Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 15. Под тиранией снега и льда
Вернувшись от врат Чжэньхай, Фан Цзинъюй неспешным шагом направился в переулок Цинъюань.
С тех пор как Страж Юйинь вызвала его на тренировочный двор, прошло полмесяца, и лишь теперь к нему запоздало подкралась тревога: неизвестно, во что превратился за это время его дом. Сумели ли Сяо Цзяо и Чжэн Дэли уследить за подозреваемым? А если Чу Куан, человек жестокий и беспощадный, тайком расправится с этими двумя и пустится в бега — что тогда делать? Фан Цзинъюй протяжно выдохнул и закрыл глаза.
К этому времени уже забрезжил рассвет, снег сыпал крупой. Суда только-только пристали к берегу, носильщики собрались в чайных за едой и чаем, бродячие торговцы потряхивали колокольчиками. Пэнлай медленно пробуждался в клубах дыма от разгорающихся в домах очагов.
Фан Цзинъюй шел вдоль улицы, нащупывая кошель, он хотел купить Сяо Цзяо несколько четырехцветных булочек, чтобы та утолила голод, как вдруг услышал несколько резких щелчков плети, а за ними — плач и крики. Обернувшись, он увидел нескольких приставов в синих одеяниях и черных сапогах, плетьми расчищавших дорогу. С надменным видом они громко выкрикивали:
Загремели гонги и барабаны; Фан Цзинъюй молча сосчитал: всего тринадцать ударов, а это означало, что позади следует весьма высокопоставленная персона.
Торговцы спешно убирали с прилавков товар, а пришедшие на ярмарку зеваки торопливо опускались на колени у обочины. Прошло немало времени, прежде чем в снежной пыли постепенно проступила серебряная повозка с черным пологом; впереди шла церемониальная свита с желтыми шелковыми плетьми, булавами с тыквообразными навершиями, копьями из рогов носорога и круглыми опахалами — одним словом, грандиозное шествие.
Фан Цзинъюй и сам было опустился на колени, склонив голову, как вдруг услышал мучительные стоны и сдавленные рыдания. Подняв глаза, он содрогнулся от увиденного.
Два ряда рабов в одних рубахах ползли на коленях по земле в самый разгар лютой зимы. На шеях у них висели железные цепи, и они с трудом тянули повозку вперед. У многих тела посинели и почернели от обморожений. У кого-то кожа с рук примерзала к земле, и кровавый след тянулся вдоль всей дороги. Один из рабов оказался задушен, и его труп, ставший новой обузой, остальные из последних сил волокли за собой.
Это были те самые «ходячее мясо», что тайно перешли Небесный Перевал и были схвачены у врат Чжэньхай. В Пэнлае они были презренной пылью. Простолюдины, дрожа, стояли на коленях и слушали нескончаемые скорбные вопли, но, словно давно к такому привыкнув, не смели проронить ни слова.
И вдруг среди бесчисленных согнутых спин кто-то поднялся.
Среди свирепствующей стужи и снега из толпы вышел человек и преградил путь свите. То был юноша в черном как смоль одеянии, с мечом и коротким клинком на поясе, а взгляд его был холодным и бесстрастным.
— Ты кто такой?! Прочь с дороги!
Желтая шелковая плеть взвилась высоко вверх и, словно ядовитая змея, метнулась к юноше, но тот резко вскинул руку и перехватил ее за самый кончик.
Юноша в черном достал служебную бирку и твердо произнес:
— Я чиновник Стражи. Позвольте спросить: какое преступление совершили эти «ходячее мясо», что их подвергают подобным пыткам?
— Чего ты тут разглагольствуешь?! Ты хоть знаешь, кто это едет? Да как ты смеешь преграждать путь!
Пристав осыпал его бранью, однако Фан Цзинъюй не сдавался, стоя твердо как скала.
— Я и впрямь не знаю. Не соблаговолите ли просветить меня?
— Прочь! Все эти «ходячее мясо» — преступники в Пэнлае, что дурного в том, чтобы они тянули повозку? Тайно перейти Небесный Перевал — тягчайшее из преступлений!
— В законах Пэнлая нет ни единого положения, которое устанавливало бы подобную казнь.
— Да плевать на твои законы Пэнлая! У того, кому ты сейчас преградил путь, чин такой, что он выше всяких законов. А ну живо с дороги!
Латники с золочеными булавами, копьями и алебардами разом выступили вперед и обступили Фан Цзинъюя плотным кольцом. Влекомая рабами повозка остановилась. В порывах буйного ветра и метели повисла зловещая тишина, готовая взорваться в любой момент.
