Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 183. Моря нет (24)
Я не хотел доверять его чужим рукам. Я сам омыл его и не отходил ни на шаг, пока он не очнётся. Как и всегда, я внимательно изучал его лицо и, оставаясь рядом с его стонущим телом, раз за разом прокручивал в голове мрачные мысли.
Пока я был погружен в свои долгие раздумья, он несколько раз мучительно перевернулся. Его руку, царапавшую грудь, я смог остановить, но слёзы, что текли ручьём, вытереть не решился. Всё потому, что, бормоча «Больно, больно…», он вдруг крепко схватил меня за руку.
Его пальцы, сжавшие мои, были слишком тонкими. Ладонь казалась такой хрупкой, что я долго не решался сжать её в ответ. Я боялся, что одно моё неверное движение снова напугает его.
К счастью, он не проснулся, когда я переплёл наши пальцы. Наоборот, он прильнул ко мне ещё сильнее, будто ухватился за спасительную верёвку.
Во мне проснулась жадность. На это прикосновение, на это тепло, на этого мужчину передо мной.
И поэтому я высвободил свои феромоны. Очень медленно, ровно настолько, чтобы не вызвать отторжения. Мне казалось, что если я буду пропитывать его постепенно, как одежда промокает под изморосью, то смогу хоть немного успокоиться, почувствовав, что он — мой.
Но тут случилось нечто поразительное. Он уткнулся лицом в мою ладонь и глубоко вдохнул. Словно утоляя жажду, словно всегда желал моих феромонов.
На его лице, которое постепенно расслаблялось, не было и тени отвращения. Напротив, я чувствовал, как уходит напряжение из тела, до этого скорченное, будто от боли в животе. Искажённое мукой лицо озарила едва заметная улыбка.
Это дитя не кого-нибудь, а наше с хёном.
Я не собирался использовать громких слов вроде «плод любви». Но сердце, сохранявшее спокойствие, пока я считал этого ребёнка чужим, в тот миг бешено затрепетало. Не от радости или восторга, а от смятения и смешанных чувств.
Знает ли он? Что это мой ребёнок.
Знал и… зная, выпил ту таблетку?
Нет, он выпил ее именно потому, что знал. Как я считал ребёнка частью его, так и он счёл его частью меня, и без сожалений проглотил пилюлю, чтобы избавиться от него. Однако в последний момент его сердце дрогнуло, и он не смог довести дело до конца.
Стоит ли называть это смирением? Нового приступа отчаяния я не почувствовал. Только один вопрос не давал мне покоя.
И в прошлом, и сейчас, поэтому ты уходишь от меня?
Я не осмелился произнести этот вопрос вслух, потому что некоторые вещи были понятны и без ответа. Например, его реакция, когда он, открыв глаза, увидел меня.
Он всю ночь во сне вдыхал мои феромоны, но, очнувшись, вырвал свою руку из моей, словно я был призраком. Будто само прикосновение ко мне было ему противно, он отпрянул назад, как от какой-то мерзости, опираясь на больную руку.
Именно поэтому, вместо того чтобы успокоить его словами о том, что выкидыша, к счастью, не случилось, я сказал ему, что лекарство, которое он выпил, было витаминами. Именно поэтому я, зная, что он почувствует себя преданным, все же открыл ему правду и насмехался над ним.
Ты, который трясся от страха, наглотавшись каких-то витаминов, больше никогда не посмеешь сам взять в руки лекарство. Как бы ты меня ни ненавидел, тебе не разорвать нашу связь. А пока эта связь не разорвана, ты не сможешь покинуть меня и умереть.
Дверь я не запирал. Эта вилла была защищена так, и мышь не проскочит. Тем более, со сломанной ногой он бы ни за что не добрался до моря.
То, что это была самонадеянность, я понял, когда он, до этого лежавший как мёртвый, пересёк коридор и куда-то направился. Я оторвался от работы и в панике бросился на его поиски. Я нашёл его стоящим у окна в конце коридора.
На правой ноге гипс, на левой руке повязка. Если он в таком виде собрался прыгать из окна, я был готов лишь посмеяться над ним. Я хотел сказать, что всё равно никуда он не денется, пусть сидит смирно в комнате…
Но я не смог. В тот миг, когда он обернулся ко мне, меня накрыло таким сильным чувством дежавю, что я лишился дара речи. Его лицо, обращённое ко мне на фоне яркого солнечного света — этот пейзаж был до боли знакомым.
