Суд над флотским офицером Ставраки, обинённым в том, что он командовал казнью лейтенанта Шмидта
Приветствие
Ещё раз добрый вечер, и мы продолжаем наш вечерний эфир, и так как у нас единая трансляция, вот вам здесь уже написали про Александра Минкина – Александр Минкин будет ровно в 21 час по московскому времени. Алексей Кузнецов, Алёш, привет.
Алёш, привет, и мы сегодня будем – не-не-не, нет, это будет в 21 час, Минкин, в 21 час, сейчас Алексей Кузнецов.
Ещё не ведомый – да, ведомый, ведомый! «Живи, Гвоздик», 500 рублей. Мы собираем, дособёрываем наши…
Нет, ну это старая школа. Вот, разбираем дело, естественно. «Добрый вечер из Тулы, ждём настоящую весну». Ждём, и мы ждём тоже!
Вы знаете, я хочу сказать, что, наверно, мы немножко виноваты, потому что сейчас за окном вот ровно такая погода – в Москве по крайней мере.
Чтобы мы лучше ощутили ноябрьскую погоду в Севастополе девятьсот пятого года, вот я думаю, что-то в этом…
Да, ноябрь – ну, восстание на крейсере «Очаков»: вот, думаю, примерно вот это вот было.
Что, что-то в этом роде: снег с дождём, шквальный ветер и прочая мерзость, а тут ещё крейсеру «Очакову» пришло в голову восставать.
Сколько зря ни прольётся крови,
Ах, опомнитесь, Пётр Петрович,
Что с Сенатской пошли в петлю.
Всё рассыплется, только тронь,
Вам в бессмертие выдаст бронь.
Поводом для выбора темы нашей сегодняшней передачи послужило то, что наш кормилец, наш магазин shop.diletant…
Закупил две горяченькие совершенно замечательные книжки.
Написанные моей близкой приятельницей, Евой Меркачёвой.
Ну вот видите, какая рекомендация, а вы меня не слушаете!
И между прочим, Оля Журавлёва тоже всячески рекомендовала и лично вписывалась за эти издания, и даже роличек мы записали.
Вот, я с большим интересом и уважением слежу за деятельностью Евы, с уважением – в первую очередь я, конечно, имею в виду её правозащитную деятельность, а с интересом – как за деятельностью коллеги, которая по-другому, в другом несколько плане, работает в жанре трукрайма: ну, это хорошо, пусть расцветают…
Вот говорил я вам, говорил, а вы не слушаете.
Понимаю, это личное. Пусть расцветают сто цветов, и вышли две книги, вот эта вот, «Я иду искать», посвящена исключительно серийным убийцам, маньякам, здесь в основном дела позднесоветского и постсоветского времени, когда это явление расцвело пышным цветом, а вот…
Слушай, а скажи ещё раз – наши пользовались небольшим опытом, который, вот, только-только начали собирать в семидесятых годах?
Серёж, вот нет внятных никаких на этот счёт указаний.
Потому что судя по некоторым вещам, которые я знаю – ну буквально, вот, что называется, изобретали велосипед: когда ловили Ионесяна, мы, по-моему, в передаче рассказывали.
Что там фоторобот, для того чтобы составить фоторобот, там пришлось женщине-эксперту, которая этим занималась, набрать всяких иллюстрированных журналов, навырезать оттуда мужских лиц, разрезать на три горизонтальные части, и вот ими, собственно говоря, вот эту вот компиляцию составлять – потом уже, естественно, появились для этого специальные плёнки.
Да, Ионесян – ужас моего детства, да.
Вот, конечно, разумеется, и как я рассказывал, его арестовали на следующий день после свадьбы моих родителей, о чём папе сообщили, поскольку ему это полагалось по его должности, он был командиром оперотряда Ленинского – ну, Фрунзенского тогда района Москвы. И вот здесь во второй книжке, которая называется «Самые громкие и загадочные уголовные дела XVIII–XX веков, это исключительно российские дела, собственно, книга называется «Чисто российское преступление», за что Еве Михайловне уже прилетает в энторнетах: что вы хотите этим сказать? Да что она хочет, ничего она не хочет – она собрала российские преступления.
Ну, нормально, потому что, когда говорят – чисто английское убийство, да.
И ещё ноты ни лорда Керзона не было по этому поводу, ни другого лорда.
Да, да, ну вот, а тут вот пожалуйста, изволь ответить. Так вот, одно из дел – я, естественно, эти книги тут же купил, пользуясь служебным положением, и вот одно из дел посвящено редкому по нынешним временам случаю (ну, правда, не совсем нынешние времена, 2013 год), когда по представлению генеральной прокуратуры Верховный суд пересмотрел дело Михаила Михайловича Ставраки. Ну, об этом мы скажем в конце, а сначала поговорим о том, в чём, собственно, дело. Когда я понял, что мне хочется об этом…
Здесь спрашивают, кого ты цитировал вот здесь.
А, спасибо! Это нежно мной любимый Александр Моисеевич Городницкий, стихотворение 2008 года, с ним можно спорить – и насчёт для восстания нет причин, и насчёт плохих советов от поручиков и корнетов, что с Сенатской пошли в петлю: там в основном не поручики и корнеты пошли, ну, были, да, Бестужев-Рюмин, он, правда, не с Сенатской, ну неважно, это мелкие придирки, и действительно очень…
Я действительно очень люблю поэзию Городницкого, и в том числе его исторические стихотворения, в своё время перепонаделал кучу заданий для интеллектуальных марафонов в школе из его стихов.
