Я умею читать мысли... Глава 100
Линь Хань думал, что не сможет заплакать. Потому что потрясение от этих откровений ни шло ни в какое сравнение с простым желанием выплеснуть эмоции.
Как тогда, на борту военного корабля, слишком близкая связь позволила Линь Ханю видеть в своём сознании чёткие образы. И поскольку внутренний взгляд принадлежал Хэ Юнтину, он впервые по-настоящему оказался на его месте и вновь увидел всё, что случилось три года назад.
Теперь он наконец понял, почему в тот момент, когда к Хэ Юнтину вернулись воспоминания, тот начал избегать его. И наконец увидел без прикрас всю картину произошедшего.
Даже если он зажимал уши, это не помогало — слова всё равно вонзались в грудь, словно острые ножи, пробивая зияющие пустотой раны, из которых даже не текла кровь. Не успев как следует осознать происходящее, он почувствовал, как эти картины из прошлого непрерывным потоком начали проникать в пробитые насквозь места и впиваться в мягкую плоть его сердца, всё глубже вонзаясь в него и не оставляя возможности ни спрятаться, ни уклониться.
Он увидел своё имя и информацию о себе, которые превратились в набор символов и, вместе с целым рядом других омег, чью судьбу уже невозможно было отследить, оказались занесены в специальную базу данных.
Незнакомые лица одно за другим мелькали перед его взором, когда он увидел секретную лабораторию, спрятанную в глухом месте, и, как Хэ Юнтин входит туда — холодный, молчаливый, с ледяным взглядом.
Он видел, как Хэ Юнтин убивает одного человека за другим, и, наконец, последнего — того, кто со злым оскалом на лице произнёс имя его матери, а затем одну за другой жестоко раскрыл факты, которые ей пришлось пережить. Чем больше он говорил, тем сильнее на его лице проступало злорадное удовольствие.
Линь Хань замечал, как мать иногда могла, задумавшись о чём-то, глядеть в одну точку и тихо вздыхать. Помнил, как она брала его за руку и говорила: «Ханьхань, не бойся. Когда ты вырастешь, ты сможешь пойти куда угодно». Но всегда, когда она смотрела на него, её взгляд оставался неизменно нежным — настолько нежным, что в нём невозможно было найти ни малейшего следа всего того, что с ней произошло.
Тело Линь Ханя начало дрожать. Сильная печаль сдавила ему горло, и он мог лишь невнятно бормотать:
«Не говори мне. Я не хочу знать».
В этот момент ему хотелось только одного — сбежать. Однако его ноги ослабли настолько, что он едва мог стоять, и только снова и снова повторял эти слова. Но правда продолжала проникать в его сознание, не оставляя ему ни единого места, где можно было бы спрятаться. По всему телу выступил холодный пот от ужаса, и он сам не заметил, как его голос стал громче, наполненный мучительной болью:
И в тот же миг все картины исчезли.
Перед глазами больше не было этих страшных сцен, а рядом звучал только голос мужчины — Линь Хань даже не понял, был ли это голос из глубины его сердца или слова, произнесённые вслух:
— Плачь, — снова сказал он. — Я здесь.
Только тогда Линь Хань понял, что слёзы уже давно текут по его щекам.
А в тот момент, когда он осознал, что плачет, на него обрушилась ещё более сильная печаль. Сердце будто скрутило от боли, и он совершенно не мог больше сдерживать свои чувства. Он лишь знал, что нужно спрятаться в объятиях стоящего перед ним человека, позволив слезам пропитать ткань на его груди.
Линь Хань плакал очень тихо, лишь иногда не в силах сдержать всхлип. Раньше он, наверное, счёл бы это постыдным, но теперь ему уже не о чем было беспокоиться.
— Ты… тогда… — его голос глухо доносился от груди Хэ Юнтина, пропитанный солоноватой влагой слёз. — Ты тогда вот так и стоял передо мной?
После этого Линь Хань уже не смог задать следующий вопрос. Ему хотелось, чтобы тогдашний Хэ Юнтин разбудил его. Наверное, неловко сказал бы что-нибудь вроде: «Лекция закончилась, просыпайся». А он сам, ещё не до конца избавившись от сонливости, поднял бы голову — и сразу увидел бы эти лазурно-голубые глаза.
Возможно, тогда он тоже влюбился бы с первого взгляда.
Но Линь Хань знал, что Хэ Юнтин никогда бы так не поступил. И ещё лучше понимал, что прошлое невозможно повернуть вспять, а значит, всё это могло существовать лишь в его воображении.
— Обними меня покрепче, — попросил Линь Хань.
...именно с этого момента и должно было начаться их знакомство.
