Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 14. Будда Випашьин
Над тренировочным двором нависла пыльная мгла, застилавшая солнце.
Фан Цзинъюй стоял с боевым мечом с круглым навершием в руке и вглядывался вдаль, навстречу ветру. Желтый песок клубился вихрями, вдалеке мрачно возвышались городские башни. В сумрачном небе сокол рассекал ветер и песок взмахами крыльев, словно острый клинок.
И тут Фан Цзинъюй вдруг вспомнил о «ходячем мясе», запертом в его собственном дворе, — у того человека глаза были такие же острые как у сокола. Этот напористый, злобный нрав и совершенно не вязавшиеся с ним черты лица, словно сошедшие с картины, казались ему до странного знакомыми. Давно засевший в душе вопрос вновь зазвучал в голове: где же он все-таки видел этого человека?
Не успел он опомниться, как в лицо ему ударил блеск клинка, взметнувшийся радужной вспышкой. Из песчаной мглы возникла фигура пожилой женщины в черном — призрачная, с клинком из чжушаньской стали в руке, она источала смертоносную ауру. Фан Цзинъюй вздрогнул и поспешно выхватил второй меч, чтобы отразить удар.
Блеск лезвия фиолетовой молнией метнулся к Фан Цзинъюю, в мгновение ока грозя ему со всех сторон. Тот засуетился, осыпал противника ливнем беспорядочных взмахов стальным мечом и насилу отразил удар. Старуха вновь занесла клинок. На сей раз он показался ледяным валом, неся в себе мощь обрушившихся небес и раскалывающейся земли, и с такой силой пал на скрещенные мечи Фан Цзинъюя, что у того затрещали кости запястий.
Еще один взмах — и на этот раз лезвие было подобно оскалу лютого волка, метнувшись к груди и животу Фан Цзинъюя. Кожа и плоть оказались рассечены, в мгновение ока брызнула кровь.
Старуха спокойно убрала клинок и напоследок произнесла:
Фан Цзинъюй опустился на одно колено, опираясь на меч и все еще не придя в себя от потрясения. Наставница пощадила его: окажись он перед настоящим противником, то давно бы уже отправился к Желтым источникам. (прим.пер.: Желтые источники (黄泉) — в китайской мифологии загробный мир, царство мертвых)
— Цзинъюй, разве я тебе не повторяла снова и снова? В схватке с противником нет ничего хуже рассеянности. За все эти полмесяца, проведенные на тренировочном дворе, ты постоянно витаешь где-то мыслями. Скажи мне, о чем ты все думаешь?
В ответ на настойчивый вопрос наставницы Фан Цзинъюй покачал головой. Лицо его было бесстрастным, чувства он умел скрывать отменно:
— Этот ученик ни на что не отвлекался.
— Лжешь. — Старуха со вздохом покачала головой и отвернулась. Посреди тренировочного двора стояло кресло из сандалового дерева с золотым узором; она опустилась в него, скрестив ноги и усмирив клубящийся песок.
Через несколько дней после того, как в павильоне «Цзуйчунь» объявился убийца, она вызвала Фан Цзинъюя сюда, на этот заброшенный тренировочный двор, упражняться с мечом. Это было и наказанием, и наставлением. С самого его детства она закаляла и оттачивала его здесь, пока не выковала грозный, острый клинок. Но клинок этот, хоть и был одарен, еще мало повидал свет и нуждался в направляющей руке.
— Цзинъюй, ты и впрямь гнилая деревяшка, из которой ничего не вырежешь. Во-первых, ты поддался порыву и посмел угрожать мечом Стражу Юйцзи. Во-вторых, дарование твое скудно, таланта в тебе куда меньше, чем в твоем покойном брате. Я взяла тебя в ученики по просьбе Стража Мохэ, но разве для того, чтобы ты добавлял мне забот?
Фан Цзинъюй не стал спорить. Он и впрямь обнажил меч против Стража Юйцзи и намного уступал своему блистательному, несравненно одаренному брату Фан Миньшэну.
— Ну да ладно. Усердие восполняет недостаток способностей. Впредь трудись днем и ночью не покладая рук, старайся в искусстве клинка дотянуться хотя бы до моих пят. Если доведешь свое мастерство до совершенства и поймаешь главного преступника Пэнлая — Владыку Янь-вана, — то совершишь великий подвиг, заслужишь признание Небесного дворца Пэнлая и получишь в дар «эликсир бессмертия».
