Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 163. Моря нет (4)
У мальчишки, брошенного у моря, не было места, куда он мог бы вернуться. Я подобрал его, нищего, и дал ему всё, так что было бы справедливо считать его полностью моим. Даже если бы хён захотел вернуться, теперь у него не было бы такой возможности.
Дни сменялись быстро. За это время я многое рассказал ему о себе. Разумеется, о том, что у меня есть невеста, а также о моём вторичном поле и феромонах. Чтобы хён мог узнать меня, чтобы мог запомнить, я подробно рассказывал ему всё, что приходило на ум.
‘Было бы здорово, если бы хён тоже проявился.’
И от этой мысли становилось досадно. Я ведь тоже хотел узнать о нём. Почему этот человек не может ни говорить, ни писать? Если так, то нет ли хотя бы способа узнать его феромомоны?
‘Мне интересно, как пахнут феромоны хёна.’
Я надеялся, что у хёна окажется необычный вторичный пол. Будь он омегой, я бы мог жениться на нём вместо Юны. Даже не зная толком, что такое брак, я думал о том, чтобы жить вместе вечно, и мне хотелось этого именно с хёном.
Это было беззаботное время. Мы смотрели на ночное небо, считая созвездия, собирали ракушки и строили замки из песка. Бывало, я, прислонившись к его плечу, теребил его руку или так и засыпал, а потом просыпался.
Почти не было дня, чтобы мы не видели море. Большую часть времени мы проводили на берегу и даже в дождливые дни стояли у окна, наблюдая за волнами. Я говорил ему, что море видно и из комнаты, но хён не слушал. Упрямец.
‘Но... с тобой, хён, кажется, будет весело.’
Море, которое раньше казалось мне утомительным, стало нравиться, и даже мерцающая на воде рябь начала казаться прекрасной. Я впервые осознал, что пейзажи могут быть столь трогательными, такими же загадочными и прекрасными, как глаза хёна.
Но, возможно, проблемой стало то, что я, опьянённый этим очарованием, и сам затащил его в воду. В ту ночь, когда мы безрассудно купались в море, плескались и играли, хён подхватил ужасную простуду. Его обычно прохладное тело стало обжигающе горячим, а ясный взгляд помутнел.
Разбуженный среди ночи Логан присматривал за хёном, пока я суетливо крутился рядом. Измерение температуры, обтирание тела, кормление кашей или лекарствами — всё это делал Логан. Он привык заботиться о больном Генри, поэтому очень умело ухаживал за больным хёном.
Но почему же меня это так злило? Мне ужасно не нравилось, что о хёне заботится кто-то другой, что его касаются чужие руки.
Поэтому я выхватил ложку и, дуя на кашу, стал кормить его сам. Я двигал ложкой так сосредоточенно, как никогда прежде, чтобы не обжечь его, чтобы не проронить ни одного зёрнышка риса. Это заняло так много времени, что даже я начал раздражаться, но хён безропотно съел всю тарелку.
А потом он снова уснул. Его тяжёлое, свистящее дыхание разрывало мне сердце. Что, если его смеженные веки не откроются? Что, если он так и не проснётся? Это было страшнее, чем бушующее в темноте море.
Беты, оказывается, такие слабые.
Когда я уже сам был на грани сна, Логан посоветовал мне перейти в другую комнату, сказав, что я могу заразиться. Но я крепко сжал руку спящего хёна и не сдвинулся с места.
— Я останусь с хёном. Я не заболею.
Само собой, Логан не смог меня остановить. Да и кто в моём доме осмелился бы возразить, когда я уже что-то решил?
Той ночью, когда хён на мгновение очнулся, мы скрепили обещание на мизинцах. Я пообещал, что построю ему дом у моря. Сказал, что у меня всё равно много домов, так что этот я отдам ему. И что я позволю ему смотреть на море сколько угодно, так что пусть не жадничает и не болеет.
К счастью, после этого хён больше не простужался. Возможно, потому, что мы с Логаном пресекали его попытки войти в море. Хён не перечил мне, хоть иногда на его лице и появлялось выражение сожаления.
Когда мои бушующие феромоны понемногу стабилизировались, а золото в глазах стало насыщеннее, меня вызвал отец.
Я, конечно, думал, что однажды вернусь в главный дом. Я не собирался вечно жить на побережье, поэтому, по правде говоря, и не привязывался к этому месту. Я знал, что раз приехал сюда из-за болезни, то и вернусь, когда поправлюсь.
Однако, живя с хёном, я привык к незнакомой жизни на вилле. Скучное побережье стало интересным, а в безмолвных пейзажах я обрёл покой. Проживая будни, которые другим могли бы показаться незначительными, я начал думать, что и такая жизнь не так уж плоха.
Так что, возможно, неудобное побережье было лучше, чем душная атмосфера под надзором отца. Разве я не говорил раньше, что дома ужасно скучно? Конечно, такого выбора у меня не было.
В одночасье я вернулся в особняк, где жил раньше. Единственной радостью было то, что хён тоже переехал со мной вглубь материка. Пока слуги паковали мои вещи, я крепко держал его за руку, заботясь лишь о нём.
Но, может, я заблуждался, думая, что всё будет хорошо, пока мы вместе? Стоило привезти его в особняк, как состояние хёна день ото дня становилось всё более странным. За исключением двух моментов, когда его глаза блеснули — один раз при виде бассейна, и второй, когда я рассказал о летнем фейерверке — он постоянно был понурым и вялым.