И вдруг черный полог колыхнулся, за ним проступил чей-то силуэт, и оттуда поплыл вкрадчивый, томный голос:
Стражник поспешно опустил булаву и, согнувшись в подобострастном поклоне, тихо доложил:
— Прошу прощения, что потревожил покой господина Государева наставника, я заслуживаю смерти. Просто там, впереди, какой-то не знающий страха юнец посмел преградить повозке путь. Я сейчас же его прогоню.
У Фан Цзинъюя был острый слух, и он расслышал слова стражника. Взгляд его потемнел: неужели в повозке сидит сам Государев наставник? В Пэнлае лишь знатные родичи императорской семьи могли постигать искусство бессмертных, отчего и сам род императора прозвали «родом бессмертных». А по слухам, каждая капля нынешнего «эликсира бессмертия» была приготовлена собственноручно Государевым наставником — единственным, кому было позволено общаться с Великим Бессмертным Юнхэ; он же был и главным советником-стратегом Пэнлая, почитаемым, как Северный Ковш. (прим.пер.: «Северный Ковш» (北斗) — созвездие Большой Медведицы (точнее, ее ковш); в Китае символ высшей власти и почитания, мерило, на которое равняются.)
В тот миг, когда колыхнулся полог, повеяло тонким ароматом. Фан Цзинъюй уловил его и невольно слегка переменился в лице: то была водяная душистая амбра. В детстве он слышал этот запах среди даров Небесного дворца, которые получал Страж Лангань. Само по себе это не было бы чем-то необычным, но не так давно, разыскивая Владыку Янь-вана в деревне Тунцзин, он слышал от одного пузатого бродячего торговца, что какой-то сянчжу велел тому сдирать с людей кожу для изготовления барабанов, и что письма от того сянчжу хранили аромат водяной душистой амбры.
Фан Цзинъюя пробрала дрожь. Совпадение ли это?
Стражник обернулся и тотчас переменился в лице, схватил булаву и замахнулся было на Фан Цзинъюя. Но вкрадчивый голос раздался снова, остановив его:
Стражник опешил и опустил оружие.
— Я узнаю тебя. Ты — Фан Цзинъюй, сын Стража Ланганя, не так ли?
Фан Цзинъюй слегка нахмурился и кивнул. Страж Лангань занимал восьмое место среди Стражей Священных Гор, и потому он, будучи его сыном, тоже был не последним человеком.
— Поистине неблагодарный юнец. Страж Лангань, Фан Хуайсянь, совершил тяжкий проступок и ныне всего лишь простой смертный. А ты, его сын, смеешь мне перечить? — вкрадчивый голос вдруг сделался злобным и жестоким. — Но я великодушен. Если ты сейчас же опустишься на колени и вместе с этим «ходячим мясом» станешь колесом моей повозки, я тебя прощу.
Внезапно поднялся свирепый ветер, холод пробирал до костей. «Ходячее мясо» подняли глаза и устремили взгляды на юношу в черном. Плечи его были расправлены, на лице ледяное выражение — в нем явно чувствовался несгибаемый стержень; разве согласится он на унизительное требование Государева наставника? Но они знали и другое: сидящий в серебряной повозке Государев наставник жесток и бесчеловечен, любит тешиться пытками — загоняет иглы под кожу и разрывать тела на части; поговаривали, что у него есть особая палата для увеселений с сотней барабанов, обтянутых человеческой кожей, и тысячей флейт из человеческих костей. А еще ходили слухи, что всякий раз, совершая жертвоприношение, он непременно губит десять тысяч жизней.
— Мне не нужно ваше прощение, — Фан Цзинъюй и впрямь покачал головой, но добавил: — Отпустите их на свободу.
Воцарилась мертвая тишина, лишь бубенцы повозки тихонько позвякивали на ветру, словно тревожное биение сердца.
— Небесный Перевал Пэнлая нельзя пересекать — таков указ, изданный прежним государем, императором Баем. Однако вот уже несколько десятков лет беглых рабов и бродяг никак не унять, оттого я и велю им ползти на коленях по улицам, дабы вразумить простой народ. Что в этом дурного?
— Если бы народу Пэнлая не грозили холод и голод, зачем бы им, рискуя жизнью, прорываться за Небесный Перевал?
За черным пологом вдруг раздался скрежет — Государев наставник яростно стиснул зубы. Этот леденящий душу звук длился долго, а затем злобный голос прозвучал снова, но на сей раз предельно коротко:
Зрачки Фан Цзинъюя сузились, он поспешно положил руку на рукоять меча, приготовившись к защите. Но в тот же миг несколько рабов прямо перед ним рухнули наземь — стрелы пронзили им сердца, и в их помутневших глазах застыли ужас и недоумение. Остальные сбились в кучу, но не смели бежать, охваченные смятением и страхом. Глаза Фан Цзинъюя чуть расширились, рука, державшая меч, невольно задрожала.