— «Эликсир бессмертия»? — изумленно спросил Фан Цзинъюй, подняв голову. Он уже слышал это название из уст чиновников Стражи — такой дар был, кажется, высочайшей милостью. В Пэнлае лишь знатные родичи императорской семьи из Небесного дворца могли постигать искусство бессмертных: сосредоточивать дух и обращать взор внутрь себя, взращивать жизненную эссенцию и закладывать основу. Поговаривали, что они чтят Великого Бессмертного Юнхэ, и многие из них удостоились его милости, обретя силу Синтяня и долголетие Пэн Цзу.
(прим. пер.: Синтянь (刑天) — мифический великан, который, лишившись головы в битве с Верховным владыкой, продолжал сражаться, используя соски как глаза и пупок как рот; символ несгибаемой силы и воли. Пэн Цзу (彭祖) — легендарный долгожитель китайской мифологии, проживший, по преданию, более восьмисот лет).
— Да. «Эликсир бессмертия» — это бесценный нектар, дарованный Пэнлаю Великим Бессмертным Юнхэ. Некогда Великий Бессмертный взял одно небесное семя и посадил его в плодородной земле Пэнлая. Так выросло древо Ганьму, которое раз в сто лет приносит плоды бессмертия (прим. пер.: Ганьму (甘木) — в древнекитайской мифологии волшебное древо бессмертия). Одни такие плоды, если их вкусить, позволяют слить душу и тело воедино и обрести вечную жизнь; другие открывают все каналы тела и все средоточия силы, даруя безграничную мощь; третьи дают войти в духовную связь с Великим Небом Лото и обрести волшебные искусства небожителей. (прим. пер.: Великое Небо Лото (大罗天) — в даосской космологии высшее из небес, обитель верховных божеств)
— После смуты, вызванной правлением прежнего государя, император Чанъи, дабы успокоить народ, издал указ: всякий, кто совершит выдающийся подвиг, получит чашу нектара, приготовленного из плода бессмертия. Это и есть «эликсир бессмертия». Получив его, ты, надо полагать, тоже сможешь высоко поднять голову в Пэнлае.
Фан Цзинъюй молча кивнул. Он знал, что все чиновники Стражи были без ума от этой вещи — то была награда желаннее любого повышения в чине или титуле.
Им, низшим чиновникам Стражи, до сих пор приходилось сражаться лишь силой собственной плоти, постоянно рискуя жизнью, тогда как вкусившие «эликсир бессмертия» обладали мощью, против которой не выстоит и десять тысяч мужей, и были несравненны в доблести.
— Раз «эликсир бессмертия» — такая чудесная вещь, не значит ли это, что чем больше его принимаешь, тем ближе становишься к небожителям?
— Не совсем так. «Эликсир бессмертия» — это нектар, приготовленный из плода бессмертия. Его жалуют заслуженным мужам именно как бесценный нектар, а не как чистый сок плода, потому что, если принять его слишком много, это может привести к помутнению рассудка и смерти. Обычный человек, выпив вторую чашу, чаще всего истекает кровью из всех отверстий и умирает. И все же эта вещь способна принести тебе огромную пользу, ради нее стоит пойти на такой риск.
— Ты еще помнишь, как сражается Страж Юйцзи?
— Помню, — сказал Фан Цзинъюй. Холодный пот пробежал по его спине. Он вспомнил, как у заставы Байцао тот могучий старик с молниеносной быстротой голыми руками переломил оба его меча, а потом вспомнил ту ночь в павильоне «Цзуйчунь», когда Страж Юйцзи легким щелчком двух пальцев переломал кости и разорвал сухожилия убийце на расстоянии в четыреста шагов.
— Эта его ужасающая сила была получена из «эликсира бессмертия». Он же и тот, кто из ныне живущих выпил больше всех «эликсира бессмертия» и все еще не умер, — бесстрастно произнесла старуха. — Цзинъюй, скажу тебе еще одно. Нынешние Стражи Священных Гор все выпили по десять с лишним чаш «эликсира бессмертия». Я и сама лишь благодаря этому обрела свое непревзойденное искусство клинка. Пропасть между обычным человеком и Стражем заключается именно в этом.
Юноша кивнул. Пэнлай был подобен величественной горе-исполину, и достичь ее вершины могли лишь считанные единицы; большинство же без «эликсира бессмертия» за всю жизнь едва-едва добиралось до ее подножия.
— Какая жалость! Хоть я и выпила десять чаш, все равно и в подметки не гожусь Стражу Юйцзи, а среди всех Стражей стою лишь на десятом месте — курам на смех.
— Наставница, вы и сами говорите, что мне с вами не сравниться. Как по-вашему, через сколько лет я смогу овладеть клинком так же, как вы? — спросил Фан Цзинъюй.
Старуха пристально смотрела на него какое-то время, а потом вдруг расхохоталась.