Вдобавок ко всему, хён часто ворочался по ночам, не в силах уснуть. Наши комнаты были раздельными, но даже после возвращения в главный дом я спал в комнате хёна. Лёжа рядом на одной кровати, я отчётливо чувствовал его ночное беспокойство.
— Потому что хочешь вернуться?
И это при том, что ему некуда возвращаться. Признаться, у меня действительно промелькнула такая язвительная мысль. «Разве меня недостаточно?» — этот вопрос подступил к самому горлу, но я проглотил его, вместо того чтобы выпалить.
Вместо этого я произнёс то единственное, что хёну, казалось, нравилось.
Ответа не последовало, но это было равносильно согласию. За время, проведённое с ним, я научился читать его эмоции. Настолько, что понял: этот пристальный взгляд — реакция человека, чьи тайные мысли раскрыли.
Море… и что в нём такого хорошего?
Внезапно поднялось раздражение, которое я уже испытывал когда-то, но я с трудом сдержался и кивнул. Моя гордость не позволяла поддаваться такой мелочной ревности. К тому же, я хотел видеть на лице хёна совсем не такие эмоции.
Если он хочет, я просто покажу ему. У меня есть для этого и возможность, и желание. Если ему становится плохо от тоски по морю, то разве это не решается тем, чтобы доставить море прямо к его глазам?
Я велел Логану нанять художника. Самого искусного, того, кто пишет самые реалистичные картины. И того, кто сможет закончить как можно быстрее.
Я хотел, чтобы на картине был запечатлён тот самый пейзаж, что открывался с пляжа у виллы. Тот самый вид, которым мы всегда любовались вместе, который хён любил больше всего. Мгновение, когда закат окрашивал волнующееся море, тот момент, когда мы рисовали друг друга руками в воздухе*.
Когда картина будет готова, я повешу её на всю стену в комнате хёна. Чтобы он мог любоваться ею, лёжа в кровати, и ему не нужно было выходить на улицу. Тогда и я смогу лежать рядом с ним и смотреть.
Я думал, ему понравится. Ведь всё это готовилось исключительно для хёна. Я хотел однажды тайно повесить её на стену и насладиться его удивлением и радостью.
Однако, ещё до того, как я успел осуществить свой план, случилось нечто досадное. Хён, этот безразличный ко всему мальчишка, увязался за одним из слуг. Он ведь только что играл со мной, но отвернулся, будто меня и вовсе не существовало.
‘Я его нашёл, значит, он мой.'
Я ведь давал ему всё, что он просил. Обеспечил его едой, одеждой и кровом, а теперь собирался подарить ещё и картину. Он так не хотел переезжать со мной вглубь материка, так почему же попытался уйти за кем-то другим?
‘Хён, ты должен играть только со мной.’
Того слугу я немедленно убрал с глаз долой, и даже тех, кто был на него похож, выпроводил из особняка. Тем не менее, я не мог справиться со своим дурным настроением и в ту ночь не пошёл в комнату хёна. «Попробуй-ка уснуть без меня.» Это был поступок, совершённый из чистого мальчишеского упрямства.
Однако этот протест продлился всего один день. Потому что, уснув в своей комнате в одиночестве впервые за долгое время, я увидел очень неприятный сон. Сон, в котором я видел удаляющуюся спину хёна, который бросал меня, точно так же, как тогда, когда он уходил за слугой.
Мне стало тревожно. Внезапно и совершенно на пустом месте я представил себе расставание с ним, о котором раньше даже не задумывался.
Что, если хён меня покинет? Нет, что, если кто-то заберёт хёна?
Раз он был брошен на берегу, значит, был ничейным, но иногда встречаются подлые люди, которые отказываются от своих слов. Что, если у хёна был хозяин? Или если его родители найдут его и заберут, заявив, что он их? Тогда всё усложнится.
— …Моя мама умерла, рожая меня.
Это было неожиданное признание, но в эти слова, произнесённые после долгих и мучительных раздумий, я вложил множество чувств: у меня никого нет, и у хёна тоже никого быть не должно. Я тебя не брошу, так что и ты меня не бросай.
Проблема была в том, что, услышав это, хён пристально на меня посмотрел. Я уже привык к его блестящим, словно зеркало, глазам, но никак не мог привыкнуть к уколам совести, которые чувствовал каждый раз, встречаясь с ним взглядом.
Поэтому я неловко отвёл взгляд и добавил:
Хотя то, что он жив, не означало, что он рядом со мной. Я забеспокоился, что из-за этого он сочтёт меня лжецом. Или может подумать, что он мне не нужен.
Но, вопреки моим ожиданиям, хён никак не отреагировал. Он лишь молча протянул ко мне руку. Не знаю, почему от его безмолвного прикосновения к моей щеке у меня вдруг подступил ком к горлу.
* В оригинале «우리가 서로를 손으로 그려 봤던» - эта фраза описывает очень личный и нежный момент между персонажами. Она передает не столько буквальное рисование, сколько попытку запечатлеть, узнать и почувствовать друг друга через прикосновения или жесты, похожие на рисование.
В переводе рассказа был выбран вариант «момент, когда мы рисовали друг друга руками в воздухе», так как он лучше всего передаёт эту смесь невинности, нежности, восхищения, любопытства и зарождающейся любви.