Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 193. Моря нет (34)
— В коридоре… я снова повесил картину, — в тревожном порыве я и сам не понял, как начал говорить. Мне не хватало смелости посмотреть ему в лицо, поэтому чем дольше я говорил, тем ниже опускал голову.
— Хён, если захочешь взглянуть… можешь пойти и посмотреть на неё.
— И эту тоже… я повесил для тебя, — я указал пальцем на стену, и хён медленно перевёл взгляд. Картина моря, завершённая гораздо позже запланированного, уже была готова к тому дню, когда он проснулся.
К сожалению, картина не вызвала у хёна ни малейшего интереса. Я думал, что в день пробуждения он был слишком дезориентирован, чтобы что-то понять, но, наблюдая за ним несколько дней, я осознал, что дело было не в этом.
— Не нравится, потому что это не настоящее море?
Он моргнул, медленно закрыв и открыв глаза. Реакция была настолько неоднозначной, что невозможно было понять, «да» это или «нет». И это не столько раздражало, сколько терзало, отчего в горле у меня мгновенно пересохло.
Значит, вот какие сложности возникают, когда человек не может говорить. Когда он не может ответить, и ты понятия не имеешь, о чём он думает…
Нет, дело было не в этом. Когда мы жили с хёном на вилле, я ни разу не тяготился тем, что он немой. Слова — не единственный способ общения, и разве мы не вели с ним бесконечные беседы?
Внезапно я понял. Нынешняя ситуация была жестокой потому, что он сам заблокировал любое общение со мной. Потому что, замолчав и утратив дар речи, он воздвиг между нами непреодолимую стену.
Если он сделал это намеренно, то он преуспел. Если же нет, то это было поистине безжалостно. Я отчаянно мечтал о том, чтобы он открыл глаза, а он таким образом дал мне понять, что этого недостаточно.
Что мне сказать? В голове снова всплыли все те мысли, что мучили меня, пока он спал. «Мне жаль». Я хотел произнести эти слова, но язык не слушался. Не потому, что я не чувствовал вины, а потому, что поводов для извинений было слишком много.
Но не успел я договорить, как он вдруг нахмурился и согнулся, обхватив живот обеими руками. Что-то в этом жесте было не так. Встревоженный его реакцией, я тут же вскочил с места, чтобы осмотреть его.
— Я сейчас позову врача, так что…
Я поспешно протянул руку, чтобы нажать кнопку вызова. Нет, попытался нажать. Но прежде чем я успел это сделать, чья-то рука схватила меня за воротник.
Я не смог спросить «почему?», из-за того, что в его глазах отразилось сильнейшее смятение. Слегка сведённые брови выдавали его страдание, но, казалось, дело было не в боли.
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Ни я, ни хён не могли произнести ни слова, лишь обменивались взглядами. И вдруг он снова вздрогнул, резко сжавшись.
— Попробуй вот так, — я медленно присел на край кровати. Осторожно, чтобы не напугать его, чтобы ни в коем случае не встревожить.
Его лицо по-прежнему оставалось напряжённым. На нём застыло незнакомое выражение, в котором читались и настороженность, и страх. Поэтому я осторожно протянул руку и положил ладонь поверх его живота, который он обхватывал руками.
Я хотел проверить, болит ли у него. Или, может, случилось что-то ещё.
Но едва моя рука коснулась его живота, как я почувствовал, что внутри что-то шевельнулось. Это было не просто ощущение, казалось, что-то действительно толкнуло мою ладонь изнутри. Ещё одно движение, похожее на волну, заставило меня ошеломлённо уставиться на хёна.
Наши взгляды встретились, и у меня, кажется, перехватило дыхание. Ощущение под ладонью было настолько незнакомым, что у меня самого в голове всё опустело. Лёгкое, тихое, но отчётливое и неоспоримое шевеление новой жизни.
В памяти всплыли слова врача. Та одна фраза, которую он произнёс смущённо и с колебанием.
‘Со временем принять решение будет только труднее.’
Волна непонятных эмоций захлестнула меня. К горлу подкатил комок, и я, не в силах вымолвить ни слова, лишь плотно сжал губы.
Глаза хёна, смотревшие на меня, стали такими пронзительно-синими, словно он вот-вот расплачется.
Я никогда всерьёз не думал о ребёнке. В прошлом ребёнок был для меня средством для продолжения рода, а в настоящем — способом удержать хёна. Я смутно представлял, что когда-нибудь он у меня будет, но не понимал до конца, что это значит.
Что вообще такое — ребёнок? И что такое родители?
Я с рождения рос без матери, а жизнь с отцом была хуже, чем без него. Моя так называемая невеста, Ли Юна, тоже не была сильно привязана к семье. Единственным, у кого, казалось, были хорошие отношения с родными, был Генри, но теперь и у него осталась только мать.
