Ульяновск. Март 2025 года. День 2. Часть 1

«Ульяновск – город-музей, город музеев», – рапортует туристическая схема в Доме-музее Ленина. Полностью согласен с данным выводом. Сегодня, всего за один день, у нас выйдет посетить пять музеев, а сколько ещё останется за кадром! Но обо всём по порядку.

Если вчера был пасмурный день, то сегодня солнышко. Оно и понятно, Восьмое марта на дворе, радуем женскую публику. Я мужчина, но тоже рад, что можно вдоволь погулять.

На Волгу мы смотрели и вчера, немного с другого места. Давайте поймём, где мы сейчас.

Мы на площади 30-летия Победы. Наверное, её можно назвать самой южной точкой исторического центра. Дальше идёт обрыв к берегу Волги, что позволило при строительстве площади в 1975 году создать симпатичную смотровую площадку.

Обелиск из-за солнца плохо видно с этой стороны. Попробуем обойти его у откоса.

На фото видно, что площадка со стороны откоса становится двухуровневой в связи с рельефом местности, поэтому здесь удобно поместились мемориальные плиты и Вечный огонь. Да, слева в кадре должен гореть Вечный огонь, аккурат перед надписью «Никто не забыт, ничто не забыто», но он не работает. Как я понял, причин для паники нет: из-за ветродуя огонь периодически затухает, городские службы регулярно чинят.

В целом мемориал довольно стандартный, многие его элементы вроде списков Героев Советского Союза или захороненной земли с мест городов-героев известны по аналогичным комплексам во многих городах бывшего СССР. Но есть и оригинальные детали. Этот памятник «Взрослым и детям, убитым, замученным в плену, пропавшим без вести» – относительно современный, открыт в 2005 году. Замысел считывается легко: стрелка солнечных часов «увядает» и погибает так же, как были загублены часы жизни тех, кто не пережил войну.

Ещё несколько обособленных памятников на площади.

Памятник «Детям войны посвящается» (2015). Его автор – молодая скульптор Мария Галас из Московской области. На своём сайте она называет данный памятник своей главной работой.

Сразу далее начинается Аллея пионеров-героев (тот же год) с барельефами 16 участников войны. Строго говоря, только семь из них были пионерами на момент подвигов. В советские годы по отношению к Леониду Голикову, Марату Казею (привет Минску с памятником Казею), Валентину Котику и другим закрепился соответствующий термин «пионеры-герои». Но тут из сотни известных нам пионеров-героев выбрано только семь, к ним добавлены участники «Молодой гвардии» и в нагрузку Зоя Космодемьянская и Александр Матросов. Возможно, у авторов есть объяснение этой субъективной выборки, но я её не понял.

Интересный по форме мемориал воинам-интернационалистам (1995). Имеется в виду горное ущелье? Неясно. Если пройти между белыми глыбами, то дальше будет выполненный в схожей стилистике с глыбами памятник солдатским матерям.

Рядом установили мемориал жертвам Чеченской войны и других локальных конфликтов. Судя по датам и оформлению шрифта, предположу, что его установили около середины 2000-х годов или чуть позже (участники боевых действий в Сирии явно вставлены позже).

Возник некоторый вопрос. А почему на третьей плите отдельно идёт Молдова с Тирасполем, а отдельно – Приднестровье? Вообще-то Тирасполь – это и есть столица Приднестровской Молдавской Республики.

Есть и некоторая погрешность в датах. По крайней мере, я случайно обнаружил одну. В начале третьей плиты упомянут Игорь Колодий – майор российской армии, погибший в Азербайджане. Что же такого происходило в Азербайджане в 1996 году, из-за чего погиб русский офицер? Там к этому времени очаги гражданской войны уже были потушены, не? Выяснилось, что речь идёт о 1992 годе, когда после раздела советской армии части российской ещё не были выведены из страны. В Баку местные бандиты решили поживиться военной техникой у русских, и в ходе перестрелки с ними Игорь Колодий погиб.

Доезжать до площади только ради военных мемориалов, пожалуй, не всем интересно, поэтому подскажу, что совсем рядом находится отличный маленький музей. Достаточно спуститься по дорожке на сотню метров в сторону Волги.

Музей находится в этом деревянном доме – так называемом доме семьи Орловых, построенном весной 1904 года. Здесь жил Василий Орлов, местный мещанин и торговец. Его сын Василий-младший был членом РСДРП, и его в том же году по политическим причинам выслали из Саратова, где он учился, домой в Симбирск. Дома он не терял время и организовал местную симбирскую партийную ячейку. В доме располагалась их конспиративная квартира, поэтому название у музея вполне конкретное – «Конспиративная квартира симбирской группы РСДРП».

В музее мне любезно провели экскурсию, было познавательно. Но можно осмотреть всё самостоятельно, пусть пояснительных текстов не так много. Если соберётесь, то давайте я расскажу, что внутри.

Экспозиция коротенькая, но и пространства в доме немного. По сути, стенды и витрины стоят прямо в сенях. Несколько стендов содержат биографические справки и показывают фотографии и иные иллюстрации, связанные с членами симбирской группы.

Например, на стенде слева можно заметить текст о Михаиле Гимове с несколькими фото и изображением его паспорта. Памятник ему нам попался вчера во время прогулки по Венцу. Он вступил в симбирскую группу РСДРП весной 1905 года, будучи слесарем чугунолитейного завода.

Конечно, в первую очередь из участников подполья мы будем вспоминать Василия Орлова-младшего из хозяйской семьи. В витрине справа наверху есть визитная карточка его отца. Судьба Орлова сложилась печально: в 1908 году его арестовали, сослали в Сибирь, где он умер от туберкулёза в 1914-м.

Соратником и близким товарищем Орлова был Валентин Рябиков, они на пару держали конспиративную квартиру. Рябиков впоследствии участвовал в событиях 1917 года и Гражданской войны, служил в Москве на разных должностях и прожил долгую жизнь. До войны в 1927–1932 годах он работал в Германии заместителем торгового представителя Внешторга. Слева в витрине – его визитные карточки немецкого периода жизни, табличка с двери кабинета и купленный им в Германии фотоаппарат.