История Ставраки
Потому что это прекрасно совершенно делается, вот. Поговорим о вечном неудачнике Петре – ой, Петре, почему Петре, Михаиле Ставраки. Он, как и Пётр Шмидт, как его, действительно, однокашник по морскому корпусу, они сидели вместе за одной партой, он из семьи моряков, по крайней мере его отец – более раннюю историю рода я проследить не смог, а его отец, вот сейчас нам Ваня, наш сегодняшний режиссёр, покажет первую картинку.
Только если можно, не на – а, вот!
Вот здесь слева фотография человека – это отец Михаила Ставраки, тоже Михаил, Михаил Иванович Ставраки, а справа его могила на братском кладбище Севастополя. В обвинительном акте советского суда двадцать третьего года будет сказано – потомственный дворянин, сын адмирала. Потомственный дворянин – да, сын адмирала – нет, но это какие-то бюрократические игры ещё российского императорского военно-морского флота, потому что его отец, безупречный моряк, был заместителем капитана порта Севастополь во время севастопольской осады, пятьдесят четвёртый – пятьдесят пятый год, то есть хлебнул по полной программе, и, безусловно, в героической обороне Севастополя лично его участие есть, был награждён за это орденами, дослужился до капитана первого ранга, и, как это было принято в том случае, если в отставку уходил человек, достаточно долго побывший до этого в своём чине, безупречный со всех точек зрения, не имеющий никаких взысканий…
Ну он контр-адмирал должен быть.
Ему давали следующий чин, но почему-то – вот я говорю, какие-то бюрократические игры – ему дали не контр-адмирала, а генерал-майора флота: помнишь, в советское время были погоны с золотым просветом у моряков, были с чёрным, были с красным, да, так вот…
Были с серебряным, были с красным, да.
То есть капитана первого ранга давали, только если золотой просвет, а в остальном – полковник, так сказать, там, береговой или ещё какой-нибудь.
Инженерная служба была – серебряный, да, красный морская пехота.
Вот, почему-то ему дали под отставку генерал-майора – чёрт его знает почему, неважно, но вот он в таком случае не адмиральский, а генеральский формально сын. Значит, иногда о нём пишут как о друге Шмидта ещё с времён морского корпуса – видимо нет, более того, я нашёл очень любопытную, хотя местами не вполне достоверную статью, написанную прямым, прямой потомком Михаила Ставраки, я думаю, что это его праправнучка, так, ну, судя по поколениям, её девичья фамилия тоже Ставраки, где она пересказывает семейную легенду, оговаривая, что это легенда, что это, на этот счёт никаких документов нет, с чьих слов – ну, видимо, со слов своего отца, там, он со слов предыдущих родственников, что у них был такой инцидент в корпусе. Ставраки вообще был, значит, у своего начальства, что называется, на самом наилучшем счету, вот это безусловный факт – есть характеристика, которая была выдана ему при выпуске начальником корпуса, адмиралом Кригером, цитирую: «Особое прилежание гардемарин Ставраки проявил к изучению точных наук, внимателен к физике в той части, которая касается баллистики, хорошо знает гальванное и минно-взрывное дело». Ох как это пригодится в девятьсот пятом! «В практическом плавании под парусами грубой матросской работы не чурается, к нижним чинам в обращении отстранённо ровен, если сохранит это свойство с годами – станет хорошим командиром». Конец цитаты. Но попутал бес. Он с двумя ещё такими же мальчишками, подростками – они угнали ялик, ну то есть что значит угнали – взяли ялик, на котором, видимо, они, там, занимались практической греблей.
И отправились – извините! – прогуляться в Маркизову лужу, то есть в ту часть Финского залива, которая в честь маркиза Траверсе, военно-морского министра в начале XIX века.
Отправились-то они по хорошей погоде, но как это бывает на Балтике вообще и на Финском заливе в частности – очень быстро погода поменялась, и они оказались в ситуации, в которой они запросто могли погибнуть, достаточно счастливое стечение обстоятельств: кто-то из унтер-офицеров обнаружил их пропажу, выяснил, что да, похоже, видели, что они брали этот ялик, нарядили за ними паровой катер, в общем, их спасли. Ну и ставится вопрос об исключении из корпуса, потому что грубейшее нарушение дисциплины – исключать их не стали, им заменили это лишением, там, какой-то части, как раз летние каникулы наступали, им сократили эти летние каникулы, то есть отделались они сравнительно легко, но флот же даже начиная с морского корпуса – это же корпорация, всем до всего есть дело.
И вот в кубриках горячо это всё обсуждалось, и самым горячим образом выступил в плане того, что людям с таким отношением к флотской дисциплине не место в российском императорском флоте, гардемарин Шмидт, и была драка, но поскольку выяснения вопросов чести в военных и особенно военно-морских училищах даже поощрялись, то за драку их не стали сурово наказывать, добавлять им чего-то там, в общем, как-то их там пожурили, обошлось. Насколько этот эпизод достоверен – неизвестно, но я бы сказал, что есть более серьёзный аргумент против того, что Ставраки был другом Шмидта, и заключается он в том, что у Петра Петровича не было друзей. Вот этот человек был не рождён для дружбы: болезненно мнительный, невероятно вспыльчивый, такой вот склонный, чуть что, надевать белое пальто, когда мы делали о нём передачу, может, ты помнишь, мне просто очень запал этот эпизод в душу.
