Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 201. Юнсыль (3)
О чём же я думал, очнувшись после смерти? Возвращение в сознание заняло целую вечность, но стоило мне открыть глаза, как дни понеслись с ошеломляющей скоростью. Я, сам того не замечая, просто плыл по течению, и в конце концов всё как-то само собой разрешилось.
Первое время после пробуждения я, по сути, даже толком не помню. Раз я дышал, значит, я жил, но у меня не было ни малейшего осознания того, что я делаю. Не возникало ни желаний, ни мыслей, и я больше не был способен на какие-либо чувства.
То же самое было, когда я смотрел на картину с морем, что висела на стене. Море, которое я так обожал, было прямо передо мной, но весь мир казался блеклым, словно выцветшим. Морской пейзаж, который в обычное время глубоко бы меня тронул, выглядел невыносимо пресным.
Я не лишился чувств, но боли не ощущал. Не было ни отчаяния от того, что я снова здесь, ни разочарования от невозможности вырваться. Осталась лишь бесконечная апатия, и больше ничего.
Иногда мне было лень даже дышать, и я надолго задерживал дыхание, будто погружаясь под воду. Стоило мне так закрыть глаза, и всё тело обволакивало незнакомое чувство невесомости, будто я отделился от реальности. Такое сильное, что, будь на то моя воля, я бы с радостью уснул навеки.
Когда-то я хотел жить, но теперь мне казалось, что нет никакого смысла ни в жизни, ни в смерти. И наоборот, даже воспоминания о том, как я бился в агонии, желая умереть, в итоге казались пустой суетой. Если после смерти попадают в ад, то для меня это место, ничем не отличающееся от преисподней, и было тем самым загробным миром. Так какой же смысл и дальше отчаянно цепляться за жизнь?
Мне было лень отталкивать его, и я делал, что велят. Было лень отказываться, и я ел, что дают. У меня не было сил даже на то, чтобы ненавидеть или презирать Джу Дохву, который лицемерно торчал у моей постели. Когда становилось совсем невмоготу, достаточно было просто закрыть глаза и рот.
Краски в мой черно-белый мир вернулись примерно через неделю после после того, как я открыл глаза. Это случилось, когда Джу Дохва, который только что предлагал мне кашу с водорослями, внезапно привел с собой двоих людей.
Это было чувство, которое я и сам не мог понять. Как я мог так обрадоваться людям, у которых провёл всего одну-единственную ночь. Как моя голова, всё это время тяжёлая, будто заполненная водой, могла в одно мгновение так проясниться?
Я не смог ответить на слова Согён, сказанные ею, когда Джу Дохва ненадолго отлучился. Не потому, что у меня не было голоса, а потому, что у меня не осталось сил что-либо выбирать.
‘Пойдём с нами. Будешь жить там.’
Согён уговаривала меня снова и снова, но, видя, что я упорно молчу, раздражённо вышла из комнаты. Я уж было подумал, что она всерьёз рассердилась, но вернулась она с миской дымящейся каши с водорослями. Ароматная и солоноватая каша пробудила аппетит, совсем как в тот раз, когда я ел её после долгой голодовки.
Когда два дня спустя они уезжали, я представил себе, как ухожу вместе с ними. Представил, как сбегаю отсюда, отправляюсь к морю и живу там в мире и согласии, как когда-то Юн Джису.
Не стану отрицать, что в тот миг мне и вправду захотелось жить. В своё оправдание скажу: виной тому лицо Юн Джису из фотоальбома — оно выглядело слишком уж светлым и счастливым. Вот я и поддался этим пустым надеждам.
Слова, что Согён прошептала на прощание, не выходили у меня из головы и сутки спустя. Я по-прежнему отрешённо прожигал время, но необъяснимая дрожь пробегала по телу, заставляя всё внутри трепетать. Тук-тук... Я вдруг снова смог отчётливо расслышать слабое биение собственного сердца.
Возможно, именно поэтому. Тот, кто всё это время вёл себя тихо, внезапно заявил о своём присутствии. Потому что воля к жизни, которую я ощутил, передалась и ребёнку у меня в животе.
В тот миг, когда мы с Джу Дохвой вместе ощутили первое шевеление, у меня едва не хлынули слезы. Но не от какой-то жалкой ерунды вроде внезапного умиления или чувства вины. А просто потому, что я наконец осознал, что именно ношу в себе.
Жизнь, созданная тобой и мной. Незнакомое существо, чьё сердце бьётся, живое и подвижное, которое однажды появится на свет и будет бродить по земле.
Это не шло ни в какое сравнение с тем, как я слушал его сердцебиение. Мне казалось, что я задохнусь, что меня раздавит весом этого ребёнка, который был размером от силы с ладонь. Чувство, бывшее до этого лишь отторжением, теперь начало сменяться необъяснимым смятением.