У симбирской группы была собственная типография. Её макет изготовили в 1963 году по воспоминаниям участницы группы Марии Яковлевой. Вполне вероятно, Яковлева присутствует на макете, но это надо её воспоминания читать, чтобы понять, кто есть кто. На всякий случай уточню, что типография располагалась не здесь, хотя изначально первые листовки симбирской группы РСДРП отпечатали на гектографе в доме Орловых.

Конспиративная квартира была на втором этаже или, если говорить корректнее, в мезонине дома.

Пик деятельности симбирской группы пришёлся на дни Первой русской революции. Тогда в городе активно работали около пятисот (!) социал-демократов. Естественно, чем больше людей знает о квартире, тем выше вероятность, что информация о ней попадёт в чужие руки. В сентябре 1906 года в Москве арестовали одного из участников революционного движения, у которого на руках была записка с адресом симбирской явки. В дом нагрянула полиция с обыском и явка перестала существовать.

Орлову удалось скрыться, Рябикова арестовали, но он из-под ареста сбежал, а сам обыск принёс не так много улик, как хотелось бы полиции. Почему так? Ответ кроется в многочисленных тайниках, которые устроили в доме революционеры и которые пережили не только провал явки, но и несколько последующих десятилетий. Давайте поднимемся наверх.

Освещённую комнату в русской традиции принято называть светёлкой. Этот термин используют и тут. Обстановка в светёлке воссоздана по воспоминаниям сестры Василия Орлова Клавдии, а также сохранившейся фотографии того времени. На квартире проходили заседания руководящего ядра симбирской группы, а также лекции.

Тетрадочка, что лежит ближе всего к нам, содержит конспекты лекций Дмитрия Ульянова, брата Ленина. Эти лекции он проводил здесь, на конспиративной квартире. В описании зала сказано, что это подлинник, но я озадачен, как можно подлинник положить просто так на стол, без стекла. Бумага же быстро выгорает, негоже так с экспонатом поступать.

Чуть дальше с левой стороны стола лежит книжка выдающегося немецкого врача Германа Тильманса «Руководство к частной хирургии», которую использовали как тайник, в ней вырезаны странички внутри.

Комната жениха? А может, лучше... комната революционеров??

Достаточно обернуться, и мы увидим в стене лестничной клетки мезонина тайник. Сейчас он открыт и там устроили витрину с типографским прессом, грудой типографских литер и газетой «Искра». Но вообще в тайнике можно было прятать и оружие, и при желании самих революционеров.

В двери светёлки тоже сделали тайник, более компактный. Помещается несколько книжек и пистолет. Были и другие тайники – в сарае, бане, дровянике и даже в уборной в саду, но их в качестве музейных экспонатов не восстанавливали и не показывают.

Итак, тайники полиция не нашла. В 1911 году семья Орловых продала дом, и новые хозяева не догадывались, что живут в доме с секретами. Менялись хозяева, дом перестраивали, серьёзно обновили фасад, и о тайниках неожиданно вспомнил Валентин Рябиков в 1952 году.

Так выглядел пожилой Рябиков в то время. Справа от его фото – его же письмо с объяснением, где на улицах Симбирска находился дом Орловых и где внутри дома спрятаны тайники.

Впрочем, сотрудникам местного краеведческого музея пришлось и самим попотеть на месте. Вот на фото 1952 года слева – момент изъятия сучка из стены лестничной клетки. Инородный сучок находился в расщелине между досками и скрывал замочную скважину тайника.

В 1960-е происходила перестройка района, дома расселяли и сносили как ветхое жильё. Наш дом взяли под охрану и немного сдвинули с прежнего места, чтобы не мешать застройке территории. В 1974 году открыли музей как филиал местного краеведческого; таким он остаётся до сих пор. По словам Марка Валкина, в те годы директора краеведческого музея Ульяновска, экспозиция дома вдохновляла гостей-коммунистов из других стран, которые задумывались, не перенять ли им опыт своих старших товарищей. Так что можно сказать, здесь учились конспирации не только русские коммунисты.

Соседство музея с мемориалами афганцам и участникам других локальных конфликтов привело к тому, что в постсоветское время музею стали дарить различные предметы, связанные с этими событиями. Так постепенно сложилась вторая специализация музея и вторая экспозиция, занимающая отдельную комнату.

В витрине лежат листовки времён Афганской войны. Это не листовки моджахедов, а пропаганда правительства просоветской Республики Афганистан, что видно по содержанию: сверху слева рука, на которой изображён герб Афганистана, противопоставлена жалкой фигуре насаженного на штык моджахеда, и так далее. Комплект листовок во время службы собрал ульяновец Игорь Флегонтов. В 1987 году при выполнении боевой задачи он погиб.

Коллекция пополняется актуальными экспонатами. Очень люблю флаг ДНР! В данном случае это не государственный флаг ДНР, а флаг движения «Донецкая республика», которое основано ещё в 2005 году.

На улице рядом с домом стоит такой киоск. Кажется, что здание историческое, но это воссозданная копия. В точно таком же здании в другом месте Симбирска в 1906 году семья Орловых организовала книжный киоск «Новая жизнь». Сотрудник киоска Никифор Спирин был членом симбирской группы РСДРП и вместе с легальной литературой распространял нелегальную. Кроме этого, в киоске могли встречаться местные подпольщики.

Есть ли что-то внутри киоска, не знаю.

Хороший музей, очень маленький, но аккуратный. И кто знает, может, как и гостям из-за рубежа в поздние советские годы, кому-то будет полезным, ха-ха.

После погружения в историю революционного движения в Симбирске предлагаю сменить тон и зайти в музей несколько иного содержания. Его официальное название – Историко-мемориальный центр-музей И. А. Гончарова, для простоты скажем «Дом-музей Гончарова» или, как это принято у местных, «Дом Гончарова». Он находится почти в километре к северу от площади 30-летия Победы и, как и конспиративная квартира РСДРП, входит в состав краеведческого музея.

