Я умею читать мысли... Глава 101
В цветочной оранжерее, помимо тонкого аромата редких цветов и феромонов, витал ещё один отчётливый запах... Уже наступил поздний вечер, и сплошное поле фиолетовых цветов постепенно растворилось в ночной темноте.
В подобных вещах Линь Хань обычно был достаточно раскован, но, услышав слова Хэ Юнтина, всё же немного смутился и попытался отвернуться, однако тот не дал ему такой возможности.
Когда Линь Хань опустил пылающее от смущения лицо, Хэ Юнтин резко перевернул его, а затем одной рукой схватил за лодыжку и потянул на себя. Ему почти не пришлось прилагать усилий — всё тело молодого человека было совершенно обессилено, и Хэ Юнтин легко закинул его ноги себе на плечи.
От внезапного мощного толчка Линь Хань не смог сдержать крика. Он хотел сказать, что больше не надо, но даже такая простая фраза давалась ему с трудом.
Он почти перестал чувствовать аромат цветов в оранжерее, и только ощущал, как его обволакивает запах чёрного дерева. Тот не был слишком сильным, но постепенно проникал во всё его тело, смешиваясь с частицами воздуха, так что каждый его вдох и выдох наполнялся этим ароматом.
Небо окончательно потемнело, и мрак ночи здесь оказался гораздо гуще, чем там, где жил Линь Хань в городе. В ситуации, когда даже если держать глаза открытыми, всё равно ничего нельзя было разглядеть, он особенно остро ощущал доминирующее присутствие партнёра.
— Может включить свет? — вдруг услышал он голос Хэ Юнтина.
На мгновение Линь Хань растерялся, а через секунду, когда уже был готов покачать головой, отказываясь, новая волна удовольствия — ни слишком сильная, ни слишком слабая — заставила всё его тело содрогнуться, и он не смог больше произнести ни слова.
Непонятно, принял ли Хэ Юнтин это за молчаливое согласие или намеренно решил поступить так, желая подразнить его, но он тихо сказал: «Обними меня крепче» и, под невольный вскрик Линь Ханя, поднял его на руки, вставая.
Линь Хань даже не мог понять, действительно ли тот просто хотел включить свет или каким-то образом умудрился так быстро придумать столько новых трюков даже в таком крошечном помещении. Но всё же, с покрасневшими от невольных слёз глазами, он был вынужден подчиниться действиям мужчины.
Лишившись опоры, он в панике прижался к Хэ Юнтину, цепляясь за него руками, словно спасался от падения. Его ладони скользнули выше от узкой талии, и подушечками пальцев он ощутил чуть более сильный от напряжения прогиб спины и плавные, безупречные линии мышц в области лопаток, всё время двигающихся, продолжая удерживать его.
— Мм… — он невольно зажмурился, в тот момент, когда загорелся свет.
Хэ Юнтин сбросил мантию со спинки стула на пол. Линь Хань ещё не успел прийти в себя после внезапного ощущения невесомости, как его спина уже коснулась ткани, расстеленной на полу, и Хэ Юнтин снова накрыл его собой…
Ярко-жёлтый свет заливал оранжерею, окрасив нежные лепестки цветов тёплым сиянием, а листья, ближайших к ним растений, едва заметно вздрагивали в такт их движениям.
Хэ Юнтин ладонью стёр часть влаги со стеклянной стены, и когда Линь Хань снова открыл глаза, то увидел, наконец, как они выглядят сейчас со стороны — все их движения отражались в стекле. Он увидел непривычно растрёпанного Хэ Юнтина, и то, как сам, под влиянием запаха чёрного дерева, поджал пальцы на напряжённых стопах ног. Увидел красивый профиль мужчины, склонившегося над ним для поцелуя: его высокий прямой нос, столкнувшийся с кончиком его собственного, тонкие губы, прижавшиеся к его губам, и собственный почти рассеянный взгляд.
Линь Хань подумал, что на самом деле он вовсе не такой сильный, и всё, что он сейчас делает — это было своего рода бегством. Да, ему, в отличие от тех робких и покорных омег, не приходилось отчаянно искать доказательства того, что партнёр их любит, но всё равно очень хотел, чтобы любимый человек полностью обладал им.
«Мы всегда будем честны друг с другом», — подумал Линь Хань в тот момент, когда у него покраснели глаза, и он больше не мог сдерживать слёзы из-за чувств, вызванных этими движениями, – «мы всегда будем любить друг друга.»