Это рассказывает в своих воспоминаниях его сын Евгений Петрович, который об отце пишет с придыханием, единственное что – не одобряет его революционных настроений, потому что Евгений-то белый, в эмиграции, так сказать, о большевиках слышать не мог, и так далее, и так далее, и вот он описывает, как как-то он пришёл из гимназии в Одессе и пожаловался, что вот сегодня директор гимназии – то ли он историю вёл, то ли решил провести уроки о важном и заняться воспитательной работой, но как-то он там неодобрительно высказался о ком-то из героев Французской революции, то ли о Дантоне, то ли о Робеспьере. Пётр Петрович, в чём был, примчался в гимназию, ворвался в кабинет, вышибая дверь, и гонял стулом действительного статского советника по его кабинету. Ну нормально?
Да, ну вряд ли сын такое придумал, да? Это я к тому, что, вот, у Петра Петровича с такой вот непростой работой, как дружба, видимо, дело обстояло не очень хорошо. Я посмотрел нашу старую передачу, мы выходили в эфир 5 ноября 2017 года, я выписал из – тогда делались расшифровки, выписал из расшифровки: «Вот спрашивает Дмитрий Мезенцев, участвовал ли Михаил Ставраки в расстреле Шмидта. Это однокашник по училищу. Человек, которого в двадцать третьем году советская власть найдёт и расстреляет за то, что он якобы руководил расстрелом Шмидта. Сам Ставраки на суде не признавал, что он участвовал. Он безусловно был при этом расстреле. Как он на суде утверждал, он был, так сказать, офицером связи, наблюдателем. Хотя есть описания, но все они со слов, того, что Ставраки вроде бы вставал на колени, просил у Шмидта прощения там и так далее. Трудно сказать, насколько это достоверно. Он точно участвовал в расстреле. А в каком качестве, этого мы не знаем». Мы не знаем и сегодня, после решения Верховного суда этот вопрос не прояснён, читайте книгу Евы Меркачёвой, тут много других интересных вещей.
В частности, она рассказывает о том, как эта история уже в двухтысячные времена, в другое тысячелетие, в другой стране опять рассматривалась судом. Служебная история, служебные пути Шмидта и Ставраки на достаточно долгое время расходились, хотя, там, их жёны пересекались на Дальнем Востоке, где Шмидт служил в коммерческом флоте, будучи в очередной раз в отставке, он несколько раз в неё уходил, а Ставраки был на службе, прикомандирован к военно-морскому агенту на Дальнем Востоке, но сами они, похоже, не встречались. Встретятся они в ноябре девятьсот пятого. Когда Шмидт поднял на «Очакове» сигнал «Командую флотом. Шмидт», я не знаю, на что он рассчитывал, в какой момент он узнал, что «Очаков», собственно говоря, безоружен – с орудий были сняты замки, стрелять он не мог, но Шмидт, который, в общем, в военном…
Восстание на «Очакове»
Вот я, честно говоря, не посмотрел – то ли это был плановый ремонт, то ли, чувствуя, что назревает что-то, офицеры, так сказать, под видом планового ремонта заблаговременно приняли меры. Наверняка это хорошо известно, но вот я виноват, mea culpa, не посмотрел. И Шмидт приказал подвести к борту «Очакова» минный заградитель «Буг», который стоял в Южной бухте – мы сейчас, через некоторое время, это всё посмотрим, у нас будет схема, а пока покажите, пожалуйста, нам, Вань, самого Михаила Ставраки: вот, к сожалению его закрывает плашка, ну, вот, ага, спасибо.
Ага, для нас закрывает. Вот он примерно в возрасте, ну вот ему где-то здесь около сорока лет, наверное, да? Он шестьдесят шестого, если я не ошибаюсь, года рождения, то есть ему под сорок в революцию девятьсот пятого года.
Он в это время исполняет, ну, то есть не исполняет должность, он является старшим офицером канонерской лодки «Терец» – не Терек, а житель тех краёв, да, терец.
В этой же серии будет «Кубанец».
Житель Терского, да, края, да.
Терской области, да, Терской области. В этой же серии канонерских лодок будет «Манчжур» легендарный, будет «Кубанец» и так далее. Покажите нам, пожалуйста, «Терца» – вот он «Терец», такой весь из себя красивый, достаточно хорошо вооружённый, на то он и канонерская лодка, у него есть даже один торпедный аппарат, и теперь, по-моему, следующая у нас там фотография – это Шмидт справа и команда мятежного «Очакова».
А вот дальше, как говорится, господа офицеры, прошу к карте, покажите нам, Вань, пожалуйста, схему.
Значит, вот Т-образная бухта, нижняя тоненькая извилистая ножка – это Южная бухта, и три цветных кружочка: красным кружочком обозначен мятежный крейсер «Очаков», зелёным кружочком внизу, там, в центре Южной бухты обозначен этот самый минный заградитель «Буг», на котором в момент восстания имелось очень большое количество взрывчатки и боеприпасов, и Шмидт хотел им прикрыться – не имея возможности открыть огонь сам, он хотел гарантировать корабль от того, чтобы по нему открыли огонь, потому что если бы попали в закрывающий крейсер со стороны стреляющих кораблей «Буг», то мало не показалось бы не только всем, кто на рейде, но, судя по всему, и городу и крепости Очаков тоже могло не поздоровиться. «Терец» стоял на выходе из Южной бухты – вот он, под номером 26 в синеньком кружочке. Почему решили, что командовал огнём Ставраки – ну, видимо, потому что это работа, действительно, работа старшего офицера. Но дело в том, что в этот момент на корабле был его полноценный, полноправный командир, капитан первого ранга Дмитрий Дмитриевич Петров, и думаю, что приказ открыть огонь по «Бугу» отдавал, скорее всего, он, ну вряд ли его старший офицер взял это, так сказать, на собственные рельсы.
