Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 162. Моря нет (3)
Позже я узнал, что, пока я спал днём, Логан, похоже, как-то уговорил хёна. Видимо, решив, что так дело не пойдёт, он даже перешёл на вежливую речь, которую обычно не использовал, чтобы снова представиться. К моему раздражению, убалтывать маленьких детей было одним из особых талантов Логана.
Ситуация изменилась в одно мгновение. Как только взгляд хёна перестал следовать за мной, я сам начал первым искать его глазами. Когда он проявлял интерес к новым местам на вилле или к новым людям, я доходил до того, что неосознанно тянул его за край одежды, не давая покоя.
Мне отчаянно хотелось привлечь его внимание. Я не мог совладать с нетерпением, которое вдруг охватило меня, сменив былое самообладание. Поэтому я изо всех сил старался найти то, что мог дать ему я. То, чего он не умел, то, что мог сделать для него лишь я один.
— Если подняться по той лестнице, там будет чердак.
Сначала я бродил с ним по всей вилле, объясняя устройство дома. В том смысле, что раз я так много знаю, то куда бы он ни захотел пойти, ему обязательно нужно идти со мной. Позже я спохватился, поняв, что, выслушав мои объяснения, он прекрасно сможет ходить и один, но исследовать виллу вместе с хёном было весело.
— Хён-а, хён-а, давай это тоже вместе делать.
Затем я учил его буквам, собирать кубик Рубика и складывать пазлы. Хотя, по правде говоря, это было больше похоже на хвастовство перед ним тем, что я всё это умею. Под предлогом обучения грамоте я также читал ему свои любимые сказки.
И вот, когда на вилле не осталось ни одной комнаты, о которой я бы не рассказал, когда я поделился всеми своими знаниями и сведениями и мне показалось, что больше мне нечего ему дать, я начал пересказывать ему даже скучное содержание уроков, которые выучил с домашним учителем.
Хён оказался терпеливее, чем я думал, и ни разу не выказал мне своего недовольства. Иногда он никак не реагировал, и я даже думал, что он просто не понимает моих слов, но даже в такие моменты он неотрывно смотрел на моё лицо. Уж что-что, а то, что ему нравится моё лицо, я понял.
Честно говоря, это было приятно, и я с нетерпением ждал занятий, которые раньше казались мне невыносимо скучными. Я радовался тому, что после урока у меня появится что-то новое, о чём можно рассказать хёну.
Мой молчаливый и неразговорчивый ученик одним лишь своим взглядом дарил мне бесценное чувство гордости. Мне бесконечно нравилось его тихое, сосредоточенное лицо, иногда удивлённое выражение, покорные кивки головы.
Если бы я действительно хотел его чему-то научить, я бы выбрал способ заниматься вместе с ним. Но я даже не рассматривал такой вариант. Ведь тогда у меня не осталось бы ничего, что я мог бы дать ему сам. Лишь ничего не подозревающий домашний учитель был в восторге от того, что моё отношение к учёбе улучшилось.
Дни пролетали быстро, и в моём вечно встревоженном сердце произошли перемены. Если раньше мне просто хотелось привлечь его внимание, то теперь у этого внимания появилось желаемое направление. Кажется, это началось с того момента, когда я увидел его мимолётную улыбку.
На самом деле, это и улыбкой-то назвать было сложно. Он просто глубоко выдохнул, и его лицо смягчилось. Его глаза, обычно смотревшие на меня с холодной отрешённостью* мягко изогнулись, а обычно бесстрастные губы слегка приоткрылись. Это был лишь краткий миг, но его хватило, чтобы моё сердце ухнуло в груди.
Мне захотелось снова увидеть его улыбку, захотелось сделать что-то, что его обрадует. Мне захотелось понять, что за чувство я тогда испытал, почему моё сердце в ответ так взволнованно забилось.
Может, он снова улыбнётся, если я дам ему то, что он хочет? Я был уверен, что смогу исполнить любое желание хёна, ведь я мог купить всё что угодно. Будь то торт, игрушка или даже драгоценности, которые так нравятся взрослым.
Однако у хёна, вопреки моим ожиданиям, совсем не было желаний. Я предлагал ему самые разные вещи, о которых только мог подумать, но он лишь раз за разом качал головой. Я уже начал дуться на его непробиваемость, но стоило ему неловко сжать мой палец, и мне становилось уже всё равно.
Что именно нравится хёну, я узнал довольно скоро. Мы решили поиграть то ли в прятки, то ли в салки, и пока мы исследовали второй этаж, и хён, который должен был искать меня, спрятавшегося в одной из комнат, долгое время не появлялся.
В конце коридора второго этажа было одно окно, для меня очень высокое. Хён застыл там и смотрел вдаль. Он даже не заметил, как я подошёл, а его круглый затылок даже не сдвинулся с места.
Это было похоже на картину. Проникающий сквозь окно солнечный свет рисовал на полу длинную тень. В этом прямоугольнике света отражался силуэт хёна, глядящего наружу.
Я открыл рот, но не смог произнести ни слова. На мгновение я застыл на месте, словно пригвождённый. Вид хёна, стоящего в лучах солнца, тень на полу коридора — всё это казалось таким трогательным, будто могло исчезнуть в любой момент.
