Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 188. Моря нет (29)
Из приоткрытых губ вырвался вздох. Я закрыл лицо одной рукой, медленно пытаясь восстановить дыхание. Губы никак не переставали дрожать, и мне оставалось лишь стиснуть зубы, чтобы справиться с этим.
Даже тогда, в больнице, я не чувствовал боли, но сейчас нестерпимо болело внутри, там, где не было ран. Тупая боль, начавшись в солнечном сплетении, расползлась по всему телу, сокрушая что-то в груди, разрушая всё во мне. Эта мука, словно внутренности скручивало в узел, была из тех, к которым не привыкнешь, даже если будешь терпеть её всю жизнь.
Дрожащей рукой я дотронулся до его пальцев. Ледяная кожа совсем не походила на кожу живого человека. Я осторожно взял его руку, к которой так долго не смел прикоснуться, и, словно держа нечто хрупкое, аккуратно переплёл наши пальцы.
Сколько ещё раз нужно позвать, чтобы он очнулся? Когда я смогу произнести это имя, которое с таким трудом вспомнил, глядя ему в глаза? Будет ли у меня такой шанс, такое чудесное будущее?
Я постепенно сжимал его руку. Не до боли, но достаточно крепко, чтобы ощутить выступающие кости. Бережно прижав её к себе, я уткнулся лбом в его сухую ладонь.
Даже на мой собственный слух голос звучал жалко и срывался. Я крепко зажмурился, а когда открыл глаза, с ресниц сорвалась слеза. И это было только начало. Слёзы капали и капали, одна за другой, и я не мог их остановить.
Раньше я не понимал: почему люди так мечтают о чуде? Зачем так отчаянно молятся, если слёзы и мольбы ничего не меняют?
Но теперь, кажется, я понял. Когда человек доходит до предела, он в отчаянии хватается и за соломинку. Как я сейчас, глядя на спящего хёна.
Но время шло, а от него не было никакой реакции. Слышался лишь монотонный писк аппаратуры.
Я и не думал, что будет легко. Что он очнётся лишь от того, что я назову его имя или пролью пару слезинок. Реальность была слишком сурова для трогательных сцен, как в дешёвых фильмах или дорамах.
Даже врач, который смотрел на меня с плохо скрываемым страхом, сказал, что шансы невелики. Для него это, должно быть, было признанием, на которое трудно решиться, так что было бы странно, если бы хён тут же открыл глаза.
И всё же я не мог справиться с нахлынувшим отчаянием.
Календарь перевернул ещё одну страницу, и погода стала такой, что её уже никак нельзя было назвать тёплой, даже из вежливости. Если хён очнётся, он, наверное, удивится, увидев, как резко сменилось время года. Хотелось бы, чтобы он проснулся до наступления зимы, но, возможно, первый снег выпадет раньше, чем он откроет глаза.
— Если слух сохранён, знакомые звуки могут помочь. Например, музыка… или голос тоже подойдёт.
Врач предложил почитать ему книгу, но я поручил прислуге включать музыку. Читать вслух рядом с ним было нетрудно, но я сомневался, что это поможет. Как мог хён, который пытался умереть из-за меня, очнуться от звука моего голоса?
Но классическая музыка, которая якобы успокаивает душу и тело, не давала никаких результатов. Я проиграл больше десяти произведений, но хён никак не реагировал.
И всё же я каждый день включал музыку и сидел рядом с ним. Ни днём, ни ночью я не отходил от него, затаив дыхание и глядя ему в лицо. Я смотрел на него так долго, что, закрывая глаза, видел перед собой его образ.
Как я мог его забыть? Иногда я этого не понимал. Поэтому, с тех пор как ко мне вернулись все воспоминания, вошло в привычку вновь и вновь перебирать в памяти дни, проведённые с ним. Тот миг, когда я достал его из ящика, вилла, где мы жили, берег моря, где мы гуляли, и ночи, когда мы засыпали рядом.
И тогда меня неизбежно охватывала злость. На собственную тупость. На все те зверства, что я совершил по отношению к нему, ничего не зная.
‘Такой, как ты, не может быть моим хёном.’
Какое у него тогда было лицо? Я отчётливо помню, как он, задыхаясь, смотрел на меня со злостью. Возможно, в его взгляде была не столько ярость, сколько отчаянная обида.
Зачем тебе нужно, чтобы кто-то изображал его… заменял его?’
‘Ты хоть на секунду подумал, что я могу быть тем самым хёном?… Кх!’
Оглядываясь назад, я понимаю, что подсказок было много. Когда он только появился в этом доме, он постоянно пытался мне что-то сказать. Он сторонился меня, но не боялся, а иногда пристально смотрел на меня, словно что-то проверяя.
Ему было обидно и горько, что я его не узнал? Или я казался ему полным идиотом? А может, он думал, что так даже лучше, и только ждал возможности уйти от меня?
‘Я не могу так жить в этом доме.’
Его признание, услышанное на крыше, стало окончательным приговором. Смертным приговором, который я вынес хёну, или который он вынес сам себе.