Ну если, если на борту командир – куда деваться?
Командир! Командир на борту, капитан на борту. Командир-капитан, как в американском военно-морском флоте, когда заступает в рубку, берёт на себя командование – капитан-командир, это в «Грейхаунде» замечательно показано, там Хэнкс то туда, то сюда, то туда, то сюда, и вахтенный командует: капитан-командир.
Дивный фильм, я его уже несколько раз пересмотрел, совершенно верно.
Вот, и – ну а дело в том, что риск был, конечно, чудовищный, то есть они стреляли по плавучей мине, и нужно было стрельнуть так, чтобы не произошло то, чего, собственно, все так боялись, но, видимо, действительно артиллеристы «Терца», видимо, действительно под командованием Михаила Ставраки сумели, значит, лишить «Буг» хода, и в конечном итоге он был захвачен. После этого ещё по одному, совсем уже маленькому кораблику, по катеру «Пригодный», который тоже пытался прорваться к мятежному крейсеру, чтобы к нему присоединиться, был открыт огонь – считается, что огонь по «Пригодному» каким-то образом стал сигналом к началу общего обстрела крейсера «Очаков», так это или нет – но обычно, вот, об этом пишут именно так.
А вообще, конечно, в таких кризисных случаях всегда противоречат!
Да что там потом разберёшь – даже люди, которые искренне пытаются рассказать о том, чему они были очевидцем, часто вступают в неразрешимое противоречие!
Ну вот сейчас я посмотрел на бухты севастопольские – я довольно много занимался гибелью крейсера, линкора «Новороссийск».
Ну, это очаковская была бухта.
Это очаковская в смысле – севастопольская.
Да, гибели крейсера «Новороссийск» в 1955 году, и там было четыре адмирала на борту, когда пытались его спасти, это бывший итальянский «Джулио Чезаре».
Да, пытались, и никто не – вот, комиссия работала, были явно, кто-то врал, были, но люди просто не могли сказать, естественно, последовательность: они помнили свои действия, а что там было – никто не мог сказать, конечно.
Ну конечно, вот мы делали два процесса военно-морских: процессы ну не совсем близнецы, там всё-таки по-разному достаточно дело пошло, но исследовавшие один и тот же вопрос, процесс Рожественского и процесс Небогатова.
После восстания
После Цусимы, и тоже же разобраться, где люди пытаются, действительно, скрыть некоторые не очень выгодные для них вещи, а где они действительно искренне вспоминают не то – вот это практически невозможно. А вот дальше какой-то очень странный эпизод в жизни Михаила Ставраки, и я бы дорого дал для того, чтобы в этом эпизоде иметь возможность разобраться. Половину времени, которое я готовил эту передачу, я потратил на то, чтобы узнать об этом эпизоде побольше, не потому что это клубничка – а это клубничка, а потому что мне кажется, это чрезвычайно важный эпизод, но что есть, то есть, смотрите: вроде бы после участия, ключевого, прямо скажем, участия в подавлении мятежа на «Очакове» – я извиняюсь, конечно, речь идёт о Севастополе, «Очаков» это название крейсера, в прямом эфире всё это, конечно, путается – так вот, Ставраки был назначен исполняющим обязанности командира «Терца». Почему – трудно сказать: то ли Петров ушёл в длительный отпуск, то ли Петров был отстранён. Дело в том, что в какой-то момент, в какой точно – определить нельзя: перед восстанием на «Очакове», после восстания на «Очакове», но возникло дело – несколько офицеров, минимум двое, двое – это капитан второго ранга, его повысили, Ставраки, и корабельный врач Федотов, обвинили командира «Терца», как сказано в отчёте советского суда, в педерастии, то есть в гомосексуальных отношениях. Ничего об этом деле нет, в двух отчётах о суде двадцать третьего года упоминается, об этом шла речь на суде в Батуми, где рассматривалось дело Ставраки уже советским судом, и прямо в «Википедии» говорится, правда, не говорится за что – в 1907 году военный суд приговорил Михаила Ставраки к трём годам заключения в крепости с исключением из службы и лишением некоторых прав и преимуществ, обвинение было связано с преступным деянием, предусмотренным второй частью 111-й статьи военно-морского устава «О наказаниях».
Ну это же можно посмотреть, вторую часть-то!
