Я умею читать мысли... Глава 94
В тот момент Лу Аньхэ вёл себя совершенно естественно и сказал:
— Босс, вам наверное слишком тяжело? Но вы же ничего не теряли.
Хэ Юнтин долго молчал. Он не мог придумать этому объяснения, но боялся, что его феромоны причинят дискомфорт его адъютанту, который тоже был альфой. Хотя последствия периода восприимчивости ещё не прошли полностью, он всё же немного сдержал свои феромоны и больше ничего не сказал.
Лу Аньхэ даже не пришлось ничего объяснять. Хотя феромоны главнокомандующего во время периода восприимчивости почти вышли из-под контроля, никто из военных на базе по собственной инициативе не стал поднимать этот вопрос. Поэтому этот случай в период, который для любого альфы был чрезвычайно тяжёлым испытанием, в итоге просто сочли небольшим происшествием и оставили в прошлом.
Линь Хань тогда спросил: «А что было потом?»
Но он и сам знал: всё, что произошло потом, уже не имело к нему никакого отношения. Больше не было человека, который тайком хранил его в своём сердце и осторожно, бережно любил — неуклюже, но искренне. И ещё печальнее было то, что у Линь Ханя даже не было возможность почувствовать всё это.
Лу Аньхэ какое-то время колебался, не желая рассказывать Линь Ханю, поэтому подробностей о том периоде восприимчивости он сообщил самую малость. Но иногда чем меньше человеку рассказывают, тем сильнее его природа заставляет задумываться, искать ответы, а погружаясь в эти поиски — словно самому переживать всё то же самое.
На самом деле, когда Линь Хань только вышел вместе с Лу Аньхэ из летательного аппарата, у него даже дрожали губы. Если раньше, когда Хэ Юнтин вернулся с Протонной звезды, Линь Хань ещё тревожился из-за того, что тот мог его забыть, то теперь, узнав, что произошло на самом деле, он наконец всё осознал. Вся прежняя тревога превратилась в пронизывающую боль, которая постепенно разрушила его привычные спокойствие и выдержку. Ему до безумия хотелось повернуть время на несколько лет назад, подойти к тому глупцу, который даже заговорить с ним боялся, совсем не отличаясь сообразительностью, и сказать ему первую фразу после того, как они признались друг другу в своих чувствах: «Ты осмелишься полюбить меня?»
Он убеждал себя, что как бы там ни было, всё уже прошло, но всё равно не мог перестать думать о том, что же пережил Хэ Юнтин за эти три дня. Что означал для альфы период восприимчивости, Линь Хань, будучи омегой, не мог почувствовать в полной мере. Но его природа и инстинкты ясно подсказывали, что именно было нужно Хэ Юнтину тогда.
И он тоже хотел бы дать ему всё необходимое. Хотел обнять его как партнёр, хотел поцеловать как возлюбленный, хотел как самый обычный, самый простой омега отдать своему альфе всё, что выходило за пределы одних лишь феромонов.
В то время Хэ Юнтин только-только забыл его. Даже если отступить на шаг и оставить в стороне помощь омеги или успокаивающее действие омега-феромонов, простое имя, которое могло согреть его сердце, было бы лучше, чем в одиночестве неподвижно сидеть внутри меха.
Итак, альфа оказался в плену крайнего беспокойства и уныния, и чем сильнее он страдал, тем больше ему хотелось найти в этом имени опору — пусть даже не произнося его вслух, но хотя бы вспомнить его, чтобы немного ослабить инстинктивное желание разрушать.
Ему оставалось лишь в безмолвной пустоте снова и снова накапливать и усиливать своё беспокойство и уныние. А когда он в одиночку похоронил все эти эмоции, происхождения которых сам не понимал, Линь Хань окончательно исчез из его жизни, и они стали двумя по-настоящему незнакомыми людьми.