Дом сам по себе интересен, поскольку стал одним из узнаваемых исторических зданий Ульяновска. Он построен в 1898–1900 годах. Да, и при этом здесь родился Гончаров в 1812 году... Что-то не сходится. Не в первый раз на страницах Дневника мы сталкиваемся с похожими парадоксами: вот недавно в Гомеле нам попадалось здание конца XIX – начала XX века, которое из-за перестройки выглядит совсем иначе и предстаёт перед нами в стиле сталинского классицизма. Так и тут. Часто используемые даты 1898–1900 – время основательной перестройки здания, хотя и тогда, к слову, на нём не было башни.

Примечательная башня появилась в 1974 году, а вот зачем, я скажу чуть позже. Пока просто запомните её вид, а заодно и разные прозвища здания: «Дом с часами», «Ульяновский Биг-Бен».

Музей в здании прописался с 1982 года, но о том, что это дом Гончарова, симбирцы помнили издавна, о чём говорит мемориальная табличка на углу дома.

Табличка установлена в 1907 году, её открытие было громким событием в городской жизни. «Здесь родился Иван Александрович Гончаров». Ну или почти здесь, если мы помним, что дом изменился.

И на всякий случай помните: Дом-памятник Гончарову – это здание краеведческого музея на Венце, а это – Дом Гончарова. Понадеемся, что других домов Гончарова в городе нет, а то в Ульяновске и с Лениным легко заблудиться, не зная, где искать его дома.

Внутри в первом, «вступительном» зале показывают макетик усадьбы Гончаровых в историческом виде, то есть писатель родился и жил в этих условиях. Разница ощутима: старый дом гораздо меньше, в нём два этажа, а не три, окна на первом этаже поменьше.

Окна перестроены в связи с тем, что купец Карл Юнгерс и его наследники, владевшие зданием в конце XIX – начале XX века, использовали его в коммерческих целях, как магазин. Более того, Юнгерс отказался продавать дом до перестройки, когда местная учёная архивная комиссия пожелала сохранить исторический облик здания. Точнее, он был бы готов продать, но заломил такую сумму, что у общественников её не оказалось. Одно слово – буржуй!

Изначально главный двухэтажный дом усадьбы построен в конце XVIII века. Семья Гончаровых владела усадьбой до 1860-х годов, а там ещё легендарные пожары 1864-го повредили застройку, и новые владельцы ещё до Юнгерсов тоже кое-что по мелочам перестраивали, так что желанию Юнгерсов переделать полученную недвижимость удивляться не стоит. Так-то хорошо получилось.

В подвале устроена экспозиция «Купеческий подвал XIX века». Красивенько, но каких-то отдельных экспонатов и текстов нет. Со специальной экскурсией, где вам расскажут историю возникновения и развития подвальных помещений, что такое кадка, корчага, крынка, ларь и прочее, должно быть интересно, а так – посмотрели пару минут и идём в основную экспозицию.

Музей немаленький. Часть залов – интерьерные, то есть с минимумом экспонатов, но с важной функцией реконструкции облика той или иной комнаты.

На фото – кабинет отца, Александра Ивановича Гончарова, жившего во второй половине XVIII – начале XIX века. Интерьер воссоздан на начало века, показывает типичную обстановку кабинета купца, каким и был Гончаров-старший – торговцем хлебом, держателем свечного заводика, заседателем палаты гражданского суда от купеческого сословия и, что нормально для влиятельных купцов, городским головой.

Самый интересный экспонат зала – так называемый Семейный летописец Гончаровых. Это рукописная книга, которую племянник писателя подарил в 1907 году в музей местной учёной архивной комиссии. Туда члены семьи записывали важные события из семейной истории – сведения о рождении детей, крестинах, свадьбах, а также философские заметки и фрагменты из религиозных текстов. Книгу начал вести дед писателя Иван Гончаров в 1728 году, затем продолжил уже упомянутый отец. Его рукой на странице слева, посередине, написано:

1812 года июня 6 дня родился сын Иван, а именинник июня 24 дня.

Семейная летопись в книжечке закончилась записями племянника писателя Александра Гончарова в 1889 году. Неплохой источник вышел, на полтора века.

Можно заметить по листам разворота, что записи не всегда идут в хронологическом порядке: в конец левой страницы и начало правой втиснуты события 1870–1880-х годов. Так не только здесь, но и в других местах, отчего в своё время реставраторы перепутали страницы и порядок ещё больше перемешался. А как было, никто не знает. Ну и ладно, надо было в правильном порядке писать, сами Гончаровы виноваты.

Кабинет крёстного отца писателя Николая Трегубова. Он жил здесь, в усадьбе Гончаровых, где снимал несколько комнат на первом этаже, и с годами стал очень близким другом семьи, фактически членом. Трегубов, чей портрет неизвестного автора первой половины XIX века висит на стене, был отставным капитан-лейтенантом русского флота, ветераном Русско-турецкой войны 1787–1791 годов, и его зажигательные рассказы о море заразили будущего писателя мечтой отправиться в большие странствия, что он потом осуществил.

Интерьер зала воспроизводит обстановку кабинета провинциального дворянина первой половины XIX века. Гончаровы – купцы, отчего Трегубов привнёс в их повседневность частичку дворянского духа. Есть мнение, что его фигура стала одним из прототипов Ильи Обломова.

Дворянская гостиная. Раз дворянская, то не Гончаровых, а Трегубова, верно? Верно. Гостиная была частью его съёмной «квартиры», сюда приходили в гости местные дворяне – знакомые Трегубова. Впоследствии Иван Гончаров вспоминал:

Мне кажется, у меня, очень зоркого и впечатлительного мальчика, уже тогда, при виде всех этих фигур, этого беззаботного житья-бытья, безделья и лежанья, и зародилась неясное представление об «обломовщине».

Ох, как же меня со школьной скамьи раздражало умилительное отношение к «обломовщине»... Ну вы наверняка с ним сталкивались. Взять, к примеру, фильм Никиты «Барина» Михалкова «Несколько дней из жизни И. И. Обломова» – отвратительную эстетизацию дворянского образа жизни, которой заразилась поздняя советская интеллигенция и которую до сих пор культивируют новые поколения интеллектуалов. А вот, смотрите, сам Гончаров писал: «беззаботное житьё-бытьё, безделье и лежанье». Вот что вы пропагандируете, а не широту и доброту русской души!

