Жизнь? А кто она такая? Может, это ангел божий, Что спустился к людям тоже Из безбедных недр Рая?
Завтра всё будет у всех путём, Завтра у Свяши появится дом, Завтра Лют перестанет пить, Завтра будет хотеться жить. "Завтра наступит," — нам говорили, Только мы его пропустили. То завтра было давным-давно; В это же мир упадёт на дно, В наше завтра померкнет свет — Завтра прийдёт через много лет. Завтра простят тех, кто бос и нищ, Поднимут обратно усопших с кладбищ; Завтра будет вершиться суд: Накажет Бог Иродов, Брутов, Иуд, Праведник каждый поднимется в Рай — Это, товарищ, ты твёрдо знай! Время готово, и мир готов. Так говорил Иоанн Богослов! Мы же, покойники, ночью и днём, Всё время лишь этого завтра ждём.
Рэфэфи, я ждал, ждал тебя, ждал много десятков лет, ждал, мечтал снова увидеть твои глаза такого приятного оттенка чёрного цвета, ждал, но ничего не происходило, ждал, писал тебе письма собственной кровью, складывал их в один конверт, напрочь забывал о них и снова ждал, ждал, ждал и медленно терял смысл жизни, ждал, видел, что больше не увижу тебя, потому что потеряю зрение раньше, чем дождусь, ждал, ждал, ждал и рассеивался в такой пустой, такой одинокой мгле небытия, постепенно понимая, что больше не нужаюсь в тебе, ждал и осознавал, — чем дальше, тем чётче, — что если ты появишься, я скорее всего уже не буду ждать тебя, наверное, ждал и отрицал всё это, а суровая реальность повторяла мне это вновь и вновь, пока я ждал, опять и опять...
Где-то во светлой столице, Что называется Рай, Были когда-то сестрицы Солнце и я.
Ныне Каждый, как безбожник "Бога нет" твердит, Но в лесах таёжных церковка стоит.
Он был живым, а я был нечистым. Кажется, сожгли меня в прошлой жизни, Если мне не изменяет память. Его тёмные волосы Стелились аж до пояса, От моих осталась, наверное, пядь. Вот я и учил его нападать, Он же учил меня отбиваться. Что же, нам некуда было деваться — Теперь право выбора есть разве что в мыслях. Наверное, он постоянно пытался Исполнить мою последнюю волю, Но сколько ни смачивай пашни кровью, Ты уже ничего не изменишь, Поэтому так все у нас и сейчас: Я учу его бить наотмашь, Он научил меня делать сальто. И сколько ни смачивай кровью поля, Лучше от этого никому не станет.
Моя жизнь тяжело идёт? Нет, наоборот! Ты не видел, но она протекает так быстро, Что я не успеваю ничего вовсе: Даже на секунду остановиться И окликнуть тебя: "Хэй, бариста! Налей-ка мне чашечку чёрного кофе" Ты бы ответил: ты что, мы же в баре! А я б рассмеялась тогда поневоле: Неужели здесь есть только крепкий вискарик И совсем не бывает чёрного кофе? Ты б улыбнулся, одёрнул фартук И, искривляя пространство и время, Нацедил бы эспрессо в маленький стаканчик, На зло идеалам своего племени. Но ты б обернулся, а меня уже нет. Ты бы вздохнул, отошёл на немного. А потом бы вернулся, чертыхнулся шёпотом И долго-долго смотрел бы мне вслед.
Быстро год пройдёт, Пролетит и другой, Целовать себя мне не хватит слёз. В моей правой руке обнажённый нож, В моей левой руке кисть и банка чернил.
Я вернусь когда разведут мосты, Я прийду, подождав до темноты, Появлюсь когда заметёт метель Городские парки и сады, Когда снег будет медленно падать вниз В тёплом жёлтом свете фонарей, Когда этот город уснёт наконец, Завернувшись в белую шаль зимы. Я восстану из пепла там, Где когда-то пели соловьи. Там, где снег застрявает в ветвях Я начну свою новую снежную жизнь. Я вернусь когда разведут мосты, Я прийду туда, где народа нет. Может быть умерла уже и ты, Не смогла прождать столько много лет. Да, наверно, тебя не встречу я, Воплотившись ярким лучом луны. Да, я знал, ты давно умерла, Умерла как пламя среди воды. Только я всё равно вернусь, Вернусь так как тебе обещал. Из холодного снега появлюсь. Ты ждала, я всегда это твёрдо знал.