Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 182. Моря нет (23)
Мужчина в моих видениях медленно умирал, но тот, что лежал за стеклянной стеной, не шевелился. С закрытыми глазами он выглядел почти умиротворённым. Совсем как в тот раз, когда он так покорно принимал смерть.
«Ты ведь убьешь меня, да?» — в его взгляде читалось это ожидание. Настолько, что, когда я ослабил хватку, он посмотрел на меня с предательством в глазах.
Неужели он и вправду думал, что я его убью? Ведь я уже давно не могу это сделать.
‘Или… Может, звать тебя Бадой?’
Раз он не хотел быть для меня «хёном», я был готов исполнить его желание. Спектакль окончен, и я пришел сюда лишь за тобой. За моим «Морем», которое я купил в «Океанах» и которое сейчас передо мной.
А значит, убить я мог лишь одно. Не его жизнь, а его свободу.
‘Знаешь, что такое «винг-кат»?’
Раз он попытался сорваться с поводка и сбежать, пришла пора подрезать ему крылья, на которых он мог бы свободно взлететь. Раз он бросился бежать, опираясь на хромую ногу, разве не следовало сделать так, чтобы он не мог сделать и шага?
Дрогнули кончики пальцев. В пустой ладони ожило ощущение того, как я сжимал его лодыжку. Тонкую, что можно было обхватить одной рукой, распухшую и покрытую иссиня-чёрными синяками… и в тот самый миг я сломал словно цветок, мужчину, которого должен был жалеть.
Хрусть… На сломанной мною ноге до сих пор был гипс. Я стою на своих двоих, а он, даже когда откроет глаза, не сможет сразу пойти. Потому что я, собственными руками, жестоко сокрушил его.
Воспоминания путались, превращаясь в хаос. Радость от того, что он наконец в моих руках, и отчаяние от того, что я упустил его, нахлынули одновременно. Момент, когда мужчина, который, как мне казалось, больше никуда не сбежит, сорвался вниз, бесконечно повторялся в моей голове.
Внутри все переворачивалось, и от этого все плыло перед глазами. Поступки, которые не следовало совершать, мгновения, когда я не смог остановиться, — все это безостановочно крутилось в мыслях.
Как только я привез спасенного из моря мужчину на виллу, я сразу же велел взять у него кровь на анализ и провести полное обследование, чтобы наконец узнать все о его состоянии, которое я так долго откладывал.
‘Из-за плохого питания его вторичный пол не проявлялся, но, похоже, на самом деле он был омегой. Судя по всему, он проявился, когда состояние здоровья улучшилось благодаря хорошему питанию’.
До этого момента никаких проблем не было. Я и сам понял это, как только заглянул в его глаза.
Проблема была в том, что последовало дальше.
Сказали, что он ждет ребенка. Есть угроза выкидыша, но так как он доминантный, все в порядке. Однако на УЗИ пока ничего не будет видно.
Это было всего через несколько часов после того, как я кончил в него. Каким бы доминантным омегой он ни был, забеременеть за такой короткий срок невозможно. А это означало, что он забеременел еще до того, как я его поймал.
Оплодотворить омегу-мужчину с такой редкой генетикой может лишь альфа с такими же генетическими особенностями. И хотя я отчаянно надеялся, что это не так, я не мог исключить вероятности, что это ребёнок какого-то другого ублюдка. Разумеется, ярость, захлестнувшая меня с головой, и не думала утихать.
Я заковал его слабые запястья в наручники и запаял все окна на вилле. Я запер его в комнате, где ничего не было видно, чтобы он больше не мог вспоминать о море. Чтобы он не смог умереть. Чтобы не смел тосковать ни о чем и ни о ком, кроме меня.
Установив камеры наблюдения, я долго думал, глядя на спящего хёна. Что он скажет, когда очнется? Какими глазами, с каким выражением лица посмотрит на меня? Если он станет винить и ненавидеть меня, смогу ли я удержаться и не повести себя как последняя сволочь?
Однако, когда он открыл глаза, его реакция оказалась совсем не такой, как я ожидал. В его лазурных глазах отразилась не ненависть ко мне, а разочарование.
‘…Я же сказал, не делай глупостей’.
Он пытался покончить с собой. Прямо передо мной. Перекусить себе язык и снова покинуть меня.
Нутро болело* сильнее, чем прокушенная им рука. Я смотрел на него, делая вид, что ничего не произошло, но сердце сжималось так, будто из груди вырезали кусок. Даже если бы он ударил меня ножом, я бы не чувствовал, что так сильно захлебываюсь кровью.
‘Заткнуть тебе рот кляпом и связать будет нетрудно’.
Я сказал это, но на самом деле знал, что даже если я обездвижу его, оставив лишь возможность дышать, он не испугается. В итоге трястись от страха, не зная, в какой момент он умрет, придется мне.