— Посмотри на себя, самонадеянный мальчишка. Ты возомнил себя героем, который карает злодеев и искореняет зло? Именно потому, что ты полез вперед, выставляясь напоказ, несколько безвинных и поплатились жизнью, — помолчав, он добавил: — Встань на колени и тащи мою повозку.
Прошло немало времени, и под потрясенными взглядами толпы Фан Цзинъюй разжал стиснутый кулак и медленно опустился на колени.
Среди бескрайнего белого снега он был словно черный валун — холодный, твердый и непреклонный. Но, подняв железную цепь, он произнес:
— Господин Государев наставник, я прошу вас отпустить это «ходячее мясо».
— Поистине неисправимый упрямец...
— Вашу повозку я и один способен тянуть, — отрезал Фан Цзинъюй.
Государев наставник помолчал немного, а затем рассмеялся:
— Хорошо, хорошо. До чего же дерзкий юнец, — он обратился к стражникам: — Отсюда до Небесного дворца Пэнлая пять ли. Пусть он один тащит повозку. (прим. пер.: ли — традиционная китайская мера длины, около 500 м; пять ли — примерно 2,5 км)
Стражники расковали цепи и отпустили грязное «ходячее мясо». Те кувырком и ползком бросились к обочине и принялись радостно кланяться до земли. Одна за другой цепи опустились на Фан Цзинъюя, оплетая его, словно сухие лозы. Фан Цзинъюй молча взвалил цепи на себя и двинулся вперед. Тяжелая серебряная повозка снова пришла в движение, поднимая клубы пыли. Ступицы колес глухо загудели, как рев исполинского зверя.
Стражники с изумлением смотрели на юношу. Тело его было худощавым, но сильным — он один приводил в движение повозку, которую с трудом тянули несколько десятков человек. Но и ему это давалось отнюдь не легко: зубы стиснуты, на лбу проступил пот, капли крови стекали с израненных ладоней и падали в снег алыми соцветиями дикой сливы.
Валил снегопад, серебряная повозка оставляла за собой две колеи на бескрайней белизне. От торговых рядов до Небесного дворца Фан Цзинъюй шел без малого четыре часа.
Небесный дворец Пэнлая был возведен из горного хрусталя: прозрачные стены и колонны сияли, по полу стелилась дымка, над кровлей вился лиловый туман, а внутри стояло несколько огромных курильниц-жаровен, и было тепло, как весной, — лишь это место во всем Пэнлае не знало лютой стужи. Когда Фан Цзинъюй добрел до дворцовых врат, обе его ладони превратились в кровавое месиво, а лицо побелело как снег. Он опустил цепи; все тело его одеревенело, а железные прутья из «Головы дракона», заменявшие ему кости, на морозе сделались еще холоднее и казалось, будто тело его пронзают ледяные иглы.
Из-за черного полога вкрадчивый голос равнодушно произнес:
— Малыш Фан, то, что ты в одиночку дотащил повозку сюда, и впрямь превзошло мои ожидания. Но на этом еще не все.
— Какие еще будут наставления от Государева наставника? — Язык Фан Цзинъюя словно онемел от холода, и он бесстрастно добавил: — Я готов понести наказание.
— Я ведь милосерден и не вынесу, глядя, как столь одаренный юноша подвергается суровому наказанию. Однако ты первым преградил путь — стало быть, вина изначально твоя. Неужели Страж Лангань так тебя избаловал, что ты никогда не испытывал настоящей стужи? Постой-ка тут на коленях день и ночь, пусть голова твоя как следует остынет, — сказал Государев наставник. — Только учти: если станешь хитрить и простоишь хоть на четверть часа меньше, за это поплатится жизнью один из «ходячего мяса». Уяснил?
Фан Цзинъюй с силой стиснул зубы и спустя некоторое время поклонился:
Снег кружил и осыпался, северный ветер завывал и хлестал, пока юноша в черном стоял на коленях в снегу день и ночь.
Снег укрыл его, обратив в снеговика, кровь в его теле будто совсем застыла, а железо «Голова дракона» промерзло насквозь. В смутном забытьи Фан Цзинъюй вдруг вспомнил, как «горный демон» Чэнь Сяоэр с безумным видом кричал ему: «Пэнлай уже насквозь прогнил, как дерево без корней!»