В оранжерее струился мягкий жёлтый свет и на стеклянных стенах отражались двое, тесно переплетённых друг с другом.
Освещение оранжереи, вырывающееся наружу, позволяло смутно различить и окружающее их цветочное поле. Хэ Юнтин, уже в который раз наклонившись, погрузился в нежное фиолетовое море, чтобы поглотить невыносимые рыдания любимого, а затем поцелуем высушил стекающие слёзы.
Линь Хань обвил руками спину любимого, покрытую тонким слоем пота – он снова оказался покорён им…
Многое всё ещё оставалось не раскрытым.
Хотя Хэ Юнтин уже полностью расправился со всеми членами команды Гу Мяо, но этот человек, намеренно рассказав ему обо всём, что пришлось пережить матери Линь Ханя, так и не раскрыл имени того, кто был виновником произошедшего тогда.
Линь Хань хотел знать, кто это был.
Если этот человек всё ещё жив — как его зовут, чем он занимается, в каком районе живёт. А если он умер — где его похоронили, и знает ли кто-нибудь о его преступлениях при жизни.
— А-ах… — он почувствовал, как бережные, но всё же немного жесткие движения другого человека стали ещё интенсивнее. Кожа в одном месте даже покраснела, и природная чувствительность омеги вновь захлестнула его безграничным удовольствием.
Линь Хань наконец избавился от всех колебаний. Он перестал смущённо прикусывать нижнюю губу и крепко обнимал своего альфу, не отпуская его широкую спину, даже когда чувствовал, как тот несколько раз приближался к его железе, и всё же сдерживался, раз за разом отстраняясь.
Он больше не пытался подавить звуки, которые вырывались из его горла.
«Пусть хотя бы сегодня у меня не будет времени думать обо всём этом...»
Когда Хэ Юнтин под покровом ночи отнёс Линь Ханя обратно в комнату, разбуженная Гулулу испуганно вздрогнула и чуть не решила, что её милый человек снова получил травму, как в прошлый раз на пограничной территории.
Сон как рукой сняло. Она в панике принялась беспорядочно носиться вокруг ног Хэ Юнтина, пока Линь Хань наконец не сел на кровати. Тогда маленькая штучка тут же запрыгнула к нему, перекатилась с плеча на руки и принялась проверять, всё ли с ним в порядке.
Почему-то, увидев, как та беспокоится, Линь Хань почувствовал, что всё то, что прежде тяжёлым грузом лежало у него на сердце, после этого вечера немного рассеялось.
Он уже собирался успокоить малышку, но вдруг увидел, как Хэ Юнтин, который обычно при виде Гулулу сразу хмурился, опустился перед ними на корточки.
В душе Линь Ханя тут же прозвучал тревожный звоночек – он боялся, что этот мелочный человек снова затеет с малышкой какую-нибудь ссору, ведь подобное случалось уже не раз.
Маленький комочек раздул щеки, кажется, пытаясь казаться храбрее, сжал всё своё тело в круглый шарик и, хотя испугался, все же, стиснув зубы, уставился в глаза Хэ Юнтину.
Так человек и взъерошенный чёрный комочек молча смотрели друг на друга, почти целую минуту.
«…» Линь Хань едва сдержался, чтобы не рассмеяться, глядя на эту сцену.
Он подумал, что Хэ Юнтин снова хочет поднять Гулулу за шкирку и вышвырнуть её куда-нибудь, и уже собирался с неловкой улыбкой приблизиться к нему, чтобы успокоить и не дать конфликту обостриться, когда увидел странную сцену.
Генерал с мрачным выражением лица скованно протянул руку и, судя по всему, с большим усилием погладил шерсть Гулулу на голове.
— Больше не буду упоминать о том, чтобы постричь тебя, — даже сейчас его тон ничем не отличался от приказа, отданного с холодным лицом, и только Линь Хань уловил в нём лёгкую неловкость с ноткой примирения.
Очевидно, другой участник инцидента пришёл просто в ужас.
Хэ Юнтин, казалось, только сейчас осознал, что использовал слишком много силы — ведь Линь Хань обычно очень нежно гладил шерсть малышки. Но он просто не знал, как сделать это так же нежно, и к тому же чувствовал бы себя как-то неловко, если бы гладил слишком легко. Линь Хань с лёгкой улыбкой взял Хэ Юнтина за руку и тут же прочитал в его голове эти странные и милые эмоции.