Хэ Юнтин никогда не умел утешать людей, тем более сейчас, когда хотел просто позволить молодому человеку как следует выплакаться. Поэтому ему оставалось лишь сделать то, о чём тот просил, и, подражая тому, как Линь Хань раньше гладил его по спине, медленно проводить ладонью вверх и вниз.
Линь Хань впервые в жизни плакал так долго. Он всегда считал себя достаточно сильным, способным многое делать в одиночку, заботиться о себе сам и жить полноценной жизнью.
Но теперь, стоя в доме, где провёл больше десяти лет своей жизни, он наконец ощутил запоздалое бессилие изменить то, о чём раньше даже не догадывался.
Перед глазами всё ещё были знакомые вещи. Оказывается, каждый раз, когда его мама улыбалась ему и разговаривала с ним, в её сердце всё это время скрывалось столько всего. Оказывается, всё это действительно произошло. Оказывается, действительно были люди, которые так бережно хранили его в самом главном месте своего сердца, чтобы он мог спокойно пройти свой путь, делать то, что хотел, и стать тем, кем хотел стать.
Только одного из этих людей больше никогда не вернуть — она ушла, унося с собой всю ту безысходность и отчаяние, от которых так и не смогла освободиться.
— Твоя мама не станет тебя винить, — Хэ Юнтин наконец заговорил, словно знал, о чём думает Линь Хань. — Ты уже сделал то, чего она больше всего хотела. Ты вырос, не подвергаясь влиянию этих чувств и эмоций, и ничто не помешало тебе жить своей жизнью.
Хэ Юнтин погладил Линь Ханя по волосам.
— Ты не был для неё обузой. Ты был её надеждой.
Когда они покинули гражданский район и вернулись на летательный аппарат Хэ Юнтина, Линь Хань уже не плакал.
Если не считать отсутствия улыбки, выглядел он почти так же, как обычно, но говорить всё ещё не мог.
Они оба сейчас выглядели довольно растрёпанными: у одного покраснели глаза и кончик носа, у другого воротник весь смялся, а на плече осталось заметное мокрое пятно.
Хэ Юнтин ещё долго ждал, пока Линь Хань окончательно успокоится. И только когда стало действительно поздно, снова запустил двигатели и направился в сторону центрального района.
— Куда мы летим? — неожиданно спросил Линь Хань.
Хотя он не плакал в голос, горло всё же саднило. Слегка охрипший голос звучал мягко и немного бессильно, словно сейчас ему совершенно не хотелось самому решать, куда идти, и он просто хотел спросить другого человека.
— Куда угодно, — спокойно ответил Хэ Юнтин, но всё же не смог удержаться от вопроса, — ты хорошо себя чувствуешь?
Линь Хань с усилием зажмурил глаза, пытаясь остановить вновь нахлынувшие эмоции:
— Я в порядке, — словно боясь, что Хэ Юнтин будет беспокоиться, он добавил ещё одну фразу, — скоро пройдёт.
Через некоторое время Линь Хань наконец снова с трудом приподнял уголки рта, пытаясь улыбнуться. Верхняя губа слегка припухшая после долгих слёз, выглядела ещё влажной, и эта улыбка получилась одновременно живой и трогательно беззащитной.
— Поехали, — сказал Линь Хань.
Зелёные посадки в рабочем районе были устроены довольно хаотично, без привычной для центральной зоны аккуратности, но стоило летательному аппарату подняться в воздух, и с высоты открывался совсем другой вид: растения, чьи названия Линь Хань даже не знал, причудливо переплетались со зданиями, и в этой естественной неупорядоченности было своё очарование.
Хэ Юнтин посмотрел вниз и вдруг о чём-то вспомнил.
— Я отвезу тебя домой, — сказал он. — В поместье зацвели тюльпаны. Хочешь посмотреть?
Линь Хань вспомнил, как однажды, когда Хэ Юнтин ещё не вернулся с Протонной звезды, он уже видел его цветочное поле.
Тогда на всём огромном поле лишь вытянулись стебли, а редкие бутоны, едва появившись, ещё даже не успели набрать цвет, и издалека это выглядело, как сплошная зелень. Где-то посередине, кажется, стояла стеклянная оранжерея, но с такого расстояния Линь Хань не мог разглядеть, что находится внутри. Наверное, там выращивали какие-то особенно редкие и нежные сорта.
Он никогда раньше не видел настолько огромного цветочного поля, и, естественно, с нетерпением ждал, когда оно зацветёт.
За весь путь обратно они больше ни разу не заговорили, но Хэ Юнтин всё время держал Линь Ханя за руку. Они напоминали пару влюблённых, которые всё ещё учатся в школе. Раз уж теперь они знали всё, что должны были знать, то могли просто держаться за руки чуть крепче.