По пути наталкиваемся на небольшой выставочный зал. Сейчас здесь проходит выставка «Д. И. Архангельский: ученик и учитель», посвящённая творчеству местного художника Дмитрия Архангельского.

Само собой, ищу знакомые места, это уже традиция. Вот памятник Карамзину авторства Архангельского, небольшой рисунок первой половины XX века.

А это не Архангельский, а один из его учителей Алексей Остроградский. Выставка же называется «Ученик и учитель». Картина 1914 года «Постройка моста через Волгу».

Идём дальше. Ранее я попросил вас запомнить башню этого здания. Сейчас мы приблизились к башне и находимся под ней.

Итак, зачем нужно было в советские годы пристраивать дополнительную башенку? Дело в том, что через перекрёсток от Дома Гончарова находился Спасо-Вознесенский собор, разрушенный в 1936–1938 годах. На колокольне собора в 1869 году установили часы британского производства, подаренные городу отцом местного губернатора Владимиром Орловым-Давыдовым-старшим. После разрушения собора и его колокольни часы пылились в подвале здания горкомхоза, пока не было решено вернуть их на тот же перекрёсток, где они красовались, и для этого понадобилась башня.

Как вы догадались, мы смотрим на часовой механизм.

Витрины в зале рассказывают об истории часов. На фото – два блокнота второй половины 1970-х годов с записями регулировки точности хода. Блокноты вёл конструктор Анатолий Фролов, который вместе с другими сотрудниками местного приборостроительного завода восстановил механизм часов и после их установки стал их смотрителем. Левее – его фотография.

Пояснительные тексты в зале указывают, что Фролов по сей день является «бессменным смотрителем». К сожалению, это не так. В какой-то момент он ушёл на пенсию, а в 2022 году его не стало. Сейчас, когда мы гуляем по музею, март 2025-го. Тексты можно было бы и обновить, конечно.

Немедленно вспомнилась история часов Невьянской башни, которые тоже были восстановлены в 1970-е годы, и там тоже большую роль в восстановлении сыграл местный инженер.

Часы – отдельно, а колокол к ним – отдельно. Колокол тоже решили взять исторический, а не отливать новый. Пару часам составил колокол из церкви Вознесения Господня села Головкино Ульяновской области. Село затопили в 1950-е годы при введении в эксплуатацию Куйбышевского водохранилища, но колокол спасли и теперь он регулярно трезвонит в башне с часами. Между прочим, колокол ещё древнее, чем часы, он отлит в 1785 году. Его старый язык не понадобился и потому отдельно отдыхает здесь, в зале.

Отвлеклись от судьбы купеческого сына Гончарова, прославившего в русской литературе дворянскую лень.

Впрочем, это по отцу он был купцом, а по матери – вовсе мещанином. Такой вывод я хотел сделать, прочитав пояснительный текст зала, где написано, что Авдотья Матвеевна происходила «из небогатой мещанской семьи Шахториных». Только вот вся известная мне литература указывает, что она была из купеческой семьи... В купцы, безусловно, часто выбивались мещане, и, может, с Шахториными так и произошло, но всё же вновь отметим небольшую погрешность в текстах музея.

Интерьер комнаты матери передаёт одну важную черту её личности – она была весьма религиозной женщиной, поэтому на стене справа, между окнами, висит портрет популярного симбирского юродивого Андрея Огородникова, современника Гончаровых. (Портрет очень тёмный, едва видно черты.) В истории он остался под именем Андрея Симбирского, в 1990-е годы его канонизировали.

Слева – портрет Авдотьи Гончаровой неизвестного художника первой четверти XIX века.

После череды интерьерных залов идут залы биографической экспозиции, последовательно рассказывающей о жизни и деятельности Гончарова. Они тоже со старой мебелью, с исторической планировкой, но в первую очередь это помещения для экспонатов и биографического нарратива. Вы уже поняли, что залы музея в принципе аккуратные и красивые – это результат масштабной реставрации, которая завершилась в 2012 году к 200-летию Гончарова.

Интересный приём – постоянное использование цитат современников в пояснениях к этикеткам. Только надо бы шрифтик поярче и побольше, но это я так, придираюсь. Здесь под копией портрета нашего писателя от художника Кирилла Горбунова (1847) небольшая цитата об обстоятельствах написания первого романа Гончарова «Обыкновенная история». Роман вышел в журнале «Современник» в год написания портрета, так что синхрон.

Посмотрим выборочно некоторые другие экспонаты.

Гончаров вошёл в писательско-журналистские круги в 1830–1840-е годы, когда переехал из Симбирска в Петербург и служил там в министерстве финансов. Но служба службой, а литературные тусовки интереснее, поэтому сначала чтение и переводы, потом ранние литературные опыты и, наконец, первый роман.

Любопытный артефакт того периода – данные экспонаты. Это статуэтки художника-карикатуриста Николая Степанова. В конце 1840-х годов он изготовил большую серию шаржевых статуэток с изображениями деятелей культуры, всего более 80 штук. Слева у нас Гончаров, справа – Фаддей Булгарин. Фигурки изготавливались не в единственном экземпляре, поэтому почти наверняка в музейных собраниях России можно найти других Гончаровых и Булгариных.

Но, несмотря на их серийность, эти два экземпляра – мемориальные, купленные самим Гончаровым. Он их подарил мужу своей сестры Михаилу Кирмалову. В этикетке читаем забавную цитату из письма Гончарова Кирмалову (1849):

Зачем ты денег-то прислал? Ведь я же тебе подарил обе статуэтки. Особенно себя я не продаю...

Дальше идёт наставление Гончарова беречь статуэтку Булгарина. Увы, сберечь не вышло, сами видите, что она сохранилась без нижней половины.

Важным событием в жизни Гончарова стало путешествие на фрегате «Паллада».

Путь корабля из Кронштадта до Дальнего Востока занял больше полутора лет, с октября 1852 года по май 1854-го. Экспедиция носила дипломатический характер: на главу миссии вице-адмирала Евфимия Путятина была возложена ответственная задача установить отношения с Японией. Гончаров выполнял функцию секретаря миссии. Правда, по прибытии «Паллады» в устье Амура за ненадобностью его отпустили домой, поэтому он поехал через Сибирь в Петербург, а Путятин уже с другими людьми завис в Японии. Зато мир повидал.