Конечно – смотрим: «За сопротивление исполнению распоряжений начальника, однако без употребления оружия, виновный подвергается в мирное время исключению из службы с лишением или без лишения чинов или заключению в крепости от двух месяцев до четырёх лет или же одиночному заключению в военно-морской тюрьме от двух месяцев и двух недель до шести месяцев или потере всех особенных прав и преимуществ и отдаче в военно-исправительные роты от одного года до трёх лет». Сопротивление исполнению распоряжения начальника. Мутная история. Я не хочу сказать, что в российском военно-морском флоте не было такого явления, как гомосексуальные связи – было и ещё как, выше крыши, пока я рылся и искал, обнаружил научную статью о следственном, там до суда дело не дошло, следственном деле шестнадцатого года, тысяча девятьсот, на Балтике, в разгар Первой мировой войны военный следователь, полковник разбирается в том, что командира роты учебной обвинили в том… Причём там не только со слов, так сказать, пострадавших и их сослуживцев, но там от него записки остались вахтенному офицеру – а поставь-ка сегодня на ночь такого-то дневальным да пришли-ка ко мне на квартиру. Значит, здесь мы можем судить только по хвостам: Ставраки получил суровый приговор, не за то, за что, собственно говоря, должен был, потому что его обвинили в неповиновении начальнику, а не в том, что он его ложно, видимо, ну, по крайней мере, так решил суд, обвинил в позорном и тяжком уголовном, на самом деле, преступлении. Я тут же кинулся, конечно, смотреть дальнейшую карьеру Дмитрия Дмитриевича Петрова – ничего с ним страшного не происходило, ни с каким понижением ни в какой дальний медвежий угол его не отправляли: это я к тому, что, видимо, решение суда не было половинчатым – я могу себе представить, что, дескать, да, зарвавшегося лейтенанта, недавнего лейтенанта, мы со службы попрём и даже к тюрьме приговорим, но и вас, господин капитан первого ранга, с такими наклонностями лучше куда-нибудь, так сказать, подальше… нет! Он получает под командование сначала броненосец «Ростислав», потом другой броненосец, «Двенадцать апостолов», я не стал искать картинку «Двенадцати апостолов», потому что все его прекрасно знают – в фильме Эйзенштейна он сыграл…
Он сыграл, да, броненосца «Потёмкина», да.
Он сыграл броненосец «Потёмкин», да, так что представляете себе этот корабль.
Ну это, это очень большой уже наверх.
И к отставке ему дали вице-адмирала, то есть он ещё побыл в полном этом самом.
Размере контр-адмирала, контр-адмирала.
Контр-адмирала! Нет, это, это очень большой скачок карьерный.
А вот теперь у меня вопрос – что это было? То ли какая-то такая личная неприязнь, что кушать не могу, то ли он задел кого-то из очень близких Ставраки людей – если Ставраки был инициатором всего этого дела, потому что мог быть и доктор, я могу себе предположить, что кто-то на осмотре доктору пожаловался, а доктор прибежал к старшему офицеру, а старший офицер впрягся, это более чем, так сказать, допустимо, возможное толкование событий. Но последовала императорская милость, и Ставраки всего-навсего с сохранением прежнего чина капитана второго ранга отставили из службы, не стали лишать ни чинов, ни преимуществ, тем более не стали отправлять в тюрьму. Дальше он никуда из Крыма не уехал, какое-то время уже в качестве, так сказать, отставного офицера, был смотрителем Ай-Тодорского маяка. Дальше начинается война, его возвращают в строй, не его одного, очень многих офицеров из отставки вернули в строй, когда наступили времена Временного правительства, то командующий черноморским флотом Колчак его вернул совсем уже в строй, и он какое-то время будет находиться на оперативно-штабных должностях, в том числе застанет в Крыму Врангеля, но откажется эвакуироваться, хотя несомненно как у одного из высокопоставленных военно-морских офицеров, у него возможность найти себе местечко на одном из кораблей, уходящих в Турцию, наверное, была.
Наверное, было, и вообще это было, в отличие от Новороссийска, это было очень хорошо организовано.
У него жена, у него трое мальчишек, уже подростков, он перебирается подальше от большевиков, (но вот почему я говорю – неудачник), перебирается он в Грузию – а там англичане, а там меньшевистское правительство, а в двадцать первом приходит родная советская власть. Ещё один неожиданный поворот: он остаётся в Грузии, занимает ту же должность, которую он занимал при меньшевиках, в обвинительном заключении его в советском суде двадцать третьего года говорится о том, что вот он, значит, занимал высокую должность начальника Батумского укрепрайона – да боже сохрани, ну что вы, начальник Батумского укрепрайона – это действительно очень крупная должность в это время на Кавказе, её занимали, так сказать, видные красные полководцы, а он был (звучало действительно громко) начальником службы обеспечения безопасного плавания Батумского порта. Я не знаю, много ли народу было в этой службе, но я знаю, что это были за люди – это бакенщики, потому что служба безопасного плавания Бакинского порта – это все вот эти вот визуальные сигналы, начиная с Бакинского маяка, Бакинского – почему Бакинского, Батумского!
Мне вредно работать поздно вечером, я жаворонок, в конце концов. Покажите, пожалуйста – спасибо, Вань! – вот он, значит, Батумский маяк с домиком смотрителя, причём это ещё дореволюционная его фотография, вот у него под началом был вот этот вот маяк, у него под началом были какие-то бакены с командой бакенщиков, ещё какие-то, вероятно, визуальные сигналы, вот, собственно говоря, всё. Ну, понятно, ну, морской офицер, опытный, что ж не это самое, там более, по маякам он действительно специалист, в Крыму тоже маяком командовал. Вступил в партию – чего, зачем, на что он надеялся, под своей же фамилией Ставраки, он не стал ни новые документы себе выправлять, ничего, Михаил Ставраки. Вступил кандидатом, как положено, полноценным членом партии он стать не успел, и при первой же чистке, естественно, с абсолютно понятной формулировкой – за сокрытие социального происхождения он из партии был вычищен, но никаких репрессий не последовало, он по-прежнему оставался при своём Батумском маяке. Трудно сказать, кто на него донёс – вроде, говорят, какого-то встретил он старого волка, боцмана, там, морского унтер-офицера с «Терца», и тот говорит: да это ж вот!
Ставраки. А дело в том, что к этому времени активно идёт то ли ещё беатификация, то ли уже канонизация Петра Петровича Шмидта – мы позавчера много рассуждали об этих стадиях, да?