Чэнь Сяоэр был прав. Этот бессмертный древесный ствол Пэнлай высасывал кровь и плоть простых людей. Откуда же у него возьмутся корни? Он давно знал, насколько глубоки страдания народа: люди замерзают насмерть на обочинах дорог, грызут коренья трав, разлучаются с семьями, — и в то же самое время во дворце Пэнлая тепло, как весной, а «род бессмертных» щеголяет в парче и роскошных уборах.
И еще ему привиделось, как он, совсем еще дитя, прильнул к груди старшего брата Фан Миньшэна. Брат улыбался, лицо его казалось размытым в лучах солнца, и он читал ему строки из «Стихов царства Чжоу»: «Ждать, пока Хуанхэ очистится, — а долог ли век людской?..» (прим.пер.: цитата из 《周诗》, восходящая к утраченным чжоуским стихам) Пэнлай был подобен мутной реке, гибель его была неизбежна. Доживет ли он до того дня, когда воды ее очистятся?
Снегопад не прекращался, небо и земля были подобны могильному склепу, царила мертвая тишина. Предел лютой стужи и предел нестерпимого жара оказались одним и тем же — и то, и другое было нескончаемой мукой. Фан Цзинъюю казалось, будто его секут железным кнутом, будто тело его начинает гнить, а кровь застывает внутри и не может вытечь наружу.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда стражник крикнул:
Он с трудом поднялся, но тут же снова рухнул на землю, тело словно уже не принадлежало ему.
Он попробовал несколько раз и наконец встал, медленно удаляясь от Небесного дворца Пэнлая. По дороге обратно в переулок Цинъюань он вдруг заметил у обочины мрачную толпу людей, похожую на пелену черного тумана. Оказалось, это вышли из домов окрестные жители. Они молча выстроились по обеим сторонам дороги и смотрели на него испуганными, полными тревоги глазами.
Похоже, о том, как он тащил серебряную повозку Государева наставника к Небесному дворцу Пэнлая, уже знали все. Фан Цзинъюй тяжело дышал, лоб его горел как в огне, он брел, спотыкаясь, и у него уже не было сил скрывать свое жалкое состояние. Похоже, ноги его были отморожены, он почти не чувствовал их. Внезапно он отчасти понял Владыку Янь-вана: будь тот тоже одним из презренного «ходячего мяса», то непременно любыми средствами рвался бы прочь из Пэнлая.
Толпа безмолвствовала; простые люди провожали его взглядами, и никто не смел подойти помочь, ведь он был тем, кто разгневал Государева наставника. Кто-то из знакомых соседей хотел было поднести ему еды и воды, но Фан Цзинъюй отмахнулся.
— Не подходите. Вы из-за меня пострадаете.
Толпа, отступила, словно безмолвная волна, и только испуг в их глазах сменился скорбью.
Фан Цзинъюй продолжал идти вперед, и людей у обочины становилось все меньше. Шаги его были нетвердыми, как у ребенка, едва научившегося ходить. И тут ему словно привиделся он сам в прошлом: тот маленький, неприкаянный и слабый мальчик, который из-за немощи в руках и ногах мог лишь понемногу ползать по земле. В ту пору слуги дома Фан тоже презирали его, пища, что ему подавали изо дня в день, была холодной, жесткой и прокисшей, а порой ее и вовсе вываливали на пол и подзывали его есть, как бездомного пса. И ему оставалось лишь, как малой букашке, слизывать языком объедки с земли. Вспоминая те дни, он видел в них одну лишь горькую стужу.
До чего же холодно. Холодно было тогда — холодно и теперь.
Влача обессилевшее тело, он добрел до своего двора. Ворота были не заперты, за ними зияла чернота, и сердце Фан Цзинъюя тоже омрачилось. Неужели его тревожное предчувствие и впрямь сбылось? Преступник, запертый во дворе, оскалил клыки, погубил Сяо Цзяо и сбежал? А если даже он и не лишил Сяо Цзяо жизни, а просто пустился в бега, разве не голодала все это время эта девчонка, целыми днями плача от голода и холода?
С неспокойным сердцем он вошел во двор. Кругом стояла тишина, но из проема в стене кухни пробивался огонек света.
Фан Цзинъюй, прихрамывая, направился туда, а подойдя к двери, услышал какое-то бормотание.
Он услышал звонкий девичий голосок. Сяо Цзяо сердито выговаривала:
— Безрогий бык, сколько раз тебе говорить: иероглиф «пять» пишется не так!
Раздался другой голос — это явно изворачивался Чу Куан:
— «Один» — одна черта, «два» — две черты, «три» — три черты, «четыре» можно написать четырьмя палочками, — так почему же «пять» нельзя?