Когда Хэ Юнтин молчал, не было слышно даже его мыслей. Оставалась только тёплая ладонь без тайн и недосказанности.
Пока они летели, Линь Хань пальцами осторожно проводил по участкам огрубевшей кожи на его руке. И хотя он понимал, что больше не должен грустить, сердце всё равно не могло не сжиматься от боли.
— У тебя тогда на руках, наверное, не было ещё таких толстых мозолей, — тихо спросил он, опустив голову. — Тренировки, похоже, были довольно тяжёлыми?
Хэ Юнтин как раз настраивал программу автопилота. Летательный аппарат двигался быстро, и они уже почти достигли места посадки. Он на мгновение замер, а потом ответил:
— Нет, ничего, — Линь Хань покачал головой и больше ничего не сказал.
Он просто подумал, что если бы всё можно было начать заново он бы, наверное, приходил к Хэ Юнтину после тяжёлых тренировок и массировал ему уставшие руки и плечи, или брал бы его за руку, чтобы отвести обратно в академию. В общем, не позволил бы ему снова так мучиться в одиночку. Тогда, может быть, мозоли на его руках были бы немного меньше.
Линь Хань и сам понимал, что ведёт себя слишком сентиментально, но ничего не мог с собой поделать. Так же, как, зная теперь всю правду, он всё равно хотел получить тот поцелуй, даже понимая, что те дни уже никогда не вернуть, но всё равно продолжал строить различные догадки, как всё могло бы быть.
— Мы прибыли, — Хэ Юнтин не стал задавать лишних вопросов, и просто тихо сообщил ему об этом.
На этот раз он не стал садиться на специальной стоянке перед домом, а приземлился на большом свободном участке рядом с цветочным полем. Похоже, он просто не хотел заставлять Линь Ханя долго идти, поэтому посадил летательный аппарат прямо здесь.
Линь Хань всё ещё смотрел на руку Хэ Юнтина. Наверное, из-за долгого плача мысли немного замедлились, поэтому он лишь рассеянно протянул «О…», и только потом кивнул, собираясь встать и последовать за Хэ Юнтином.
— Нет, не так, — вдруг сказал Хэ Юнтин. — Мистер Линь, закройте глаза.
Линь Хань как раз чувствовал себя уставшим после слёз, а глаза были припухшими и болезненно сухими, поэтому он послушно сделал, как ему сказали, и услышал продолжение:
Эта фраза вдруг напомнила Линь Ханю, как в то далёкое время, когда он только приехал на базу, и Хэ Юнтин всё ещё казался холодным и отстранённым. Тогда он, с привычно лёгкой интонацией, впервые попытался рассказать ему о своей способности читать мысли и тогда также сказал: «Дайте мне руку». Он не ожидал, что спустя столько времени, когда всё успело так измениться, снова услышит те же самые слова.
Линь Хань вложил руку в его ладонь, а Хэ Юнтин, опасаясь, что тот упадёт, бережно поддержал его, чтобы помочь спуститься.
Линь Хань почувствовал едва уловимый цветочный аромат.
Тюльпаны сами по себе не отличались сильным запахом — обычно их аромат почти невозможно было почувствовать, но сейчас, ближе к вечеру, он стал чуть более выраженным. Даже такое огромное поле не могло вызвать тяжести в голове или стеснения в груди.
Линь Хань спокойно позволил Хэ Юнтину вести его за руку, шаг за шагом ступая по чистой белой плитке и вдыхая тонкий аромат.
Он услышал, как открылась дверь, а затем голос Хэ Юнтина:
Перед ним раскинулось бесконечное поле фиолетового цвета, уходящее так далеко, что невозможно было увидеть его конец. Но при этом оно совершенно не казалось ни мрачным, ни кричаще ярким: каждый цветок был заботливо ухожен, высота и подобранные оттенки были идеальны.
Когда налетал ветер, стебли цветов слегка покачивались. Солнце уже клонилось к закату и низко опускалось над горизонтом, окрашивая облака в золото. А неподалёку стояли летательный аппарат и неподвижный M2742.
Фиолетовое поле напоминало далёкую и редкую туманность Аль-Иннихо — прекрасную, словно драгоценный камень, а лёгкие волны цветов превращали её в фиолетовый прилив, покрытый золотым сиянием заката.
— Тогда я и сам не знал, почему посадил именно их, — спокойно сказал Хэ Юнтин. — Просто однажды увидел это цветочное поле и подумал, что его цвет похож на туманность Аль-Иннихо, которую я когда-то видел.
Но всё же это было не то же самое, что встретить Аль-Иннихо. Далёкую туманность можно было увидеть очень редко, а сейчас до неё можно было дотянуться рукой.
