• Histoire d'O
• Отражение «0»
• Приложение к «0» <-
• Отражение О. Визуальные вселенные
© Все права защищены, переданы и принадлежат Верхнему. Свободное распространение данного текста не порицается, а приветствуется. Ссылка на источник обязательна.