В витрине – модель фрегата «Паллада» 1981 года, выполненная ульяновским мастером Олегом Свирским.

Жизнь фрегата после экспедиции была короткой и печальной. Едва он доплыл до Дальнего Востока, в Крымскую войну вступили Великобритания и Франция, но использовать корабль против назойливых англичан, тянувших свои грязные пальчики к российским восточным владениям, было проблематично – путешествие его истрепало, чинить было некогда, перегнать обратно на Балтику невозможно, а в фарватер Амура он не влезал.

Достаточно долго руководство флота не знало, что делать с несчастной «Палладой», которая стала чемоданом без ручки. В итоге в январе 1856 года её затопили в Императорской, ныне Советской гавани. В пояснительном тексте в музейном зале я с удивлением прочёл, что корабль затопили «с целью преградить путь английской эскадре к русским дальневосточным берегам». Эээ, это ж в Севастополе так было, не? Опять авторы что-то намудрили. Я не встречал такой версии, но если подобное объяснение присутствует, подскажите в комментариях.

Реальной же причиной, на которую ссылались современники, было опасение захвата судна англичанами. Только вот в Императорскую гавань они даже не сунулись, а война после зимы 1855/1856 года закончилась. Надо было просто чуть-чуть подождать, но увы.

В витрине – фрагменты фрегата, поднятые со дна Советской гавани в 1940-е годы.

Ещё немного флотской эстетики в виде уголка каюты на «Палладе».

Гончаров никогда не был женат, но была в его жизни особенная женщина, «the woman», как сказал Шерлок Холмс об Ирэн Адлер. Это Елизавета Толстая, чей портрет кисти Николая Майкова 1855 года перед нами. Портрет в 2017 году подарила музею Вероника Жобер, по одной из ветвей потомок симбирских Толстых, часто бывающая в Ульяновске. Елизавета Толстая, насколько я понял, не её прямой предок, но родственница.

Хотя Гончаров и Елизавета были земляками, они познакомились в Петербурге в 1843 году. Действительно тесно они стали общаться как раз в год написания портрета, после путешествия Гончарова на «Палладе». Майков тогда собирался написать портрет Елизаветы, а той надо было уезжать в Москву; она сходила в фотоателье Сергея Левицкого, чтобы художник работал уже по готовой фотографии, но подмастерье напортачил, и единственный нормальный снимок остался у Гончарова. Так уж и быть, он одолжил его Майкову, благодаря чему мы теперь смотрим на портрет красавицы, покорившей сердце писателя.

Признавался в любви он по-своему – отправлял Елизавете письма с отрывками якобы из своего романа «Pour et contre» («За и против»), герой которого рассказывал о своей любви. Роман, понятное дело, так никогда и не был написан. Намёк ясен, типа это не я, это литературный образ, но как бы всё равно я:

Я болен ею... Мне стало как-то тесно на свете жить: то кажется, что я стою в страшной темноте, на краю пропасти, кругом туман, то вдруг озарит меня свет и блеск её глаз и лица – и я будто поднимусь до облаков.

Чувства остались невзаимными, в 1857 году Елизавета Толстая вышла замуж за офицера Александра Мусина-Пушкина. А Гончаров укатил в Австрию, где на курорте Мариенбад быстро написал роман «Обломов». И не надо объяснять, кто стал прототипом героини романа Ольги Ильинской.

В зале, посвящённом периоду написания «Обломова», «Толковый словарь» Даля третьего издания 1900-х годов открыт на статье «Обломовщина». Она так прекрасна, что предлагаю её прочесть целиком:

Обломовщина [ж.], усвоено из повести Гончарова; русская вялость, лень, косность; равнодушие к общественным вопросам, требующим дружной деятельности, бодрости, решимости и стойкости; привычка ожидать всего от других, а ничего от себя; непризнание за собою никаких мирских обязанностей, по пословице: на других надеется как на Бога, а на себя как на чёрта.

Справедливо, подписываюсь.

И ещё одна ошибка авторов экспозиции. Они указали, что данное издание – 1883 года, но это не так. Ни в первом издании 1860-х годов, ни во втором 1880-х слова «обломовщина» ещё не было, а вот в 1900-е уже есть.

Кофейный столик из орехового дерева первой половины XIX века.

Изначально принадлежал Гончарову, но он его подарил своей приятельнице Екатерине Шостак, начальнице Николаевского сиротского института, по следующему поводу. Гончаров часто заходил в гости к Шостак – ей нравилось по праздникам после литургии принимать гостей на чашечку кофе. И вот однажды хозяйка сказала, что очень ей не хватает хорошего столика для таких посиделок. «В таком роде, как у вас закусочный», – намекнула она Гончарову. Хитро выпросила подарочек, хитро...

Шкафчик с барельефом Гончарова авторства скульптора Михаила Цейдлера. Он тоже может рассказать об одном эпизоде из жизни писателя.

Как мы уже знаем, семьи Гончаров не завёл. Однако в некотором роде семью ему заменили дети его камердинера Карла Людвига Трейгута, умершего от чахотки в 1878 году. Гончаров взял на себя заботы о двух дочерях и одном сыне своего слуги. Сына, Василия Трейгута, он определил учиться в Ремесленное училище цесаревича Николая. Писателя тогда же избрали почётным членом Совета училища, а в 1887 году к его 75-летию училище подарило ему такой симпатичный шкафчик с его барельефом и монограммой.

Незадолго до смерти в 1891 году Гончаров устно распорядился вернуть настенный шкафчик из своего кабинета Совету училища. Там он долгое время и пребывал, пока в 1980-е годы, спустя почти столетие, наследник училища Ленинградский механический институт не обратился в музей с просьбой подсказать, что это за непонятный шкафчик лежит у них на хранении, который сотрудники по устной памяти почему-то зовут «гончаровским». Ну а когда выяснили, что да как, без лишних слов отдали предмет музею.

Под шкафчиком висит гончаровская трость, частично влезла в кадр.