Я знал, что Джу Дохва испытал нечто похожее. Потому что его глаза, в которых никогда не было и капли сочувствия, в тот миг заметно дрогнули. Настолько, что он на мгновение показался почти человечным.
Прошло ещё несколько дней, и Джу Дохва сказал, что отпустит меня. Он по-прежнему не желал смотреть в лицо проблемам, и теперь, взяв в заложники этого ребёнка, умолял меня о моей же жизни.
Ну ты и ублюдок. До самого конца, сукин сын. До последнего мгновения ты выставляешь свои эгоистичные, безжалостные требования.
Эти слова относились ко всему сразу. Я не мог верить ни твоим чувствам, ни твоему прощению, ни твоему милосердию. Ничему. Ведь я не знал, какие мысли скрываются за твоими словами о том, что ты меня отпускаешь.
То, что было таким мучительно сложным, когда я пытался всё сделать сам, обернулось пустяком благодаря одному билету, который мне вручил мне Джу Дохва. Я сел на поезд и поехал к морю, а там по памяти отыскал дом Согён и бабули.
И там я наконец смог представиться по-настоящему.
Юн Хэрим, сын Юн Джису. Моя единственная тайна, в которой я до сих пор никому не мог признаться.
Столько всего произошло, а море по-прежнему оставалось синим и прекрасным. Не верилось, что это прекрасное море когда-то в далёком прошлом было на грани исчезновения. Море, раскинувшееся во всей своей необъятности, словно символ неизменной вечности, оказалось способно до краёв наполнить мою иссохшую душу.
Жизнь постепенно, день за днём, налаживалась. С восходом солнца я смотрел на море, порой помогал Согён с обработкой водорослей. Я ел то, что готовила бабуля, гулял, и день пролетал незаметно, хотя я, казалось бы, ничего особенного и не делал.
Разумеется, я знал, что Джу Дохва за мной наблюдает. Единственное, что я в себе развил, с детства барахтаясь на самом дне, — это донельзя обострённое чутьё и наблюдательность. Наблюдатели, кружившие вокруг, новые доктора — все они до единого были глазами и ушами Джу Дохвы.
Ну вот никак не слушает, что ему говорят. Я же просил его не приходить, не искать меня и жить так, словно я умер. Он же нарушил всё, что я сказал, кроме одного — не появляться мне на глаза.
Согён эта ситуация выводила из себя больше, чем кого-либо. В то время как я сам оставался спокоен, она просто кипела от ярости, словно не могла выносить такое наглое поведение Джу Дохвы. Она, конечно, радовалась современному оснащению больницы, но, зная, чьих это рук дело, не могла скрыть своего негодования.
‘Бабуля, я и ты... нет, вчетвером, вместе с твоим ребёнком, уедем куда-нибудь на остров и будем там жить.'
Я был очень благодарен за эти слова, но так поступать было нельзя. Нельзя было бросить нормальный дом и жить в постоянном бегстве. Даже если бы мы сбежали, Джу Дохва последовал бы за нами. Он не осмелится показаться мне на глаза, но, как и сейчас, кружил бы где-то поблизости, пытаясь остаться рядом..
‘Хэрим-а, тебе ведь тоже душно от этого.’
Да и как могло быть иначе? Я наслаждался невиданным прежде спокойствием, но в то же время оно невыносимо меня душило. Стоило мне попытаться всё забыть и жить спокойно, как я то и дело внезапно ощущал, будто меня хватают за горло.
Я по-прежнему хромаю на правую ногу, а в животе ношу его след, от которого так и не смог избавиться. Мысль о том, что я до конца жизни не смогу вырваться за ограждение Джу Дохвы, была невыносимо удушающей. Порой мне хотелось всё это разрушить и обрести наконец свободу.
Да, но у меня уже была в прошлом неудачная попытка сбежать от него. Раз уж побег, на кон которого была поставлена жизнь, провалился, мне больше негде было прятаться. Единственный раз, когда он по-настояшему меня «потерял», был тогда, когда он считал меня мёртвым.
А значит, другого способа вырваться от него нет.
Разве что... он снова подумает, что я мёртв.
Эта внезапно пришедшая мысль, возможно, была слишком жестоким способом по отношению к тебе. Для тебя, с твоей жуткой травмой, из-за которой тебе снятся кошмары, будто ты тонешь в море, и ты даже спать не можешь толком.
Но что поделаешь. Ведь это не я первым нарушил обещание. Уходя, я ведь чётко сказал ему — забудь меня.
Да, раз так, я просто «умру» ещё раз. Чтобы вырваться от тебя, чтобы скрыться от твоих глаз, достаточно просто «утонуть» в этом бескрайнем море, не так ли?
Даже если для этого придётся выдать чужой труп за себя, — точно так же, как это сделал твой отец.