А теперь в животе у хёна был ребенок. Существо, у которого билось сердце, которое жило и двигалось, постепенно превращаясь в полноценную жизнь. Ребенок, от которого я безжалостно приказал избавиться, которого создал по своему эгоистичному желанию, не считаясь с волей хёна.
‘Будет красивым, если пойдёт в тебя, хён.’
Эти слова, брошенные тогда так легкомысленно, теперь давили на меня тяжким грузом. Ребёнок, похожий на хёна. Наш с ним ребёнок, который когда-нибудь родится. Что же мне с ним делать?
Разумеется, я был уверен, что смогу вырастить его в достатке. Денег было больше чем нужно, прислуги — в избытке, а время, даже если бы его не было, я бы нашёл. Его жизнь, конечно, будет куда комфортнее, чем у детей, рождённых на улице.
Проблема была во мне. В моём отношении к ребёнку.
Даже хёна, о котором я хотел заботиться и которого хотел беречь, я довёл до самоубийства. Я отнял у него всё, запер его, и теперь, увязнув в непроходимой трясине, лишь охранял его. Я не был уверен, что даже повернув время вспять, я смог бы изменить финал. Так смогу ли я теперь написать новую историю с хорошим концом?
‘…Надеюсь, вы обсудите это и с пациентом.’
А что же хён? Мне было так отчаянно интересно это узнать. Что он почувствовал в тот момент, когда мы вместе ощутили первое шевеление?
Врач сказал, что в следующем месяце делать операцию будет уже поздно. В крайнем случае избавиться от ребёнка можно, но это будет уже не прерывание беременности, а преждевременные роды. С медицинской точки зрения, веских причин для аборта по состоянию здоровья не было, но если хён скажет «нет», мне придётся принять какое-то решение.
И всё же, зная это, я не мог заставить себя заговорить. Из-за своей отвратительной жадности, из-за упрямого желания удержать его. Из-за глупого страха услышать его ответ.
Так прошло несколько дней. Повседневная жизнь текла своим чередом. Я вызвал парикмахера, чтобы привести в порядок волосы хёна, а сам сидел рядом и снова подстригал его отросшие ногти. Кажется, он ещё несколько раз чувствовал шевеления, но уже не выглядел таким растерянным, как в тот день. Лишь украдкой поглаживал живот со сложным выражением лица.
Глядя на него, я не мог совладать с нарастающей тревогой. Я не знал, о чём он думает, чего хочет, как мне быть.
И тогда во мне само собой проснулось любопытство. Любопытство о времени, проведённом с единственной семьёй, которая у него была, с самым дорогим для него человеком.
‘Какие у тебя отношения с Юн Джису?’
Кем для хёна были родители? Была ли Юн Джису на самом деле его матерью? Если да, то почему они расстались?
Я направился в кабинет. Обшарив все сейфы в комнате, я нашёл письмо Юн Джису и, стоя на месте, несколько раз перечитал одно и то же. Мне было интересно, что она за человек, и я надеялся найти в её словах хоть какую-то подсказку о хёне.
Письмо, скопированное с такой точностью, что были видны даже следы от сильного нажима ручки, было наполнено всё той же банальной и жалкой историей. Оно было похоже то ли на любовное послание, то ли на прощальное письмо, а может, и на предсмертную записку.
«Похоже, у неё была жалкая любовная история», — такова была моя первая мысль. Пятна от растёкшихся чернил в нескольких местах показывали, как много сожалений осталось у Юн Джису. И в то же время её решительный тон заставлял думать, что она была на удивление хладнокровной женщиной.
Поскольку следы Юн Джису обрывались на том острове, большинство считало, что она утонула в море. Лишь один человек, мой отец, не мог смириться с её смертью и продолжал поиски. Но и это было больше похоже на упрямую одержимость, поэтому я тоже думал, что Юн Джису покончила с собой, устав от отца.
Но в письме были такие слова. «Будет ложью сказать, что я не была счастлива, когда мы были вместе». «У нас остались незабываемые воспоминания, так что можешь считать, что мы любили друг друга».
Счастье, воспоминания и любовь. Слова, на которые я раньше не обращал внимания, теперь зацепили мой взгляд. Вопрос, который до сих пор не приходил мне в голову, потому что их история любви меня совершенно не интересовала.
Разве мой отец был для Юн Джису таким человеком?
Ни в одной записи не было и следа того, что Юн Джису встречалась с отцом. Их отношения были результатом брака по расчету, который состоялся лишь благодаря односторонним ухаживаниям отца. Судя по тому, что в итоге она сбежала с каким-то бетой, отец был для неё в лучшем случае помехой.
И эта Юн Джису говорит о любви. Говорит мужчине, который принёс ей скорее несчастье, чем счастье, и оставил после себя скорее кошмары, чем воспоминания. Какой бы доброй женщиной она ни была, как она могла использовать такие выражения?
А значит, «ты», которому адресовано письмо, — не мой отец. Если только это не кто-то другой, кого любила Юн Джису и с кем должна была попрощаться.