(прим. пер.: иероглифы «один» 一, «два» 二, «три» 三 действительно пишутся соответствующим числом горизонтальных черт, но на «четырех» 四 эта закономерность обрывается, отсюда и шутка Чу Куана).
— Не смей черкать в моих прописях! Учитель увидит — опять отхлещет меня по ладоням!
— Раз велела мне переписывать иероглифы, надо было думать о последствиях. Поздно, уже слишком поздно — я на следующей странице твоих прописей все исписал пятью палочками!
Девушка испустила вопль отчаяния и едва не лишилась чувств. Когда Фан Цзинъюй толкнул дверцу кухни, он увидел, что эти двое жмутся к печи, греясь у тлеющих углей, оставшихся после готовки. Желто-золотистый отсвет огня ложился на земляные стены, отгораживая их от ледяной пустыни снаружи. На стуле из вяза лежала раскрытая тетрадь с прописями, а две головы упирались друг в друга, словно бодающиеся и меряющиеся силой быки.
— ...Чем это вы заняты? — устало проговорил Фан Цзинъюй.
При этих словах Сяо Цзяо обернулась, и взгляд ее упал на юношу. Лицо ее просияло от радости:
— Тыква-молчун, ты наконец вернулся! — а потом она в испуге воскликнула: — Ты что, превратился в снеговика?
Фан Цзинъюй промычал в ответ что-то невнятное и посмотрел на Чу Куана:
— А ты, гляжу, вел себя смирно — не сбежал-таки?
— Я по пятнадцать часов в день глаз с этого преступника не спускала, потому он и не удрал. До чего же хитрый гад!
Чу Куан подобострастно залебезил:
— Я предан хозяину беззаветно, пока раны не заживут, бежать и не подумаю.
— Судя по твоим словам, как только поправишь здоровье, ты тут же дашь деру?
Так сказал Фан Цзинъюй, но в душе с горечью подумал: не говоря уже об этом подозреваемом, после того как он сам претерпел наказание от Государева наставника и увидел, как обходятся с «ходячим мясом», даже у него зародилась мысль покинуть Пэнлай.
Чу Куан ничего не ответил, развернулся и пошел в умывальню; цепи волочились за ним по полу, гремя и лязгая. Сяо Цзяо сняла плетеную крышку с обеденного стола, и, к удивлению Фан Цзинъюя, там оказались тарелка тофу с грибами и блюдо с карпом в кисло-сладком соусе, еще дымящиеся паром. Сяо Цзяо сложила руки и сказала:
— Сначала поешь, согрейся. Это работник Чу приготовил.
Они, оказывается, ждали его возвращения и только поэтому еще не брались за палочки. Он отлучался на тренировочный двор на полмесяца, неужели эти двое все это время с нетерпением его ждали? Фан Цзинъюя охватили противоречивые чувства, он с трудом опустился на табурет, как вдруг Сяо Цзяо наконец заметила его окровавленные ладони и вскрикнула:
Она бросилась во флигель искать оставленный когда-то Чжэн Дэли пузырек с золой полыни (прим. пер.: золу полыни в традиционной китайской медицине применяли как кровоостанавливающее и ранозаживляющее средство).
Теплый пар клубился, застилая взгляд Фан Цзинъюю. Глаза его вдруг наполнились слезами. В детстве ему редко доводилось сидеть за столом и неспешно, как следует, поесть; куда чаще он питался холодными объедками, вываленными в деревянный поддон.
Так вот оно, тепло, которого он так жаждал? Тихая жизнь в этом маленьком дворе и память о старшем брате Фан Миньшэне — быть может, в этом и крылась причина, по которой он до сих пор готов был оставаться в Пэнлае и служить мелким чиновником.
Ему хотелось сберечь эту последнюю крупицу тепла.
В дверном проеме мелькнула темная тень, и вошел Чу Куан, неся деревянное ведро с горячей водой. Он поставил его у ног Фан Цзинъюя.
Чу Куан самодовольно подбоченился:
— Хозяин, гляди, до чего я преданный, даже воды тебе для ног нагрел!
Фан Цзинъюй тихо промычал «угу» и повернулся. Удивительное дело: с тех пор как этот подозреваемый здесь появился, в маленьком дворе и впрямь стало оживленнее. Тут как раз вернулась Сяо Цзяо с лекарским коробом, словно щебечущая пташка впорхнула во двор. Но, взглянув на него, девушка испуганно воскликнула:
— Тыква-молчун, что стряслось? Почему ты плачешь?
Фан Цзинъюй провел рукой по лицу и обнаружил на пальцах теплые влажные следы.
— Я не плачу, это просто снег растаял.