Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 189. Моря нет (30)
Я знал. Срок, что я установил, был совершенно бесполезен. Это было лишь время, которое я сам себе отмерил в эти адские дни, просто потому, что у меня больше не было сил. А значит, и разочаровываться было бессмысленно.
Спокойно льющаяся классическая музыка ласкала слух. Эту композицию всемирно известного пианиста считали восхитительной даже те, кто совершенно не смыслит в музыке. Впрочем, для меня она была лишь шумом.
Я безучастно сидел на краю кровати и смотрел на стену. Пустовавшую прежде стену теперь целиком занимала картина, настолько живая, что, казалось, вот-вот послышится шум волн. Её сегодня утром закончил нанятый мной художник.
На картине в коридоре был закат, а на этой раскинулось пронзительно-синее небо. Чистый, лазурный оттенок был так похож на цвет глаз хёна. Хотя нет, кажется, море было больше похоже.
— ...Не помню, — я лишь горько усмехнулся.
Мне казалось, я запечатлел в своей памяти каждую его черту, но я никак не мог вспомнить точный оттенок его глаз, изменившийся после того, как он проявился как омега. Я знал, что они были прозрачно-синими, но насколько яркими — не мог сказать.
Я медленно перевёл взгляд обратно на хёна. Изящно сомкнутые веки скрывали его прекрасные глаза. Конечно, можно было бы силой раздвинуть их и посмотреть, но вместо этого я осторожно протянул руку и сжал его пальцы.
Мой шёпот был так тих, что мог утонуть в звуках музыки. Мне казалось, что он будет ненавидеть меня даже во сне, поэтому я не смел позвать его громче. Да и говорить я начал лишь сейчас, когда был уже на грани настоящего безумия.
Если бы имена стирались от частого произношения, то к тому времени, как он очнётся, имя «Юн Хэрим», возможно, уже исчезло бы. Имя, которое он мне оставил, было единственным доказательством того, что мы когда-то были вместе. Поэтому, зная, что это самонадеянно, я продолжал звать его.
— Что я должен сделать… чтобы ты очнулся?
Если бы он попросил найти Юн Джису, я бы и это сделал. Я был готов перерыть весь мир, чтобы отыскать её тело, и рассказать ему всё, что знаю. Картины с морем я мог бы нарисовать хоть сотнями, а если бы он захотел, я был уверен, что смогу положить к его ногам всю эту страну.
Но что, если всё это будет бесполезно? Что, если ему ничего не будет нужно? Нет, что, если мне даже не представится шанса всё это ему дать?
Когда хён понял, что картина из коридора исчезла, он, что случалось редко, начал суетиться и попросил повесить её обратно. Сбивчиво, с отчаянием на лице он говорил, что не претендует на неё, что ему нужно лишь смотреть.
«Чтобы смотреть на неё и думать, как утопиться?»
Сказанные тогда слова теперь больно хлестали меня, словно кнут. Если бы я тогда повесил картину, если бы честно сказал, что она на самом деле его, возможно, до такого бы не дошло.
— И та картина, и эта — они все твои, хён.
Я знаю, как это подло — пытаться собрать пролитую воду. Но лучше уж я подарю ему море, которого он так жаждет, чем позволю ему вот так лежать с закрытыми глазами. Я и сейчас вижу галлюцинации, в которых он тонет в морской пучине, но реальность была куда мучительнее. Может, так я хотя бы заслужу право молить о прощении.
Даже во время этих слов у меня то и дело перехватывало дыхание. Каждый раз, когда я пытался заговорить с ним, я не мог сдержать это подступающее к горлу чувство. То ли тошнота, то ли горечь — невыразимый осадок, от которого никогда не избавиться.
— …поэтому, пожалуйста, очнись.
Я знаю, как бессовестно звучат эти слова. Человек, загнавший его на край гибели, теперь имеет наглость умолять его очнуться. Не могу даже представить, как бы хён рассмеялся, если бы услышал это.
И всё же я хотел молить. Молить не умирать, открыть наконец глаза. Я отдам всё, что у меня есть, только бы он не выбрал смерть.
Каждый день я молился богу, в которого не верил, и, сжимая его руку, умолял. Но богом, способным сотворить для меня чудо, был он сам, поэтому я хотел подарить ему море, по которому он так тосковал, и вымолить себе его жизнь.
— ...Хён, ты спишь уже три месяца.