Фан Цзинъюй никогда не видел, чтобы она смеялась. С самого детства, с тех пор как он ее знал, наставница напоминала иссохшую мумию с холодным, мрачным взглядом, а теперь она хохотала.
— А как узнать, нужно ли сто лет, если не попробовать?
Старуха посмотрела на него и снова разразилась хохотом, на этот раз еще громче и пронзительнее прежнего.
— А Страж Юйцзи? Каков я в сравнении с ним?
Смех Стража Юйинь постепенно стих. Она протянула руку и, зажав в пальцах песчинку, сказала Фан Цзинъюю:
Затем она разжала пальцы, и песчинка тотчас унеслась с ветром, растворившись в бескрайней пелене песка.
— А Страж Юйцзи — вся эта пустыня перед тобой.
Фан Цзинъюй смотрел на бескрайние пески и долго молчал.
Он и сам давно это почувствовал: сила Стража Юйцзи неизмеримо велика, и, наверное, этот человек был тем, до кого ему не дотянуться за всю жизнь. Страж Юйцзи выпил больше десяти чаш «эликсира бессмертия», да и боевые искусства постиг куда глубже его. Как ему с ним тягаться?
— Не падай духом, малыш Фан, — старуха, против обыкновения, утешила его, и лицо ее немного смягчилось. — Ты слышал о «кровавом нефрите»?
Фан Цзинъюй снова кивнул. Это был особый искусственный нефрит. Одни его разновидности помещали в гроб и тысячу лет питали трупной кровью. Кровь, словно красные нити, пронизывала нефрит насквозь — так получался трупно-кровавый нефрит. Другие зашивали в ногу живой откормленной овцы или в брюхо собаки, а спустя несколько лет извлекали — их называли овечье-кровавым и собачье-кровавым нефритом.
— Я всегда хотела выточить нефритовый клинок. В глубокой древности такой клинок был знаком государевой власти, в нем заключен смысл могущества и владычества. Поначалу я приютила тебя, прельстившись твоим слабым, словно бескостным телом. Я хотела вживить нефритовое лезвие в твою плоть и взрастить из него кровавый нефритовый клинок.
Старуха невозмутимо произнесла эти жестокие слова, и Фан Цзинъюй невольно поежился.
— Но едва я впервые взглянула на тебя, как вдруг передумала. Я увидела твои глаза — то были глаза одинокого волка. Ты не годишься для того, чтобы выхаживать в тебе кровавый нефрит, потому что ты — прирожденное твердое железо. Цзинъюй, ты станешь моим лучшим учеником, которым я буду гордиться больше всех.
Она поднялась, подошла к Фан Цзинъюю и легко опустила ладонь ему на плечо. Фан Цзинъюй стоял с ней рядом, и взгляд его устремлялся вдаль, пронзая ветер и песок. Они увидели, как сокол взмахнул крыльями и полетел навстречу единственному яркому проблеску света в небе.
— Цзинъюй, к чему ты стремишься? Чего жаждешь? Какие чаяния ты лелеешь в сердце — таким клинком ты и сможешь стать, — сказала Страж Юйинь.
— Я хочу продолжить дело отца, Стража Ланганя, и оберегать Пэнлай.
Страж Юйинь усмехнулась и покачала головой:
Они долго глядели вдаль, пока вечерняя заря не поглотила солнечный свет и ночной полог не окутал небосвод.
Расставаясь, старуха сказала ему:
— Цзинъюй, ты должен совершенствоваться и дальше, покуда не настанет день, когда ты сможешь вытащить клинок Випашьин у врат Чжэньхай. Это меч императора Бая, который не под силу вытащить даже Стражу Юйцзи.
Она легонько вскинула свой клинок, и Фан Цзинъюй увидел, как песчинка замерла на его лезвии, мерцая в лунном свете, словно жемчужина.
— Если ты сумеешь это сделать, то ты, ничтожная букашка, обретешь силу, способную пошатнуть исполинское древо до самых небес.
Обдумывая слова Стража Юйинь, Фан Цзинъюй молча шагал по дороге домой.
Он все еще был слишком слаб, все еще оставался мелким, никем не ценимым служакой на самом дне Пэнлая. Сумей он подняться выше — и семья Фан, вероятно, не пришла бы в такой упадок, как сейчас.
В Пэнлае уже настала ночь, на краю неба повис серп месяца. Все дома были заперты, стояла безмолвная тишина. Он не спешил возвращаться в переулок Цинъюань, а повернул обратно и пошел к вратам Чжэньхай. Море Мин было черно как тушь и на его глади не было ни единого проблеска света. Огромные волны раз за разом разбивались о рифы, издавая извечный, неумолкающий рев.