Линь Хань стоял в самом центре стеклянной оранжереи. Внутри росли другие цветы с лёгким ароматом, но его взгляд всё равно был прикован лишь к этой огромной фиолетовой «галактике».
Его рука всё ещё была сжата в руке Хэ Юнтина. Вокруг стояла такая тишина, что собственное сердцебиение Линь Ханя казалось оглушительным.
Хэ Юнтин хотел спросить, нравится ли ему, но едва произнёс эти слова, как Линь Хань его перебил.
— Я ни о чём не жалею, — сказал Линь Хань. — Я сам на всё это согласился.
Один луч закатного солнца пробился сквозь стеклянную дверь и упал внутрь оранжереи. Линь Хань оказался в тени Хэ Юнтина, и обоих окутало тонкая вуаль золотистого сияния.
Он увидел, что мужественные черты лица Хэ Юнтина по-прежнему красивы, а когда тот склонил голову и посмотрел ему в глаза, в его глубоких лазурно-голубых глазах по-прежнему светилась чистая и искренняя нежность.
В какой-то момент Линь Хань вдруг подумал, что и этот закат, и полуденное солнце — всё это лишь свет, который они не успели разделить друг с другом в тот год.
Рядом с ними, на расстоянии всего лишь нескольких шагов, была звёздная туманность, словно подтверждая, что им нужно только коснуться этого луча света, чтобы преодолеть расстояние в бесчисленные световые годы, раствориться в Млечном пути и вернуться в тот самый обычный день из прошлого.
Момент был прекрасен, и им больше не нужно было бояться прикасаться друг к другу, даже если ценой этого стало разрушение некоторых намеренно созданных иллюзий.
— Хэ Юнтин, — Линь Хань посмотрел на него с улыбкой. На этот раз в его глазах наконец стало меньше печали, а вместо неё вновь зажёгся тот же яркий свет, что и много лет назад. — У нас больше нет секретов. Поцелуй меня, хорошо?
Линь Хань подумал, что он и правда очень жадный человек. Он по-прежнему хотел всего прекрасного и искреннего, хотел вечных тёплых объятий, спокойной и глубокой нежности, хотел поцелуев — то жарких, то мягких и ласковых. Он хотел очень-очень много любви...
Когда губы Хэ Юнтина прижались к его губам, Линь Хань, следуя за его движениями, прислонился к стеклянной двери оранжереи и молча делил с ним одно дыхание.
Он и сам не мог сказать, что именно чувствовал. Перчатки уже давно куда-то исчезли. Ему слишком сильно хотелось коснуться этими руками каждого сантиметра кожи Хэ Юнтина, поцеловать каждый его шрам, а затем слизнуть каждую каплю его пота.
Линь Хань слегка укусил Хэ Юнтина за подбородок, затем перехватил руку, которой тот до сих пор держался с его за руку, и положил её себе на талию.
Хэ Юнтин последовал его желанию и медленно провёл ладонью выше, коснувшись нежной, гладкой кожи шеи, похожей на тонкий нефрит. Стоило ему лишь чуть сильнее надавить — и на ней мог остаться лёгкий красноватый след.
— Давай…сделаем это... — задыхаясь от поцелуя, прошептал Линь Хань. — Хорошо?
Стеклянные стены оранжереи покрылись тонким слоем водяного тумана, и фиолетовые цветы постепенно становились всё более расплывчатыми — издалека всё это начинало ещё больше напоминать туманность Аль-Иннихо, которую можно было увидеть лишь в пограничных районах.
Линь Хань стоял на коленях, облокотившись на спинку холодного хрустального кресла, и как раз в нетерпении закинул голову назад, когда мужчина позади него наклонился, чтобы укусить его за кадык.
Тот лишь слегка прикусил, но по телу Линь Ханя всё равно пробежала мучительно щекочущая волна наслаждения, от которого кружилась голова. Он задрожал и, словно больше не в силах сдерживаться, упёрся руками в ставшую полупрозрачной стеклянную стену. Но силы быстро покинули его, и руки скользнули вниз, оставив на стекле лишь влажные следы пяти пальцев.
— Не сдерживайся, — прошептал Хэ Юнтин, удерживая Линь Ханя за талию и наклоняясь к его уху, — кричи.
«Будь то сдержанный стон или безудержный вопль, здесь твой голос услышу только я.»
Здесь, где под огромным небом, больше никого нет, и любовь становится обнажённой и настоящей, а вокруг простираются лишь бесконечные фиолетовые волны цветов.
Им даже не нужно закрывать глаза. Они могут просто позволить этим волнам поглотить их, а затем вновь обрести жизнь в безграничной, романтичной и почти осязаемой туманности.
Следующая глава 101
Предыдущая глава 99