Гипсовый бюст Гончарова (1881) скульптора Леопольда Бернштама стоял в кабинете писателя. Работа Гончарову очень нравилась, в 1883 году он писал своим близким знакомым, сёстрам Софье и Екатерине Никитенко:

Завтра не соблаговолите ли зайти сами взглянуть мой бюст... Кто видел, все находят его весьма удачным. И я тоже.

С учётом того, что музей создавался только в начале 1980-х годов, поразительно, как много здесь оригинальных мемориальных предметов. Хорошая коллекция.

Гостевой гарнитур из орехового дерева последней четверти XIX века.

Это подарок Гончарова другой своей воспитаннице из детей Трейгута, Александре, на её свадьбу, которая состоялась в 1891 году, незадолго до болезни и смерти писателя. Александра вышла замуж за своего учителя музыки Александра Резвецова. Ну а кто платил за занятия музыкой? Мы поняли, что Гончаров учителя и нашёл.

Последний зал, посвящённый памяти о Гончарове, показывает родословную его семьи. Его собственная ветвь очень маленькая и едва заметна, ибо не дала потомства, зоркоглазые приглашаются к поиску. А так представителей рода сегодня немало.

В целом зал наполнен разными экспонатами, иллюстрирующими наследие Гончарова. И внимание привлекают не примеры изданий его сочинений или упоминания театральных постановок, а неожиданные отклики из-за границы, где, как оказалось, Гончарова неплохо знают. Как минимум «Обломова» читали, потому что в Чехии в своё время создали метал-группу «Oblomov» (название больше подошло бы для панка), а в Германии – футбольную команду «Blauer Stern – Oblomow» («Голубая звезда – Обломов»; играют, должно быть, очень лениво).

На фото – варианты различной дизайнерской мебели в стиле «обломовщины». Слева сверху – кровать «Обломов» из Германии. Справа сверху – кресло «Обломов» из Голландии. Слева снизу – софа «Обломов», происхождение не указано. Справа снизу – диван «Lazy Working Sofa» из Италии (не знаю, как корректно перевести... «Диван для лениво работающих»?).

А это чистый постмодерн. Так называемый «интерактивный фильм» «Обломов», созданный в 2001 году французским художником Мартином Ле Шевалье.

Идея в том, что программа на экране показывает запись с персонажем, который во время паузы ничего не делает – спит, лежит, стоит на месте, но не более, и лишь с помощью компьютерной мышки можно запускать действия героя. Действия всё равно очень простые и ленивые по сути своей: герой может в один фрагмент кое-как подняться с кровати, в другой – подойти к столу, и так далее. Обломов же! Как сказано в описании, это фильм, «сопоставляющий неподвижность главного героя и нетерпение зрителя».

Что-то и мне спать захотелось... Стоп, хватит заражаться обломовщиной! Идём на улицу.

Вердикт. Дом-музей Гончарова – весьма обстоятельный историко-литературный музей, где есть и старинные интерьеры, и большой набор экспонатов. Его можно достаточно долго изучать благодаря содержательным пояснительным текстам на отдельных листочках в каждом зале, шаг за шагом следуя за биографией великого писателя. К посещению одобрено.

После музея Гончарова предлагаю немного пройтись по улице его имени, бывшей Большой Саратовской, Гончаровской и Карла Маркса. Финальное переименование состоялось в 1941 году. Улица дугой огибает район Венца, будучи слегка в стороне от него, и пересекает ключевые дороги центра города, идущие к Венцу, в связи с чем на ней довольно интенсивное движение. Тем не менее, она не превращена в хайвей и посреди неё проложена пешеходная аллея.

На аллее южнее дома-музея Гончарова стоит памятник Валентине Леонтьевой, известной советской телеведущей, многолетней «тёте Вале» из «Спокойной ночи, малыши!». На её счету и другие популярные у советских зрителей передачи.

С Ульяновском, если не ошибаюсь, её ничего не связывало, а вот с Ульяновской областью она познакомилась, когда вместе с семьёй после выезда из блокадного Ленинграда в 1942 году оказалась в эвакуации в совхозном посёлке Новосёлки ближе к Димитровграду. Там её сестра пустила корни. В пожилом возрасте, после крушения советского телевидения и потери работы, в 2000-е годы Леонтьева переехала к сестре, где вскоре умерла.

Напротив – хорошее модерновое здание Государственного банка начала XX века. На фасаде здания табличка памятника истории и культуры регионального значения указывает датой постройки 1910 год, а публикации в интернете упорно пишут о 1905 годе, уточняя аж календарную дату открытия банка. Чему верить, не знаю. Архитектор нам известен – Август Шодэ, построивший Дом-памятник Гончарову.

Внешность, однако, обманчива: на рубеже 1990–2000-х годов здание было в таком убитом состоянии, что большую часть его площадей, около двух третей дома, снесли и перестроили. Новая пристройка находится за фасадом, и если об этом не знать, то кажется, что никакого подвоха нет. Как говорят, всё равно Шодэ проектировал только фасадную часть, не жалко. Или жалко? Скажите спасибо, что не как в Екатеринбурге, где я однажды наблюдал, как за сохранившимся фасадом исторического дома возвели многоэтажное стеклянное убожество. Тут оригинальный внешний вид ничто не портит.

Организации в здании банка после революции не раз менялись, пока в 1970 году здесь не обосновался театр кукол. Из банка – в театр кукол! Необычная метаморфоза. В 2007 году, после смерти Валентины Леонтьевой, театру присвоили её имя, что объясняет присутствие рядом памятника ей.

Двумя кварталами севернее на аллее стоит памятный крест 2006 года. Его же можно назвать часовней, пусть это не полноценное здание. Крест-часовня посвящён трём утраченным соборам Симбирска, разрушенным в 1930-е годы: Свято-Троицкому и Николаевскому, что были на Соборной площади, и Спасо-Вознесенскому на перекрёстке с домом-музеем Гончарова. Почему для памятника выбрано место, не связанное ни с одним из трёх соборов, без понятия.

Гончарова – одна из улиц с большой концентрацией дореволюционной архитектуры. Не в силах прокомментировать всю застройку, выберу случайное здание и расскажу историю про него.

