Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 192. Моря нет (33)
В особняке работали именитые повара, но ни один из них не мог приготовить кашу с водорослями, которая пришлась бы хёну по вкусу. Были ещё свежи воспоминания о том, как его рвало после пары ложек, какие бы дорогие ингредиенты они ни использовали.
Поэтому я решил привезти сюда женщину и старушку, что жили у моря. Тех самых добрых и до смешного сердобольных людей[1], которые открыто пытались спрятать от меня хёна.
Сначала я думал просто раздобыть рецепт, но быстро передумал. Мне хотелось, чтобы еда была приготовлена идеально, без единой ошибки. К чему эти ненужные пробы?
Я даже не раздумывал над тем, под каким предлогом их позвать. В крайнем случае, можно было бы просто похитить их и привезти сюда.
Поскольку я не мог поехать сам, то отправил одного из охранников, чтобы он их сопроводил и заодно присмотрел за ними. К счастью, стоило сказать, что хён болен и ему нужна помощь, как они тут же согласились. Надо же, так беспокоиться о человеке, которого они когда-то приютили. Впрочем, это было вполне в духе людей, которые так запросто вступились за незнакомца.
Поезд был быстрее машины, поэтому я забронировал для них отдельное купе в «Сахэ-экспресс». Благодаря этому дорога от моря заняла меньше половины дня. Когда они прибыли в мой дом, день только-только перевалил за полдень.
Войдя в особняк, они при виде меня тут же напряглись. Погода стояла такая холодная, что даже снег не таял, и одеты они были гораздо теплее, чем в прошлый раз. Я окинул взглядом сумку в руках женщины и, слегка развернувшись, пригласил их внутрь.
Я мельком обернулся. Это заговорила женщина, которую, кажется, звали Согён. Встретившись со мной взглядом, она испуганно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
— С ним всё в порядке? — её пронзительный взгляд стал ещё острее. Похоже, что настороженность по отношению ко мне никуда не делась, несмотря на то, что приехала она сюда покорно. — Вы сказали, он болен. Это серьёзно?
В её выражении проступило беспокойство, и я подавил горькую усмешку. Подумать только, давно ли она знает хёна, чтобы так о нём печься? Если уж на то пошло, могли бы хотя бы не бояться. А то ведь их страх был виден невооружённым глазом.
— Хён… — медленно начал я и Согён широко раскрыла глаза. Старушка, стоявшая позади неё, тоже удивлённо приоткрыла рот. — В последнее время плохо ест.
Я не собирался объяснять, насколько и чем он болен. Они были для меня совершенно чужими людьми, и их единственной задачей было исполнить желание хёна.
— Он сказал, что хочет кашу с морскими водорослями.
Вообще-то, мне следовало позвать их раньше. До того, как хён упал с крыши, до того, как случилась вся эта беда. В итоге я опоздал, но, может, хоть сейчас ещё можно что-то исправить.
На лице Согён отразилось смешанное чувство понимания и недоумения, но больше она ни о чём не спрашивала. Лишь обменялась взглядом со своей бабушкой и неопределённо нахмурилась. Меня нисколько не волновало, о чём они думают, и я снова направился вглубь особняка.
Когда я привёл их в комнату хёна, он по-прежнему лежал. Он никак не отреагировал на звук открывающейся двери, но, кажется, и не спал. Я понял это, когда он, почувствовав присутствие нескольких человек, медленно открыл глаза.
Его взгляд медленно переместился на меня. Когда он слегка повернул голову в нашу сторону, у старушки вырвался тихий вздох.
В её морщинистых глазах застыл ужас. Она смотрела на хёна, который лишь бессильно моргал, на многочисленные капельницы, которыми он был обвешан, на иглу в его тонком запястье.
— Боже, дитя… — покачиваясь, старуха подошла ближе и, словно у неё подкосились ноги, рухнула на колени у кровати.
— Бабуля! —Согён тут же подскочила и поддержала её.
— Боже мой, боже мой… — несколько раз повторила старуха и дрожащей рукой коснулась лица мужчины. — Что же случилось…
На мгновение я задумался. Не убрать ли её руку? Я к этому лицу едва прикасался, боясь повредить, а она так запросто его гладит.
— Что же это… что же с тобой стряслось, дитя?
«Дитя». Так она его называет. Это донельзя странное обращение было неприятно на слух. На душе стало так мерзко, будто все внутренности перекрутило, и мне пришлось сжать кулаки.