Я-то думал, что забочусь о нём и берегу его, а на самом деле своими же руками медленно губил его. Я видел, как день за днём он становился всё тише и послушнее, и, хотя смутно чувствовал, что здесь что-то не так, всё равно считал, что это даже к лучшему. Не зная, что он так вёл себя из страха передо мной. Не зная, что он так отчаянно барахтался, потому что хотел жить. Не зная, что он в полном одиночестве ожесточённо убивал в себе собственную душу.
Этих слов я так и не смог произнести. Я впервые в жизни понял, что, когда стыд сжигает дотла, ты не можешь даже извиниться.
Хён по-прежнему не открывал глаза.
Прошла ещё неделя. Сказали, что плод в его животе вошёл в стабильную фазу. На УЗИ уже можно было различить пальчики, но врач, не вдаваясь в подробности, лишь подтвердил его состояние. К счастью или к несчастью, ребёнок был абсолютно здоров, не считая того, что был немного меньше нормы.
Выслушав объяснения, я вернулся к хёну, и всё это время в ушах стучал частый стук сердца. Это был звук сердца ребёнка в животе хёна, теперь он стал куда отчётливее прежнего. И я никак не мог понять, почему этот звук — тот самый, что я даже специально записал, чтобы дать ему послушать, — теперь так царапал мне нервы?
Может, поэтому я едва не разбил колонку, из которой лилась музыка. Если бы Генри меня не остановил, пришлось бы покупать новую.
Тихие звуки фортепиано словно насмехались надо мной.
На следующий день я стриг ему ногти. Уже в третий раз с тех пор, как он потерял сознание. Уход за ним я старался не перепоручать прислуге, а делать всё сам.
Это не было в тягость. Незаметно отрастающие волосы и ногти были одним из немногих доказательств того, что он жив. День, когда и это прекратится, станет днём, когда остановится и моё сердце.
И всё же, как бы я хотел, чтобы он очнулся до того, как придётся делать это в четвёртый раз. Сколько ещё мне ждать, пока он откроет глаза и посмотрит на меня?
Его волосы, за которыми я старался ухаживать, теперь отросли настолько, что слегка прикрывали шею. Если бы он сел прямо, они, наверное, закрыли бы его прекрасные глаза. Я осторожно отвёл чёлку с его лба, но закрытые веки и не думали подниматься.
Я стриг ногти хёна в четвёртый раз. Я тянул с этим как мог, но время не ждало меня и неумолимо шло вперёд.
Единственное, что радовало — я настолько привык, что уже не боялся случайно порезать ему кожу. Хотя не знаю, можно ли это называть радостью.
Мне приснилось, что хён умер. На этот раз он не тонул в море, как раньше. Вместо этого он упал с крыши и разбил голову.
Нужно было что-то делать, и я решил повесить в его комнате картину, заброшенную в кладовку. Но я не учёл одного — она была слишком большой. Потолки оказались недостаточно высокими, и картину пришлось вернуть в коридор первого этажа.
И всё же, если повесить её здесь, он сможет, как и раньше, спускаться посреди ночи и смотреть на неё. Мне бы хотелось, чтобы, он сидел на корточках, разглядывая картину, а я мог быть рядом и разглядывать его.
Но тут я вспомнил кое-что ещё. Его правая лодыжка, которую я сломал собственной рукой, и из-за которой он так долго носил гипс.
…А что, если он не сможет ходить?
Я нанял известного художника, чьё имя было у всех на слуху, чтобы он написал картину с морем, подходящую по размеру для комнаты хёна. Чтобы, даже если он не сможет ходить, он мог смотреть на неё, лёжа в постели.
Художник сказал, что напишет её как можно быстрее, но я приказал ему работать как можно медленнее. Если хён очнётся раньше, чем картина будет готова, я, кажется, просто не вынесу.
Так что, хён, пожалуйста, очнись до этого.
Декабрь. Выпал первый снег. Небывалый снегопад.
Глядя на падающий за окном снег, я подумал, что мы с хёном никогда не видели его вместе. Когда мы жили на вилле, было другое время года, а после возвращения в город он ушёл до того, как выпал снег.
Я не настолько романтичен, чтобы придавать значение первому снегу[1], но мне захотелось увидеть хёна, стоящего посреди снегопада. Он и так очень бледный, а на фоне снега, наверное, был бы белым до рези в глазах.
Таким белым, а не… мертвенно-бледным, как сейчас.
Через несколько дней снег, шедший днём и ночью, прекратился так же внезапно, как и начался. Резко похолодало, и я распорядился сделать в комнате потеплее. Я сменил одеяло на новое, но хён, конечно, ничего не знал.
Но это было неважно. Ему не нужно было беспокоиться о таких мелочах. Просто пусть откроет глаза, и больше ничего не надо. Лишь бы это случилось до того, как картина будет закончена, до того, как его подарок будет готов.
Картина, так и не дождавшаяся своего хозяина, была закончена.
[1] Первый снег (кор. 첫눈, чхотнун) — важное культурное событие в Корее, наделённое романтическим и почти мистическим смыслом. С ним связано поверье, что загаданные желания сбываются, а сделанные в этот день любовные признания обречены на успех. Этот момент считается настолько особенным, что влюблённые стремятся провести его вместе. Таким образом, отсутствие общего воспоминания о первом снеге для героя является символом глубокой эмоциональной утраты и упущенной близости.