Доходный дом купца Зеленкова, согласно табличке на фасаде, построен в неопределённую дату, где-то во второй половине XIX – начале XX века. Между тем есть более конкретные сведения об обстоятельствах строительства. Купец второй гильдии Семён Зеленков, влиятельный симбирский деятель, владел этим углом с 1870-х, а по-новому отстроил в 1890-е. Это достаточно типичная провинциальная эклектика для доходных домов рубежа веков.

Зеленков выбился в купцы из крестьян, в доме держал магазинчик по продаже вина и так называемых колониальных товаров – импортных товаров из Азии и других регионов. Определение «колониальные товары» весьма распространено в ту эпоху. На втором этаже ютились арендаторы, в том числе аптека, парикмахерская и скоропечатня Михеля Татарского.

Налево уходит бывшая улица Энгельса, до революции Панская улица. В 2018 году её переименовали в улицу Андрея Блаженного в честь симбирского юродивого, которого я только что упоминал в музее.

Вывески, правда, так и не поменяли. Отсюда видно на торце здания домовой знак с надписью «Энгельса», и если пойти по улице дальше, то почти все домовые знаки по-прежнему старые (на дворе весна 2025-го). Забавно, что о переименовании общественность узнала случайно спустя полгода после свершившегося факта. Такое ощущение, что чиновники, что принимают подобные решения, на другой планете живут и не осознают, что бумажки должны ещё как-то с реальной жизнью пересекаться. Хотя почему ощущение?..

На торце другого здания – советское мозаичное панно. Как правило, в интернете его называют «Созидатели». Обстоятельства создания мне неизвестны.

Вернёмся к перекрёстку Гончарова и Ленина, где стоит дом-музей Гончарова. Как уже сказано, ранее тут был собор, после – обычный городской сквер. С 1965 года он дополнен памятником Гончарову от скульптора Льва Писаревского. Получается, в городе два скульптурных памятника писателю – вариант попроще в виде бюста нам попадался рядом с Карамзинской библиотекой.

Если подумать, памятников Гончарову в Ульяновске гораздо больше. И мемориальная доска через дорогу на фасаде музея, и Дом-памятник, ставший краеведческим музеем. И даже диван на заднем плане. Что это? Подойдём поближе.

«Философский диван», он же «Философский диван Обломова», установлен в 2005 году и сделан по образцу дивана из гостиного гарнитура 1810–1820-х годов. За долгие годы пребывания на поволжском воздухе он выцвел. Вот его изначальный вид, а также фото прототипа:

Думаю, Обломов с удовольствием полежал бы на таком диване, как и Гончаров, о чём свидетельствует надпись на нём:

«Здесь я окончательно постиг поэзию лени, и это – единственная поэзия, который буду верен до гроба, если только нищета не заставит меня приняться за лом и лопату». Иван Гончаров. Симбирск, 1849 г.

Я прозвал про себя этот объект памятником диванным войскам и немедленно прилёг отправился гулять дальше.

От Гончарова до Ленина – один шаг. Дореволюционное название улицы Ленина – Московская, о чём напоминает фонарный столб со старой фотографией и примечательной подписью: «Государственный историко-мемориальный заповедник „Родина В. И. Ленина“». Объясняю, что это за организация.

Обычно музеями-заповедниками становятся загородные территории или, как вариант, чётко обособленные от окружающей застройки – старые усадьбы, парки, дворцовые комплексы. В 1984 году в Ульяновске весьма жирный кусок исторических кварталов в центре города площадью в 174 гектара выделили под особую охранную и культурно-просветительскую зону. Формальным наименованием территории стала фраза «Родина Ленина», что справедливо, хотя отражает лишь один из многих фактов из истории старого Симбирска.

Нам же полезно знать, что «Родина Ленина» – это краеведческий заповедник, в то время как Ленинский мемориал – это музейные объекты, связанные с мемориальными домами-музеями Ленина и семьи Ульяновых, не путаем.

Кроме забот по охране архитектурных построек, заповедник «Родина Ленина» стал штамповать в некоторых домах музеи, которых сегодня... 17 штук! И все в пешей доступности друг от друга. Если к ним прибавить объекты Ленинского мемориала, филиалы краеведческого и остальное, что найдётся, то Ульяновск поборется за звание самого музейного города в России – в перерасчёте на число жителей, разумеется. Из посещённых нами музеев к заповеднику относилось здание Симбирской классической гимназии.

Если Гончарова – улица преимущественно каменных или кирпичных строений по два-три этажа, то Ленина – в основном деревянных одноэтажных.

Образец застройки – на фото. Оба дома принадлежали семье купцов Жарковых. Предполагаю, что семейство не имеет отношения к Дарье Жарковой, хозяйке домика на Стрелецкой, где сейчас Квартира-музей семьи Ульяновых: та Жаркова – Дарья Фёдоровна, а чета этих – Кузьма Яковлевич и Любовь Григорьевна. А может, и родственники, не в курсе.

Жарковы отстроили этот угол после пожаров 1864 года. Впрочем, угол – это скромно сказано, поскольку им принадлежала половина квартала, от которого осталось только два дома. Точнее, только один жилой дом справа (№ 75). Его часто называют домом Жарковой, что может вызывать путаницу с домом Жарковой на Стрелецкой. Почему Жарковой, а не мужа? Потому что это её наследство, ранее усадьбой владел её отец Григорий Мальтийский.

Дом слева (№ 75а) – торговая лавка Жарковых. Он не оригинальный, а восстановленный. Здание утрачено в 1960-е годы и реконструировано в 2006-м для размещения в нём музея «Симбирское купечество», филиала заповедника. Как подсказывают знающие люди в интернете, экспозиция красивенькая, но без содержательных текстов, надо посещать с экскурсией. Во избежание повторения впечатлений от музея купечества в Ростове пройду мимо.

А вот в здание рядом (№ 73) давайте зайдём.

Этот дом принадлежал Василию Черникову – в разные годы чиновнику по особым поручениям при губернаторе и судебному следователю. Его интересовала не только служба. Так, в свободное время он увлекался музыкой: организовал в городе детский духовой оркестр, а при Карамзинской библиотеке – музыкальное отделение, проводил концерты в Дворянском собрании.