Пока старуха что-то бормотала, хён молча смотрел на неё. Он не двигался, когда она гладила его по лицу, и оставался неподвижен, когда она взяла его руку, рассматривая следы от уколов. То, как он, подобно слабоумному, лишь безучастно моргал, причиняло старушке невыносимую боль.
Они виделись всего один раз, а она горевала так, словно потеряла родного ребёнка. Притом что её кровная внучка стояла целая и невредимая рядом.
Согён, поддерживавшая старушку, тоже с тревогой смотрела на хёна. А потом села рядом с ним и, решительно повернувшись ко мне, сказала:
— Мы бы хотели немного поговорить наедине.
Настроение испортилось окончательно. В этом «мы» чувствовалась связь, которая показалась мне донельзя отвратительной. Сколько они его знают? Что они о нём знают? Какая дерзость — осмелиться объединять себя и хёна.
Но, несмотря на эти мысли, я молча развернулся и вышел. Потому что заметил, как застывшее лицо хёна, который всё это время наблюдал за происходящим, начало постепенно меняться.
Его медленно моргающие глаза плавно опустились. Прижавшись щекой к руке старухи, хён медленно закрыл глаза.
И в этот миг он выглядел по-настоящему умиротворённым.
Их разговор длился недолго. В любом случае, хён не мог говорить, так что это и разговором-то назвать было сложно. Мне не пришлось долго ждать, так как вскоре Согён вышла из комнаты и властно потребовала показать ей, где находится кухня.
Они привезли кашу с собой, так что ничего готовить не пришлось. Сумка не зря казалась большой — в ней был термос, доверху наполненный кашей. Они перелили её в кастрюлю, вскипятили и отнесли хёну. Меня не радовала мысль, что его кормят продуктами, неизвестно где и как собранными, но я изначально был готов к этому, так что выбора не было.
Я помог хёну сесть, но кормила его старуха. Она обращалась с ним, как с младенцем, а Согён молча наблюдала за ними со стороны. А когда она улыбнулась и пробормотала: «Хорошо ест», я почувствовал себя настолько бессильным, что это не передать словами.
И правда, хорошо ест. Да ещё и с таким видом, будто это невероятно вкусно. Лицо было всё таким же бесстрастным, но сама атмосфера отличалась от той, что была при мне. Он не улыбался и почти не реагировал, но я чувствовал, что он расслабился.
Хён съел целую миску каши и после этого не спал около трёх часов. Я был готов убрать за ним, если его стошнит, но ничего подобного не произошло. Более того, всё время, пока Согён и старушка были рядом, он выглядел заметно лучше.
Они пробыли в особняке два дня, а потом вернулись к морю. Они смотрели на хёна с сожалением, но сослались на то, что завтра у них неотложные дела. Кашу с водорослями, которой они привезли с запасом, оставили в особняке, и старушка даже поделилась рецептом с шеф-поваром.
Для их обратной дороги я так же предоставил отдельное купе в поезде. Заодно попытался выразить некоторую благодарность, но Согён решительно отказалась от любого вознаграждения, кроме транспорта.
Дешёвая гордость и излишняя настороженность. Они даже не пытались скрыть проскальзывающее в их взгляде отвращение, видимо, потому, что были уверены в своей правоте.
Меня от этого просто трясло. От этой их прямолинейности и от их сердобольности, так похожей на ту, что была у Ли Юны. От того, что они были переполнены состраданием, которого у меня отродясь не бывало.
Возможно, людей тянет к похожим на себя, и хёна тоже тянуло к таким же мягкосердечным, как он сам. Поэтому он и отвечал на их доброту, снося стену, которую до этого держал неприступной.
Почему же мне было так горько от этого?
На следующий день проснувшийся хён ничем не отличался от того, каким он был до их приезда. Он смотрел на меня всё тем же безразличным взглядом и никак не реагировал на мои действия. Когда я принёс свежеподогретую кашу, он на мгновение замер, но это была настолько мимолётная перемена, что её можно было и не заметить.
— А потом, говорят, можно будет начинать учиться ходить.
С тех пор как хён очнулся, его состояние улучшалось на удивление быстро. В последние дни он хорошо ел, так что мне сказали, что скоро можно будет обойтись и без капельницы. Это было чудо, сотворённое уникальной регенерацией ультра-доминанта и этой чёртовой кашей с водорослями.
Я понимал, что это к лучшему, но радоваться не мог.
Ведь из всего этого я не сделал ровным счётом ничего.
[1] 오지랖이 넓다 — это очень специфичное корейское выражение, означающее "быть чрезмерно участливым, лезть не в своё дело (часто из добрых побуждений)"