Суд
Но вот судя по тому, что помещение, в котором будут судить Ставраки – покажите, Ваня, пожалуйста, это на тот момент это называлось Клуб красных моряков, а вообще-то это старое здание XIX века, это Морское собрание.
Ну да, ну вот, оно по профилю было просто переименовано.
Да, так оно с двадцать первого года носило имя Петра Петровича Шмидта.
То есть это, наверное, уже всё-таки канонизация. И была версия, что именно Ставраки командовал расстрелом, и ходила по флоту размножающаяся в разных вариантах история, что то ли Ставраки встал на колени – прости меня, Петя, а кто-то утверждал, что Шмидт, увидев однокашника, встал на колени – прости меня, Миша, но все сходились в одном: что якобы последние слова Петра Петровича перед смертью было – Миша, скажи своим матросам, чтоб стреляли прямо в сердце, ну а это означает, что он командовал непосредственно расстрелом.
Что он командует расстрелом просто, да?
Обвинительное заключение – да, прежде чем обвинительное заключение: а кто же у нас председательствует? Вот имена всех остальных людей – двух заседателей, прокурора, двух адвокатов, которые будут у Ставраки – ничего не удалось найти, про одного из заседателей: да, некоторое время был членом военной коллегии Верховного суда РСФСР, а кто же у нас председательствует?
Крыленко, наверное?
Но очень хорошо, ничуть не хуже знакомая нам фигура – совсем ещё молодой, совсем ещё не толстый Василий Васильевич Ульрих.
Ульрих, только-только из революционного трибунала переведённый в Военную коллегию Верховного суда, которую он и будет возглавлять с начала двадцатых до конца сороковых. Не пятьдесят лет в строю, конечно, но тоже достаточно, так сказать, да и работа-то трудная, год за два, я считаю. Обвинительный акт: «Во дни восстания моряков Черноморского флота 15 января девятьсот пятого года канонерская лодка "Терец", где старшим офицером был лейтенант Ставраки, заняв стратегически выгодную позицию, при попытке катера "Пригодный" выйти из Южной бухты, открыла огонь и потопила катер. Это послужило сигналом для обстрела восставших судов и привело к полному жестокому подавлению мятежа. После приговора над Шмидтом в феврале девятьсот шестого года командующий Черноморским флотом адмирал Чухнин, вызвав к себе Ставраки, спрашивал его о настроении команды канонерской лодки "Терец", а потом канонерская лодка получила приказ, имея на борту прокурора Ронжина, председателя суда Александрова и представителей жандармов, вышла в море, держа курс на Очаков», – Шмидта судили в Очакове. Александров не председатель суда, а один из адвокатов Шмидта, мы цитировали его воспоминания об этом деле, когда передача о суде над Петром Петровичем была. «В Очакове канонерская лодка "Терец" бросила якорь возле плавучей тюрьмы "Прут", где содержались осуждённый Шмидт и его товарищи, в тот же день Ставраки с прокурором Ронжиным и врачом Федотовым», – это тот самый, который проходил по делу о недозволенных связях, – «и несмотря на явные признаки тяжёлой болезни, признали возможным приведение смертного приговора в исполнение. В ночь на 6 марта девятьсот шестого года по приказанию и выбору Ставраки была высажена на берег команда матросов с четырьмя офицерами под его руководством. Прибыв на место казни, разбив команду на четыре взвода, Ставраки стал ждать доставки осуждённых, одновременно прибыла сводная команда из надёжных частей очаковского гарнизона». Вань, там у нас где-то затерялась посерединке репродукция картины, это не фотография, а картина художника, Шмидт и его товарищи перед казнью, вот эти вот столбы вы видите.
И покажите, пожалуйста, последнюю картинку – вот, на острове Березань, ну, не знаю, как сейчас, ну, не знаю, как сейчас, а до недавнего времени вот место расстрела было обозначено вот таким вот монументом. Значит, в чём ещё обвиняли Ставраки – два эпизода понятно, первое что он активный участник подавления ноябрьского восстания в Севастополе, второе что он командовал казнью революционного героя Петра Петровича Шмидта, а третье ну прямо даже вот не знаю, чтоб доказать, что он не просто, ну, исполнитель чужих приказов, он вообще человек мерзкий, гадкий, да? Это вообще будет в практике советского судопроизводства, вспомним дело Ягоды, которому мало было политических обвинений, ещё там всякую сексуальную распущенность.
И Берию давайте вспомним.
Да, и Ежова.
И Ежова. Видимо, по этой части Ставраки относительно безупречен, значит, ему предъявили в качестве третьего пункта обвинения хищение: якобы в должности смотрителя маяка он тырил спирт, керосин и загнал рыбакам какой-то старый то ли баркас, то ли вельбот, в общем, какое-то плавсредство.
Ну значит, надо рвачество, жульничество.
Хищение соцсобственности, и, в общем…
Баркас потом нашли – оказывается, он его этим морякам не загнал, они его сами вернули: какой-то рыбак терпел тоже в непогоду, и рыбаки прибежали, попросили – нам нужно что-то, на чём мы можем дойти туда и помощь оказать, то есть он им одолжил в критической ситуации для спасения жизни людей, ну а там потом они это дело то ли пытались замылить, то ли не сразу решились вернуть, то ли – ну, господи, да кто там. Апрель двадцать третьего года, выездная сессия Военной коллегии Верховного суда, председатель товарищ Ульрих, члены товарищ Никифоровский и Севастьян, обвинял товарищ Менжин – обыскался я этого товарища Менжина, не нашёл. Интернет мне исправно, естественно, подсовывает Вячеслава Рудольфовича Менжинского.