В бурную эпоху Великих реформ, когда после застоя николаевского царствования в России стала динамично развиваться печать, Черников решил организовать частную типографию и издавать собственную газету. Типография открылась в 1859 году, и это была первая в Симбирске частная типография. Позже она переехала в этот домик, построенный в 1864 году (стало быть, после городских пожаров).

Мелкого разносчика газет установили рядом с домом Черникова в 2013 году.

Поначалу периодическая печать у Черникова не задалась: в 1861 году он получил разрешение издавать журнал Симбирского общества сельского хозяйства «Волжский вестник», но первый номер так и остался последним, не найдя свою аудиторию. Типография не простаивала, поскольку печатала на заказ, как современный копицентр, всё подряд – бланки, афиши, объявления, визитки. После городских пожаров на какое-то время она осталась единственной работающей типографией в Симбирске, ибо казённая губернская сгорела.

Мемориальная доска на фасаде указывает, что некие труды тут печатал Илья Николаевич Ульянов. Быть может, благодаря этому факту дом не был разрушен и сохранил историко-культурную ценность в советские годы. Труды не представляли собой какие-то авторские издания – речь шла о ежегодных отчётах о состоянии народных училищ губернии, которые Ульянову надо было готовить по служебной линии.

С годами Черников добился успеха как редактор: он стал и редактором, и одним из авторов «Симбирской земской газеты» – органа губернской земской управы. Потом в 1879 году была вторая попытка издавать «Волжский вестник», на этот раз в форме регулярной газеты. Попытка вновь неудачная. За полгода издания Черников нарвался на претензии от властей за критические нотки в публикациях, а заодно типографию накрыл пожар. Издание Черников закрыл и продал бренд в Казань, где «Волжский вестник» уже прочно обосновался, став популярной газетой с участием известных журналистов и писателей.

Сейчас в доме Черникова работает филиал заповедника, музей «Симбирские типографии». Зайдём.

Музей явно ориентирован на экскурсионное обслуживание, содержательных текстов в нём мало. Так, о Черникове и истории типографии свидетельствуют копии документов на стенах и скромные несколько абзацев текста. Не люблю такое. Объяснений должно быть много и лучше с избытком.

Первый зал – контора типографии. Сюда приходил посетитель и, наверное, беседовал с Черниковым или кем-то из его помощников, сидящим за столиком. Если была очередь, то вот вам стульчики, ждите.

Опять же, я зашёл без экскурсии и пытаюсь предположить назначение комнаты самостоятельно.

Наборная комната. Здесь работали наборщики и метранпажи (в переводе с французского – «составители страниц»). Метранпажи – как бы менеджеры наборной комнаты, а наборщики – рабочая сила. Первые непосредственно контактировали с издателем и корректорами, у них хранились рукописи или изначальные образцы для печати. На современный лад их можно назвать верстальщиками.

Из литер и знаков в наборной кассе, что посередине кадра, наборщики под чутким руководством метранпажей составляли печатную форму. Это непростая наука, ошибки неизбежны, когда ты ручками собираешь мозаику в зеркальном отображении. Поэтому, чтобы не запороть весь последующий тираж, на корректурных станках делали пробный оттиск и смотрели, надо ли что поправить. Корректурой занимались корректоры, и по их правкам меняли или двигали элементы печатной формы.

Станки в музее, конечно, ненастоящие, они нужны для активной работы на экскурсионных программах. Корректурным станком, как я понимаю, точно являются тот, что слева, такую форму можно встретить на рисунках в изданиях по печатному делу тех лет.

А вот справа – станок петербургской фирмы Франца Сан-Галли, производившей широкий спектр металлических машин и товаров. Судя по отзывам в интернете, в музее им пользуются для демонстрации получения пробного оттиска, только зачем это делать на здоровом винтовом прессе? Винт нужен для создания сильного и долгого давления при переплётной или иной работе, когда необходимо прижать большую стопку листов и твёрдо её зафиксировать. Или я неправ? Разобраться бы, но станки не подписаны.

Корректурные знаки в указанной таблице справа – базовые знания в издательском деле по сей день, несмотря на повальную цифровизацию. Когда-то давно я без подготовки работал редактором и корректором печатных изданий и собирался усвоить данное ремесло, но вскоре работу поменял и не пришлось.

В другой комнате – станки для серьёзной работы. Это ручной печатный станок немецкого производства 1859 года.

В музейном тексте о тонкостях печатного дела перечисляются возможные специализации рабочих типографии. Кроме упомянутых наборщиков и метранпажей, тут могли работать тискальщики (в наборной комнате, печатали оттиски на корректурном станке), батырщики (накладывали краску на полосы набора), печатники (обслуживали печатные станки), накладчики (подкладывали листы бумаги), приёмщики (вроде понятно, кто это), мочильщики (смачивали бумагу водой, чтобы краска лучше впитывалась). Сложно!

Справа – другой большой ручной станок. Отличается ли чем-то от предыдущего, не знаю.

Слева – простенький станок, который похож как на переплётный станок, так и на пресс для обжимки тетрадей. Помню, рядышком два таких экспоната наблюдал в Александровской слободе. Но догадывайтесь сами, что есть что.

Кстати, почему музей называется «Симбирские типографии» во множественном числе, я не понял. Текстов надо больше, товарищи!

Неожиданно обстановка меняется и мы оказываемся в музыкальной гостиной. Это вторая тема музея, которая отражает второе увлечение Черникова. Если не знать заранее о его музыкальных интересах, внезапность темы вызовет молчаливый вопрос, и никто, кроме отсутствующего экскурсовода и вашего покорного слуги, на вопрос не ответит.

Увы, инструменты не подписаны, рассказать про них ничего не могу.

Ещё в музее есть зал для временных выставок и можно выйти во двор. А, нет, нельзя, зимой во двор не пускают.

Какое-то смазанное посещение вышло, надо срочно компенсировать другим музеем. Тем более, что выбор в округе большой. Идём искать.

Продолжение следует...

Ранее в поездке:

День 1. Часть 1 | День 1. Часть 2