Из-за характера их работы и собственного нрава Хэ Юнтина у них больше не было даже возможности случайно пройти мимо друг друга. Так они и продолжили бежать каждый по своей траектории. Все эмоции Хэ Юнтина были спрятаны в его лазурно-голубых глазах, он двигался вперёд всё быстрее и становился всё молчаливее.
Люди воспевали его военные заслуги, считали его острым клинком Империи, и в конце концов все жители Империи знали его имя. Его помнили все — а он сам не мог вспомнить одно обычного имя, которое раньше должно было бы без труда срываться с его губ.
— О чём задумался? — в паузе между их вознёй Линь Хань услышал, как Хэ Юнтин тихо спросил его.
Линь Хань поднял голову и посмотрел на него. Глаза Хэ Юнтина по-прежнему были прекрасны: даже сейчас, в такой ситуации, они не были затуманены безумием страсти, а излучали врождённую ясность, выходящую за пределы плотских желаний.
Он прекрасно понимал, что сейчас делает. И хотя в подобном состоянии рассудок альфы сложно было удерживать ясным, Хэ Юнтин всё же чутко заметил его переменившееся настроение, замедлил движения и спросил о его состоянии.
Линь Хань покачал головой, потянулся к нему и слегка прикусил кадык. Но, испугавшись, что оставит след слишком высоко и его могут увидеть, не стал кусать сильно. Его губы скользнули ниже, словно он наказывал себя за то, что отвлёкся, и тихо сказал:
Раньше Линь Хань часто радовался, что Хэ Юнтин не умеет читать мысли, а теперь ему казалось, что тому совершенно не нужна такая способность — он и без неё легко мог понять, что творится у него на душе.
Линь Хань обвил руками спину Хэ Юнтина, ногами обхватил его за талию, машинально сбросил мешавшую ткань с голеней и снова не смог не посмотреть на его обнажённое тело.
С детства Линь Хань отличался слабым здоровьем и почти никогда как следует не тренировался. Сейчас его кожа казалась особенно бледной, придавая ему хрупкий, болезненный вид. Хэ Юнтин же был совсем другим: его кожа была немного темнее, и Линь Ханю нравился каждый сантиметр его мускулистого тела, в котором не было ни грамма лишнего. Годы тренировок и жестоких сражений оставили на его теле множество шрамов — Хэ Юнтин не был человеком, склонным к сильному рубцеванию, но следы ран всё равно остались, одни более глубокие, другие едва заметные.
Он увидел длинный шрам на правом плече Хэ Юнтина. Когда они только встретились, рана ещё не успела полностью зажить, но его специально толкнул омега, относящийся к типу «пылающая кровь», так же как Ци Цзяцзе. Рана снова разошлась и даже начала кровоточить, однако тот по-прежнему делал вид, будто ничего не произошло, сохраняя холодное выражение лица.
Линь Хань, словно под влиянием какой-то таинственной силы, в перерыве между вздохами придвинулся ближе и прикоснулся губами к этому шраму.
На плече Хэ Юнтина выступил тонкий слой пота. Почувствовав движение Линь Ханя, он тихо выдохнул:
Линь Хань крепче обнял его за плечи, ещё глубже ощущая его присутствие, и услышал как тот добавил:
— Впрочем, я вдруг вспомнил, что тогда ситуация была на самом деле не очень обнадёживающей.
Линь Хань, конечно, знал об этом. Учитывая мастерство Хэ Юнтина в управлении боевым мехом, способности контролировать ситуацию на поле боя и его скорости реакции, обстоятельства, при которых пришлось отрезать целую руку меха, наверняка были крайне опасными.
Казалось, Хэ Юнтин хотел в этот момент привстать, чтобы немного отстраниться от него, но в конце концов не сделал этого. Он не договорил, но Линь Хань оказался практически вплавлен в его тело и всё равно услышал немного нерешительный внутренний голос Хэ Юнтина:
【Я получил травму из-за ударной волны и инерции. И тогда в какой-то момент в голове мелькнула одна мысль…】
【Я ведь никогда не считал смерть чем-то страшным, но когда главный экран разбился, данные…】
— Я бы плакал, — почти не задумываясь ответил Линь Хань.