А никакого Менжина, говорит, знать не знаю. Защищали правозащитники товарищи Портнов и Зильберман – тоже ничего я не нашёл про этих защитников, не знаю, скорее всего, наверно, из старых присяжных поверенных, но, что называется, не мелькали. Какую позицию занял на суде Ставраки? Позицию следующую – что касается действий «Терца» – извините, я не старший начальник на корабле, на корабле был Дмитрий Дмитриевич Петров.
Я старший офицер, я выполнял его указания, выполнял как мог, то, что, так сказать, пол-Севастополя не разнесло, то, что мы аккуратненько по «Бугу» садили – ну извините, пожалуйста, товарищи революционеры. Казнью Шмидта я не командовал – да, я был там, да, я выполнял роль офицера связи, дело в том, что сам «Терец», в то время когда на острове осуществлялась казнь, стоял на рейде на виду, потому что до последнего боялись бунта среди тех, кто будет исполнять приговор, и поэтому, да, орудия «Терца», видимо, были наведены на…
Вот я, как человек, который, так сказать, был старшим офицером, а потом, не знаю с какого момента, он будет исполнять должность командира, вот он, значит, якобы только был офицером связи, а командовал казнью якобы командир транспорта «Прут», вот это вот плавучей тюрьмы, где содержались приговорённые, капитан второго ранга, впоследствии адмирал Виктор Иванович Радецкий – Радецкого не помню, то ли уже на свете не было, то ли он был в эмиграции, но до него не добрались, поэтому проверить никак это не возможно. Было допрошено некоторое количество свидетелей, но свидетелей непосредственно, которые бы были на месте расстрела, был один, врач Федотов, который на всё говорил – не помню. Ну не помню. Ну, он на свои неприятности нарвался – прямо во время процесса прокурор товарищ Менжин предложил выделить его дело в отдельное производство, его из свидетелей переквалифицировать в обвиняемые.
А за то, что он дал накануне казни заключение, что Шмидт по состоянию здоровья в собственной казни может участвовать. Его судьбы дальнейшей я не знаю. Значит, свидетели все остальные говорили – а мне вот сам Ставраки рассказывал о казни и, вот, прости меня, Петя, а вот я от Ставраки слышал, а вот, значит, он мне рассказывал, что, вот, там, одного из расстреливаемых не застрелили залпом, он был ранен, вот, его добивали два матроса, вроде как это Ставраки им велел его добить. Ну, в общем, дело его было кислое – да, по поводу вот этого обвинения в хищении, собственно говоря: ну, понимаете как – при тогдашнем, да и последующем учёте керосина и спирта, я уверен, что даже если он не пил сам спирт и не жёг сам керосин, он наверняка его на какую-нибудь еду обменивал, ну, слушайте, у человека семья, человек – вряд ли он с этого маяка что-то там ещё мог иметь, ну, думаю, что да, что-то было, господи, у какого смотрителя маяка в то время была в полном порядке отчётность. Вот в судебном отчёте – Ева Михайловна зачем-то написала: вот, рассекречено дело – оно никогда не было засекречено, я напоминаю, что мы горячо вам рекомендуем две книги.
Евы Меркачёвой: «Подлинная история о российских маньяках» и «Чисто российское преступление», вот то дело, о котором мы сейчас говорим, оно в «Чисто российском преступлении» изложено. И отчёт был напечатан сразу же, в местной газете в двадцать третьем году, в двадцать пятом году вышел подробный сборник о событиях девятьсот пятого года на Чёрном море к двадцатилетию, и там целая отдельная статья, «Процесс Ставраки», вот ей, собственно, я в основном как материалом пользовался, готовя эту передачу, вот что корреспондент – это не стенографический отчёт, это заметка в газету, вот как корреспондент описывает последнее слово подсудимого: «Ставраки приподнялся, спокойно заявил, что смотрит на свои слова как на последнюю исповедь. При царском режиме он был маленьким, незначительным винтиком громадного аппарата, в классовой борьбе он не участвовал, за белыми контрреволюционерами не пошёл, несмотря на то что он имел возможность скрыться за границей и получить хорошее место, он этого не сделал и не покинул того народа, молоком которого питался». Похоже, что, действительно, Михаил Михайлович довольно быстро перенял некоторые штампы советского новояза, потому что в подробном довольно судебном отчёте они мелькают в разных местах, когда передаются его слова: ну, видимо, он решил, что с волками жить – по вольчьи выть, этим же, наверное, объясняется его и попытка вступить в партию.
Да, он собирался продолжать жить.
«Он не боится красного тумана смерти, которой привык смотреть в глаза, будучи одной ногой в могиле, он заявляет, что активной роли в подавлении севастопольского восстания он не играл, и руки в братской крови у него не испачканы». Ну, приговор был даже по тем, ещё относительно вегетарианским временам, конечно, предрешён, суд приговорил его к высшей мере наказания, расстрелу с конфискацией имущества, и особо в судебном отчёте было сказано, что суд разъяснил, что в связи с особой тяжестью содеянного применение амнистии в данном случае неуместно: когда мы дело дамочки Штейн рассматривали, вот этой вот мошенницы – помнишь, там же в советское-то время только её в очередной раз ущучат, бенц – амнистия.