В его медленно моргающих глазах появился странный блеск. На губах, прежде изрекавших лишь жестокие слова, заиграла нежная, почти трогательная улыбка. Его расплывчатый силуэт, готовый вот-вот растаять в воздухе, вытащил со дна сознания давно затонувшее воспоминание.
Голос, задавший этот вопрос, принадлежал не кому иному, как мне самому. Образ хёна, молча стоявшего у окна, внезапно всплыл в памяти. И то, как я тянул его за одежду, донимая его, и в конце концов заставил слуг поставить меня рядом с ним.
А ведь говорил, что ты не хён. Если хотел меня обмануть, то не должен был так делать. Неужели так очевидно выдавая себя, ты надеялся, что я и дальше ничего не пойму?
Краткий проблеск вернувшихся воспоминаний был настолько прекрасен, что нынешняя реальность казалась невыносимо жалкой. Воспоминания о нём давно утонули в море, и я не собирался по-глупому предаваться сантиментам. Я лишь почувствовал, как к горлу подкатил ком.
Я запер его, чтобы он не видел моря, а он всё равно побрёл на его поиски. Чтобы утонуть в этом бескрайнем океане, чтобы снова сбежать от меня этим грёбаным способом. Чтобы, как и в детстве, в один миг покинуть меня.
Тревога нарастала с бешеной силой. Мне казалось, что синее море за его спиной вот-вот поглотит его. Что оно нахлынет, как цунами, заберёт у меня всё и не оставит ничего.
Поэтому я запер дверь. Чтобы не повторить ошибку прошлого. Чтобы снова не упустить его из-за своей беспечности.
Я намеревался увезти его как можно дальше от моря. Мне казалось, я смогу успокоиться, только если увезу его вглубь материка и запру ещё надёжнее. Не в таком месте, где из каждого окна видно море, а там, откуда, даже выйдя из дома, до моря не добраться.
Ты не должен снова вернуться ко мне таким трупом. Я не смогу вытащить тебя из воды дважды.
Никогда больше в нашей жизни не будет этого проклятого моря.
Перевезти его в главный дом было легко. Уничтожить всё, что могло напомнить о море, и запереть его в комнате тоже не составило труда. Я верил, что всё идёт гладко и со временем всё наладится.
Но, ослеплённый тревогой, я не видел, а парализованный страхом, не мог трезво судить. Сосредоточившись на тушении ближайшего пожара, я не предвидел, какой бурей это для меня обернётся.
Если можно умереть, утонув, то почему я не подумал, что можно умереть, иссохнув? Я был таким идиотом, что не осознавал, чем для него было море. Какую ценность оно представляло для хёна, который отправился туда, чтобы увидеть его; для хёна, кто взял себе имя «Бада», что значит «море».
Все было так же, как в тот раз, когда он сбежал от меня. Я был беспечен, думая, что он не уйдет из-за какой-то лжи про Юн Джису. Так же, как я самонадеянно решил, что мать, бросившая его в детстве, не могла быть для него кем-то важным.
День, два, три… прошла неделя, а хён так и не смог сделать ни глотка воды. Поначалу он вроде бы пытался, но в какой-то момент его начало тошнить от одного лишь запаха. Более того, стоило ему встретиться со мной взглядом, как он хватался за живот и падал в обморок.
Эти ни на что не годные врачи не могли решить даже такую простую проблему. На словах они предполагали, что это токсикоз, но, не имея чёткого решения, лишь косились на меня и мямлили.
Казалось, они говорят о возможности выкидыша, но это было не так. Хён мог не знать, но я понял, что врач хотел сказать дальше. Это было чудовищное предупреждение: хён мог умереть раньше ребенка.
Ему ставили бесчисленные капельницы с питательными веществами, но этого было недостаточно, чтобы спасти его. Я понял, что слово «жить» означает нечто большее, чем просто поддерживать биение сердца. Глядя на него, лежащего как труп, я совсем не чувствовал, что он жив.
Я не мог не думать, что что-то пошло не так. Глядя, как он угасает день за днём, как он спит мёртвым сном, как не реагирует даже на уколы, которых так боялся.
Я думал, если он будет просто жив, этого будет достаточно.
Так почему же мне кажется, что я вот-вот сойду с ума?
Я не знал, что делать, и потому, глядя на него, не мог сделать ничего. От нетерпения мне хотелось хотя бы взять его за руку, но я боялся, что если прикоснусь, он исчезнет. Сколько раз я, едва коснувшись его волос, в страхе отдергивал руку и выходил из комнаты.
Я был неправ. Это я виноват. Моя идиотская жадность… это она сделала хёна таким.