Несколько стражников при свете фонаря играли в мацзяо (прим. пер.: мацзяо (马吊) — старинная китайская карточная игра, предшественница маджонга). Завидев его, они настороженно вскочили с копьями наперевес:
Фан Цзинъюй достал служебную бирку:
— Чиновник Стражи Фан Цзинъюй. Хочу взглянуть на клинок Випашьин.
Стражники переглянулись и снова с довольным видом расселись:
— А, так это свой. Смотри сколько угодно! Только не перелезай за насыпь у моря Мин.
Клинок Будда Випашьин давно стал знаменитой достопримечательностью Пэнлая, лишь одна Страж Юйинь, всегда державшаяся в стороне от мирских дел, об этом не знала. В любой день, когда охрана начеку, стражники не запрещали даже простолюдинам касаться этого клинка. Но вот уже несколько десятков лет никто не мог сдвинуть его ни на волос.
Фан Цзинъюй подошел к вратам Чжэньхай. Врата были сложены из черного, как смоль, камня Таоюань, на ощупь твердого и ледяного, а в каменный свод был воткнут меч. Длиной в четыре с половиной чи (прим. пер.: чи — традиционная китайская мера длины, около 33 см; 4,5 чи — примерно 1,5 м), покрытый налетом старины, он зарос мхом и плющом, и несколько алых, как кровь, соцветий «красной стрелы» распустились на нем.
Он попробовал положить обе ладони на рукоять, и в тот же миг его пронзила дрожь, достигшая самых глубин души. В ушах застучало, словно сердце раздулось в тысячу, в сотни тысяч раз; в лезвии будто притаился древний, гневно ревущий дракон. Восемьдесят один год назад император Бай, великий герой своего времени, вонзил этот клинок здесь, а спустя восемьдесят один год ничтожный, как былинка, чиновник Стражи взялся за него, вслушиваясь в отзвук, долетевший сквозь годы.
Рукоять вдруг сделалась обжигающей, словно кусок каленого железа. Фан Цзинъюй стиснул зубы до скрежета так, что коренные едва не раскрошились. Стражники прекратили игру и изумленно уставились на него: они увидели, как лицо юноши залилось кровавым румянцем, на шее вздулись жуткие синеватые жилы. Казалось, его кости вот-вот переломаются, а сухожилия разорвутся — железные прутья из «Головы дракона» внутри Фан Цзинъюя терлись о плоть, и нестерпимая боль обрушилась на него, как удар грома.
Будда Випашьин вдруг издал тихий звон. Стражники в ужасе зацокали языками, не сводя глаз с рук юноши. Даже Страж Юйцзи, стоящий на самой вершине среди Стражей Священных Гор, не мог ничего поделать с клинком, неужели этот юноша и впрямь сумеет его вытащить?
Фан Цзинъюй скрипел зубами, ладони его были залиты кровью. Железные прутья сдвинулись, вонзившись в плоть, и по всему телу выступила кровь. Он почти исчерпал все свои душевные и телесные силы, сознание сжалось в тонкую нить. В этот миг мысли его бурлили, и в голове крутилось несколько вопросов:
Почти сто лет назад, когда император Бай выступал в поход, с каким чувством он нанес тот потрясший мир удар и вонзил сюда этот клинок?
Если он сам посвятит этому всю жизнь, отдаст все силы без остатка, сможет ли он стать стократно закаленной сталью и восполнить ту разделяющую их, словно небо и землю, пропасть, что лежит между ним и тем избранником Небес?
И вдруг он понял, чего жаждет его сердце. Он никогда не был человеком, готовым смириться с заурядностью; в глубине его души затаился свирепый волк. Он хотел подняться выше, достичь вершины боевого искусства, чтобы впредь не повторить ошибку прошлого, когда он погубил жизнь старшего брата без всякой возможности это исправить. Пусть даже ему суждено обратиться в прах, как мотыльку, летящему в огонь, — он не пожалеет об этом.
И тут внезапно нахлынула нестерпимая боль, в глазах потемнело.
Испуганные стражники увидели, как юноша разжал руки и осел на землю, тяжело дыша. Кожа на его ладонях была содрана в клочья, кровь хлестала рекой.
Клинок Випашьин безмолвно застыл в ночной тьме, непоколебимый и величественный. В конце концов так и не нашлось никого, кто сумел бы его вытащить.
Юноша с трудом поднялся, стер кровь с искусанных губ и снова принял бесстрастное выражение лица.
— Сегодня рука не слушается, — бросил он, развернулся и зашагал в ночь. — Приду завтра.