Пересмотр дела
Вот, видимо, опасаясь вот похожего развития событий, Василий Васильевич Ульрих сотоварищи вот таким вот образом – покажите нам, Вань, пожалуйста, фотографию – современную фотографию человека в генеральско-прокурорском мундире: в 2013 году заместитель генерального прокурора Российской Федерации Сабир Кехлеров инициировал пересмотр этого дела по третьей статье закона о реабилитации жертв политических репрессий. Ну что, собственно, констатировал Верховный, что сначала констатировала генпрокуратура в своём обращении в Верховный суд, а потом Верховный суд в своём решении: то, что ни на один существенный вопрос, по которому обвинялся Ставраки, не было получено однозначного утвердительного ответа.
История с его стрельбой в ходе подавления восстания выглядит как исполнение приказа, факт командования смертной казнью не установлен, а даже если и был бы установлен, то приговор был вынесен судом, с соблюдением всех тогдашних юридических формальностей, санкционирован на самом высшем уровне, и то, что Ставраки был назначен – если был назначен он, а не Радецкий, командовать этой казнью, то это исполнение вполне законного, вполне легитимного приказа, что же касается участия в хищениях, за которые суд отдельно ему выделил три годика, то генпрокуратура тоже сочла не доказанным, потому что, действительно, по этому поводу суд особенно не заморачивался: спирт у него был? Был. Казённый? Казённый. Ну мог он не красть казённый спирт? Ну смешно, товарищи – мог, конечно, да? Иными словами, генпрокуратура, а за ней Верховный суд, подтвердили, что ничего в этом деле не доказано, и все обвинения являются одновременно и неподтверждёнными, и не нарушающими современного законодательства Российской Федерации, то есть Ставраки подлежит реабилитации. Ева Меркачёва предпосылает этому делу такой, ну, небольшой пролог, что ли, и вот здесь сказано – «Теперь оба», – имея в виду и Шмидта, и Ставраки, – «могут покоиться с миром: Верховный суд очистил их имена от налёта исторической грязи». Я боюсь, что это очень оптимистичный вывод, потому что если говорить о юридической очистке – да, конечно.
Да, да, реабилитация, у меня лично не вызывает никаких сомнений в том, что эта реабилитация абсолютно обоснована, а вот что касается исторической грязи – боюсь, что от неё Ставраки не отмыться, потому что вот это вот «не доказано» – это для юристов, и то, как показывает это дело, не во все времена.
Ну ты знаешь, здесь грязь льётся, и при изменении направления ветра, и на Шмидта, и кому надо – Шмидт ужасный, кому надо – Ставраки ужасный, кому надо – Петров ужасный, кому надо, там – все ужасные, ой.
Да, к сожалению, в раздаваемых исторических оценках вот это вот «не доказано» практически никогда не работает.
Нет, и начинается – но, но всё равно понятно же, понятно же.
Понимаете, это очень сложно, хотя вроде теоретически это совсем просто, но на практике безумно сложно – надо встать в ситуацию девятьсот пятого года: Ставраки остался верен присяге, Шмидт её нарушил.
Мятеж. Основания ли это считать Ставраки хорошим, Шмидта плохим – нет.
Нет, так же, как и с декабристами.
Так же, как и наоборот, про это другое стихотворение, на этот раз не Городницкого – каждый выбирает для себя (Юрий Левитанский) женщину, религию, дорогу, дьяволу служить или пророку, каждый выбирает для себя. Вот Шмидт выбрал так, Ставраки выбрал так, Шмидту, если говорить о его посмертной памяти, повезло – да, конечно, вспомним, что в советское время, как в старом грузинском анекдоте, всё было имени лейтенанта Шмидта, начиная от половины Ленинграда: набережная там, мост, то-сё, пятое-десятое.
Да, ну и не кто-нибудь, а Пастернак писал.
Конечно, конечно, да, одна из ранних поэм Пастернака, замечательная совершенно в поэтическом отношении, неровная, на мой взгляд, довольно, но там видна рука очень большого мастера, мы отрывочек из неё цитировали, когда делали передачу о Шмидте, вот, а то, что Пётр Петрович был, мягко говоря, не совсем такой, каким его представляет учитель Мельников в «Доживём до понедельника» – это правда, это правда, и вообще, чем больше я читаю об этом человеке, именно документов, именно его каких-то писем.
Да, у меня возникают всё новые и новые вопросы, вот к сегодняшней передаче мне случайно, мне вынесло документ, который я хорошо знал, когда он пишет, объясняет, почему он женился вот на этой своей Домнике, значит, вот, там, я думал, ей деньги могут помочь, снял, там, у неё – большие деньги, 12 тысяч он ей дал, увидел, что этим, я решил спасти заблудшую душу – да. Но ребёночек-то их вот этот, Женя, Евгений Петрович, он у них единственный так и будет ребёнок – он родился через месяц после венчания.
Спасение заблудшей души тоже медицинский факт. В общем, разбираться в этом – не знаю, нужно ли, каждый сам, действительно, решит для себя, хочет, не хочет, но эта история очень, очень, очень неоднозначная, и выносить какие бы то ни было определённые оценки, мне кажется, рано.
Ну вообще да, лучше к истории относиться как к истории, а к революции относиться как к трагедии, чем-то вызванной и чем-то обусловленной.
Чем она и была. Замечательное Манукян нам написал, 50 долларов прислал – «Спасибо, приятно с вами проводить время»: подружился как-то, очень по-человечески, хорошо. Ну и без всего, когда нам присылают 10 тысяч рублей, 3 тысячи рублей, 10 рублей, 500 рублей – это просто замечательно.
Остался один процент от заявленной суммы, Серёжа, вам с Сашей есть над чем поработать в ближайший час.