Грудь сковал холод. Мужчина, спящий, опутанный проводами всевозможных аппаратов, хён, очнувшийся в больнице… неужели он снова попытается умереть? Если он, как и в тот раз, прикусит язык, смогу ли я и в этот раз остановить его?
Я понял, что способов умереть слишком много. Мне об этом поведал он сам, когда угрожал, что в следующий раз вскроет себе вены, если, конечно, я хочу на это посмотреть.
‘Я не тот хён, которого ты искал’.
Я не представлял себе, что, найдя хёна, мы со слезами на глазах бросимся друг другу в объятия. Раз он сам ушел от меня, я предполагал, что при встрече у нас возникнут разногласия. Я был уверен, что не расстроюсь, даже если он меня не вспомнит.
Но ни в одном из бесчисленных сценариев не было места для такой вот наглой лжи. Чтобы он, ради того, чтобы вырваться из моих рук, чтобы я его отпустил, с таким упрямством отрицал собственное существование.
Я все еще не помнил хёна, так что осознание того, что это он, было скорее смутным озарением. У меня с самого начала не было никаких доказательств, чтобы настаивать на этом. Хёна, которого я искал, больше нет в этом мире.
Поэтому по-настоящему я злился не из-за этой жалкой лжи. А из-за более глубинного чувства — предательства с его стороны.
‘Если вы не хён, вы думаете, я вас отпущу?’
Ты думаешь, я держу тебя лишь по этой причине? Те несколько месяцев, что мы провели в этом особняке, они для тебя совсем ничего не значили?
Я купил его за деньги, а значит, он был моей вещью, и обращаться с ним я мог как угодно. То, что он не дублер хёна, то, что спектакль окончен, не давало ему права уйти от меня. Но, черт возьми, почему ничего не получалось так, как я хотел?
Чтобы удержать его, чтобы хоть как-то привязать к себе, я был готов на все. Мой это ребенок или другого ублюдка — неважно, лишь бы это стало предлогом остаться рядом со мной. Я хотел видимого доказательства того, что он принадлежит мне.
Наверное, это можно назвать последней надеждой. Та самая надежда, от которой я не мог отказаться, даже когда приказывал схватить Ким Джэвона, даже когда угрожал ему, что мы просто избавимся от этого ребёнка и сделаем нового, даже когда что-то тихо шептал мужчине, свернувшемуся калачиком и обхватившему живот.
‘Скажите, что это мой ребёнок. А?’
Пожалуйста, скажи, что это так. Даже если это и вправду ребенок Ким Джэвона, я закрою на это глаза, если ты просто признаешь его моим. Я с готовностью обманусь и буду беречь этого ребенка как часть тебя.
Но в тот миг, когда с его губ сорвалось мое имя, я инстинктивно почувствовал, что этот прекрасный мужчина, мой «Бада», что зовет меня нежным голосом, никогда не даст ответа, которого я жажду.
От этих слов, вбитых, словно гвоздь, у меня перехватило дыхание. Возможно, это чувство было ближе к отчаянию, чем к гневу. Может быть, я просто не мог поверить в то, что нет способа удержать этого человека, что он готов пойти даже на такое упрямство, лишь бы вырваться от меня.
Хён, лучше бы я тогда заставил тебя избавиться от него. Знай я, что все так обернется, я бы принес тебе настоящие таблетки, а не какие-то там витамины. Не стал бы устраивать этот идиотский спектакль, чтобы проверить тебя.
Нет, на самом деле причина была не только в этом. Возможно, я боялся его реакции. Боялся, что если он выпьет таблетку, и ребенок исчезнет, то он умрет. Что на этот раз он действительно не вернется.
Мужчина, демонстративно проглотивший таблетку, вскоре вырвал все, что съел. Желудок был пуст, выходила лишь желчь, но я понял, что умереть он не может. На лице мужчины, что безвольно распластался на кровати, задыхаясь, промелькнул тот самый страх, который я так жаждал увидеть.
Но я не был рад. Картина, где он дрожа, разглядывал собственную рвоту, лишь открыла мне горькую правду.
Ты, дважды бросивший меня, черт возьми, жалеешь даже эту крошечную клетку. Ты, который без колебаний сбежал, когда я заботился о тебе, который не принял мою руку даже тогда, когда я обещал подарить тебе море. Ты не можешь с легкостью оттолкнуть даже это препятствие, вцепившееся в тебя, как паразит.
Может, мне покалечить себя прямо у него на глазах?
Может, тогда и он сжалится надо мной?
* Нутро болело (в оригинале 뱃속, «нутро», «внутренности живота») — здесь это психосоматическая реакция на сильнейший эмоциональный шок. Автор использует этот образ, чтобы показать, что душевная боль от отвержения для героя ощущается физически и является более мучительной, чем любая внешняя рана.