Дыхание становилось всё более прерывистым. Я уткнулся лицом в его ладонь, пытаясь унять дрожь. Крепко зажмурился, чтобы сдержать слёзы, я прикусил и без того разорванную в кровь нижнюю губу.
Что мне сказать? Какие слова он услышит? Что я должен сказать, как извиниться, чтобы хён очнулся?
Но сколько бы я ни думал, слов было немного. Словно переполненная чаша, из меня вырвалось то, что было внутри.
Словом «прости» уже ничего не изменить, но я всё равно извинялся каждый день. Если бы я мог, я бы встал на колени. Гордость? Да к чёрту её! Я бы целовал его ноги, если бы он приказал.
Если хён всё это слышит, пусть он хотя бы сжалится надо мной. Или, наоборот, пусть злорадствует, что мне так и надо.
— Я не буду просить дать мне шанс.
Голос невольно сорвался на всхлип. Это были слова, которые я так долго хотел сказать, но произнести их вслух оказалось нелегко. Единственная просьба, в которой заключались все мои чаяния и всё, чего я от него ждал.
Живи. В тот же миг, как я произнёс эти слова, музыка остановилась. Кратчайший миг тишины между композициями. Эта тишина повисла в комнате.
Я не просто хотел, чтобы он не умер. Я хотел, чтобы он, Юн Хэрим, жил настоящим. Ведь это он научил меня жить. Он — человек, который открыл для меня столько чувств, даже когда я ещё не знал, что он — мой хён.
Оборвавшаяся музыка заиграла вновь. Плавно текущая мелодия смешалась с монотонным писком аппаратуры. Пи. Пи. Пи. Пи. Два этих звука, казавшиеся такими чужеродными, в какой-то момент полностью слились в идеальной гармонии.
Я не ожидал ничего. Я слишком устал от разочарований.
Но в это мгновение произошло нечто невероятное.
Кончики пальцев в моей руке дрогнули. Это было настолько неуловимое движение, что его можно было и не заметить, и поначалу я, конечно, решил, что мне показалось. Что это дрожала моя собственная рука, и не стоит обманывать себя ложной надеждой, чтобы потом не падать в отчаяние.
Но прошло ещё несколько секунд. И его холодные пальцы снова свело судорогой. Такое же едва заметное изменение, но на этот раз я почувствовал его отчётливее.
Его пальцы медленно сжались. Я резко вскинул голову и посмотрел на него. Моё сбившееся дыхание замерло, и я, широко раскрыв глаза, смотрел только на него.
Перемены происходили медленно, очень медленно. Под тонкими веками стало отчётливо видно движение глазных яблок. Лёгкие ресницы затрепетали, а на переносице пролегла едва заметная морщинка. Пи, пи… Монотонный звук аппарата, который ни разу не менялся, начал постепенно ускоряться.
Я думал, что сплю. Или что я и вправду сошёл с ума.
Когда его глаза начали открываться, меня пробрал такой озноб, что волосы встали дыбом. В тот миг, когда показались его пронзительно-синие зрачки, мне показалось, что вся кровь в теле закипела.
Едва видимые в тонкой щели, глаза полностью открылись миру после того, как он моргнул пару раз. Ясные, сияющие глаза цвета не неба и не моря — это был цвет самого Юн Хэрима.
Это было ослепительно прекрасное зрелище. Мне казалось, что если я сделаю неверное движение, всё это разобьётся вдребезги, поэтому какое-то время я мог лишь отрешённо смотреть. Смотреть, как в его мутных, расфокусированных глазах зарождается драгоценное лазурное сияние.
Хён. Сказал я это или нет, я даже не знаю. В тот момент, когда мои губы шевельнулись, из них вырвался невольный смешок. Ха… Услышав этот короткий звук, он медленно повернул голову в мою сторону.
Наши взгляды встретились. В переплетённых пальцах я чувствовал его слабый, но отчётливый пульс. Каждое его движение отпечатывалось у меня в сознании. То, как трепетали его веки, как он рассеянно смотрел в пустоту, как затем медленно закрывал глаза.
На мгновение мне показалось, что моё сердце остановилось. Хоть это и длилось всего миг, я подумал, что он снова теряет сознание. Перед глазами отчётливо нарисовалось будущее, в котором его закрывшиеся глаза не откроются уже никогда.
К счастью, через несколько мгновений он снова их открыл. Раз, два, он медленно моргнул, и только тогда ко мне вернулся голос. Вернее, сорвался с губ стон, похожий на вздох.
Ответа не последовало, но и этого было достаточно.