На самом деле Гулулу испугалась так, что шерсть на всём теле у неё начала мелко дрожать, и в итоге Хэ Юнтину, который долго сдерживался, снова пришлось заговорить:
— Прости, — произнёс он тихо в адрес малышки.
Глазки Гулулу застыли, словно она вновь оказался на планете странных существ, а улыбка на губах Линь Ханя, напротив, стала ещё шире.
Но генерал никогда не отступал перед трудностями: раз уж он начал этот разговор, то и остальные слова придётся договорить, даже если это будет нелегко.
И тогда Линь Хань увидел, как Гулулу, с испуганным выражением на мордочке и с трудом сдерживая панику, съёжилась, слушая, как мужчина перед ней продолжил извиняться в холодной манере.
— Я знаю, что ты очень заботишься о нём… Я тоже.
Если бы Линь Хань смотрел на Гулулу, то заметил бы, что малышка в течение нескольких секунд непрерывно моргала своими глазками-бусинками, явно сомневаясь, не ослышалась ли она.
— Я раньше не издевался над тобой, и я знаю, что ты хорошо относишься к мистеру Линю. Но и ты должна понять, что я, как и ты, ни при каких обстоятельствах не причиню ему вреда. Пока я здесь, с ним ничего не случится.
Маленький зверёк, кажется, долго обдумывал услышанное, прежде чем понял смысл слов Хэ Юнтина – этот страшный человек действительно пытался помириться с ней.
Но Гулулу не была таким бесхребетным существом. Даже когда Линь Хань, сидя рядом, с улыбкой в глазах сказал: «Ты должна ему поверить», она всё же с достоинством подпрыгнула, тряхнула шерстью и гордо подкатилась ближе к Хэ Юнтину, снисходительно позволяя тому снова погладить себя — пусть тот и делает это немного грубовато.
Линь Хань знал, что малышка хочет потешить свою гордость, но, в конце концов, не удержался от фаворитизма и, воспользовавшись моментом, незаметно сунул Хэ Юнтину в руку её любимое лакомство:
Но через короткое время он всё же уступил, достал лакомство из-за спины, помахал им перед носом Гулулу и без всякого выражения на лице сказал:
Как только в её поле зрения появилось лакомство, всё внимание Гулулу сосредоточилось на нём, и она, следуя за рукой Хэ Юнтина, стала покачивать головой из стороны в сторону.
В конце концов, они успешно примирились, хотя, естественно, ни одна из сторон ни за что не призналась бы, что мир был достигнут всего лишь ценой одной конфетки.
В конце концов, Линь Хань, сам не заметив когда, уснул, прижавшись к Хэ Юнтину, дыша ровно и спокойно.
Вот только проснулся он очень рано, ещё до рассвета, в самый тёмный час перед восходом солнца.
Он лишь слегка перевернулся, но Хэ Юнтин всё равно проснулся, от его движения.
— Я тебя разбудил, извини, — моргнув, Линь Хань извинился, выглядя очень послушным.
Хэ Юнтин, естественно, не стал обижаться. Через мгновение он услышал, как Линь Хань тихо пробормотал:
— Как же темно, совершенно ничего не видно…
— Скоро рассвет, — Хэ Юнтин тоже посмотрел в окно, и добавил, словно объясняя, — ты слышал об утренней звезде?
Это словосочетание ни о чём не говорило Линь Ханю, и он покачал головой.
— Это название придумали еще в те времена, когда люди жили на Земле. Так они называли две звезды, которые видели: одну — «Вечернюю звезду», появлявшуюся в сумерках первой, а другую — «Утреннюю звезду», появлявшуюся перед самым рассветом.
Знания Хэ Юнтина о космосе всегда завораживали Линь Ханя, и только когда тот объяснял такие вещи, наконец, говорил больше обычного:
— Но на самом деле эти две звезды ничем не отличаются — оба раза люди видели Венеру.
П/п: Венеру можно увидеть дважды за сутки (вечером и утром) во время редкого явления двойной видимости, которое связано с расположением планеты выше плоскости земной орбиты при нижнем соединении. Венера находится ближе к Солнцу, чем Земля, поэтому обычно видна либо только утром, либо только вечером. Двойная видимость наступает только в определенные периоды (во время нижнего соединения) планета визуально проходит выше или ниже линии эклиптики. В эти дни Венера успевает взойти до рассвета (как утренняя звезда) и зайти после заката (как вечерняя звезда) в одни и те же сутки.
— Значит, таких звёзд на самом деле нет, да?