Однако я быстро пришёл в себя и подбежал к нему. Когда я увидел его лицо, это оказалось поразительным: необыкновенно сияющие глаза, искорки света, отражавшиеся в зрачках, — казалось, это крошечное чувство восторга передавалось и мне.
К несчастью, окно, доходившее ему до подбородка, было для меня настолько высоким, что я не мог ничего разглядеть, даже встав на цыпочки и пыхтя. В досаде я спросил, но хён ничего не ответил. Он молчал, даже когда я снова и снова тянул его за одежду, капризно требуя ответа.
Что же там, чёрт возьми, такого невероятного?
Однако, когда я, рассердившись, велел прислуге принести стул и взобрался на него, за окном я увидел донельзя обыденный пейзаж. Под голубым и ясным небом простиралось бескрайнее море. Да, только и всего.
Ответа я не услышал, но его молчание было равносильно согласию. Его глаза, до краёв наполненные восторгом и блестевшие, не могли принадлежать тому, кому это не нравилось.
Я не понимал, что ему в нём нравится? Оно же обычное… и просто скучное. А ночью оно становится чёрным и мрачным, да ещё и ревёт, издавая громкие и жуткие звуки.
— …Хочешь посмотреть на него снаружи?
Но если хёну нравится, то я был готов уступить. Всё равно это моя частная собственность. Куда бы ни пошёл хён, которого я подобрал, — решать мне.
— В конце концов, и это море тоже моё.
В те дни я был опьянён своей преданностью ему и решил проявить великодушие. Хён, который редко выражал свои «нравится» или «не нравится», при словах о том, что можно посмотреть на море снаружи, тут же взглянул на меня. Его иссиня-чёрные глаза засияли так же ясно, как синее небо.
После этого большую часть времени мы проводили, сидя на песчаном пляже. И что ему так нравилось в этой огромной луже воды, но хён сидел на мягком песке и неотрывно смотрел на горизонт. Когда он начинал любоваться морем, мне не оставалось ничего другого, кроме как прислониться к его плечу и сонно моргать.
— Хён, тебе не надоело? Здесь же каждый день одно и то же.
Честно говоря, я немного жалел о своём решении. Всё это было невыносимо скучно. Море, которое никогда не было для меня чем-то особенным, место, куда меня словно сослали, — с чего бы ему вдруг стать прекрасным?
Смотреть стоило лишь на одно: когда в закатный час бледное лицо хёна окрашивалось в багрянец. Его щёки розовели, словно от смущения, а глаза сверкали, как блики солнца на воде. Это было волшебное мгновение.
Вероятно, не только я один любил это время. Ведь когда солнце медленно садилось, хён время от времени украдкой поглядывал на моё лицо. А когда наши взгляды встречались, он не мог оторвать от меня глаз, словно чего-то очень сильно желая.
— Мои глаза кажутся тебе необычными?
Конечно, так и должно быть. Говорили, что мои глаза с таким ярким золотым блеском, даже ярче, чем у отца, — единственные в мире. Когда моя сущность только проявилась, люди приходили просто поглазеть на них, так насколько же удивительными они должны были казаться хёну, обычному бете?
Но мне они не нужны. В них нет ничего особенного, и они меня не радуют. Я не хотел их иметь, и не я их нашёл. Так что хён, которого я подобрал сам, куда дороже.
Этот вопрос, заданный вкрадчивым голосом, с моей стороны был огромной привилегией. Ведь прикасаться к моему лицу не мог никто, кроме отца. А поскольку отец всё равно не стал бы прикасаться, можно было считать, что хён — единственный.
— Только тебе, хён, разрешу потрогать, как особенному.
То ли он был очарован словом «особенный», то ли и вправду хотел прикоснуться. Хён очень осторожно положил руку мне на щеку. От его прикосновений, скользивших по щеке, скуле, векам, у меня сладко защекотало и потеплело в груди.
Медленно подняв веки, я увидел лицо хёна. Это выражение лёгкого воодушевления, словно он прикасался к чему-то бесценному.
— Я тоже хочу потрогать твоё лицо, хён-а.
Я до сих пор не могу забыть то ощущение на кончиках пальцев. Ощущать кожей человека, которого я выбрал, отношения, которые я создал. Разделять время, в котором существуем только мы вдвоём, и восторг, известный лишь нам двоим.
Каждый миг рядом с хёном был первым в моей жизни. И раз он был первым, он был сильным, а раз он был сильным, от него было трудно освободиться. Нет, я даже и не думал освобождаться.
Разве это не нормально? Всё равно он мой. Пока я сам его не выброшу, можно не беспокоиться, что хён меня покинет.
* В оригинальном тексте использовано корейское слово — 새치름하다 (сэ-чхи-рым-ха-да). Оно описывает не столько разрез глаз в этническом смысле, сколько их выражение и форму вместе. 새치름한 눈매 (сэ-чхи-рым-хан нун-мэ) — это глаза:
По форме: Часто немного вытянутые, с чуть приподнятыми, заострёнными внешними уголками. Не обязательно «раскосые», а скорее «кошачьи» или просто утончённой, изящной формы.
По выражению: Передают лёгкую надменность, сдержанность, холодность или даже целомудренную неприступность. Это взгляд немного «свысока», но без агрессии. Это скорее прохладный, отстранённый, немного закрытый взгляд.