— Можно сказать и так, — ответил Хэ Юнтин. — Орбита нашей планеты совершенно отличается от отбиты прежней Земли, поэтому действительно невозможно увидеть одну и ту же планету дважды за день… Но если говорить о самой яркой звезде, которую можно увидеть до рассвета, то это название можно продолжать использовать, — сказал Хэ Юнтин.
Линь Хань долго и пристально смотрел на чёрные облака за окном, но в конце концов так и не смог её найти.
— Ну, хорошо, — он не был особо разочарован, и, встав, пошёл умыться.
По сравнению со вчерашним днём сегодня он выглядел более спокойным, говорил и двигался как обычно, только вокруг глаз ещё оставался небольшой отек от обильных слёз.
Он бросил взгляд в зеркало и с улыбкой, слегка посмеялся над собой:
— Какой я уродливый. Больше не буду так много плакать.
И его голос прозвучал скорее бодро, чем недовольно, словно вчера не произошло ничего не обычного.
Сегодня Линь Ханю нужно было пораньше отправиться в исследовательский институт, а Хэ Юнтин вдруг кое-что вспомнил:
— Если сегодня после работы у тебя будет время, загляни на базу.
— Хорошо, — Линь Хань не стал спрашивать почему, и даже не прикоснулся к руке Хэ Юнтина, чтобы прочитать его мысли — он просто согласился.
Хэ Юнтин помог ему одеться, а затем поцеловал его – не слишком коротко, ни слишком долго.
У альф по утрам, помимо некоторых физиологических реакций, иногда бесконтрольно выделяется и немного феромонов. Поэтому, когда губы Хэ Юнтина отстранились, Линь Хань всё ещё чувствовал едва уловимый запах чёрного дерева.
Он немного помолчал, а затем, продолжая стоять на месте, сказал:
— Вчера ты ведь хотел поставить мне метку?
Несколько раз он прижимался губами к его железе, а в самый последний момент почти обвёл кончиком языка кожу вокруг неё, но всё-таки отвёл клыки, которые уже хотели впиться.
Линь Хань не находился в периоде течки, поэтому метка в такой момент была исключительно инстинктивным желанием альфы — оставить на омеге свой собственный, принадлежащий только ему след, наполнить его тело своими феромонами, словно поставить печать, навсегда впитанную в плоть и кровь.
Но Хэ Юнтин не осмеливался. Он не мог заставить себя это сделать.
Каждый раз, когда желание поставить метку становилось особенно сильным, он вспоминал женщину, которая собственными руками уничтожила свои железы, а также других омег, лишившихся своих желёз из-за чужих преступлений.
Поэтому он колебался. Поэтому боялся.
Он вспоминал временную метку, которую оставил на Линь Хане в пограничном районе. Тогда, даже не сумев толком контролировать силу, он уткнулся лицом в его шею и оставил две глубокие кровавые раны.
— Не бойся, — Линь Хань уже понял, что творится у него внутри, — и не переживай так за меня.
— Моя мама — это моя мама. А я — это я, — улыбка Линь Ханя всегда была очень нежной, — я не особо боюсь боли.
Линь Хань протянул руку и коснулся уголка губ своего альфы.
— Если хочешь поставить метку, ставь. Это ведь не причинит мне вреда.
Он моргнул и, не дожидаясь ответа Хэ Юнтина, добавил:
— Или… подожди пока у меня начнётся течка, а тогда ты меня пометишь.
Линь Хань прекрасно понимал, что означают эти слова.
В обычное время всё было бы иначе, но если ставить метку в период течки, то максимум после трёх раз оба окончательно свяжутся друг с другом феромонами. И эта связь, сохранённая в крови, уже никогда не ослабеет, сколько бы времени ни прошло.
— Какая угодно метка подойдёт.
Увидев растерянное выражение лица Хэ Юнтина, он улыбнулся.
На самом деле опасения Хэ Юнтина не были беспочвенными: Линь Хань действительно очень боялся боли. Но ему ещё сильнее хотелось, чтобы любимый человек перестал быть с ним таким осторожным. Ему хотелось ещё более тесной, неразрывной связи.
Он просто был очень жадным человеком.
Хотел полностью доверить себя другому и полностью отдаться ему. Хотел связь, навсегда вписанную в кровь. Хотел, чтобы их любовь никогда не поблекла, как фиолетовый цвет тюльпанов.
Поэтому немного боли — это не страшно.
Следующая глава 102
Предыдущая глава 100