Хотя вероятность такого предположения была слишком мала. Тогда он ещё не встречал этого человека и не мог знать о той давным-давно спрятанной памяти и никому не известной глубокой любви.
Его голос и без того из-за движений Хэ Юнтина звучал отрывисто и мягко, а теперь стал похож скорее на тихий разговор с самим собой.
— Я не твой солдат, а просто плаксивый трус.
Сказав это, Линь Хань немного смутился. Казалось, действительно после встречи с Хэ Юнтином он стал чаще плакать. С того дня, когда тот несколько ночей подряд стоял под его окнами, его слёзные железы словно непонятным образом стали работать активнее.
Ему казалось, что сегодня Хэ Юнтин был слишком нежен. Когда они только вошли в комнату, тот был невероятно нетерпелив, но, заметив его эмоциональное состояние, постепенно стал двигаться медленнее и мягче.
— Тогда ты… — Линь Хань шевельнул губами, собираясь спросить: «А ты помнишь, что произошло с тобой три года назад во время периода восприимчивости?»
Но эти слова так и не сорвались с губ. Он сам проглотил их. Ему хотелось, чтобы воспоминания о том периоде восприимчивости навсегда исчезли из памяти Хэ Юнтина. Пусть он больше никогда их не вспомнит и не переживёт всё это снова.
— Забудь, — Линь Хань обвил руками шею Хэ Юнтина и притянул его к себе. — Просто целуй меня побольше.
Он вспомнил прежнюю нерешительность Хэ Юнтина и решил, что, скорее всего, она тоже была связана с тем периодом восприимчивости. В конце концов, этот период связан со слишком многими вещами, а в сексуальном влечении нет ничего постыдного. Он не знал, что именно тогда произошло, из-за чего вначале тот инстинктивно колебался. Но, к счастью, теперь всё было решено.
Технологии сейчас настолько развиты: человек может управлять мехами, путешествовать в космосе, о чём прежде даже не осмеливался мечтать, и всё вокруг устроено упорядоченно. Информационные технологии достигли небывалых высот. Люди преодолели некоторые законы, которым следовали сотни лет, и стали жить совершенно новым способом.
Прогресс наблюдается и в других областях исследований: например, память можно сохранять, причём в самых разных формах. Но как бы ни развивались эти вещи, человек всё равно остаётся человеком.
Даже если средняя продолжительность жизни людей значительно увеличилась, их тела по-прежнему очень хрупки. Стоит острому предмету слегка проколоть палец — и выступит капля крови; достаточно простого чувства — и глаза наполнятся слезами.
Линь Хань подумал: если бы технологии были развиты ещё немного сильнее, смог бы он вернуться на несколько лет назад и сам первым найти его?
Все влюблённости в его жизни всегда находили взаимность, тогда как этот человек снова и снова не мог обрести то, чего хотел. Он всегда упрямо выбирал то, что казалось самым трудным. Если бы только можно было, Линь Хань тоже хотел найти его раньше, поговорить с ним, чаще ему улыбаться — как угодно, лишь бы быть рядом.
— Это не было горько, — вдруг сказал Хэ Юнтин.
— В любви есть столько отчаяния, что это способно свести человека с ума… Поэтому тайная любовь не причиняет боли.
Такая любовь была слишком чистой и слишком простой. Даже если нет ответа, это не имеет значения. В сердце есть только желание спрятать его как можно лучше — разве станешь тратить время на то, чтобы смаковать горечь?
— Одной мысли о том, что я могу вот так любить одного человека, уже достаточно, чтобы даже в бесконечной полярной ночи я мог видеть свет.
Ночь была уже глубокой. Гулулу смирилась с тем, что дверь спальни, возможно, откроют только завтра, и тихо свернулась клубком напротив телевизора.
Линь Хань выглядел очень уставшим, руки и ноги были совершенно вялыми, сил почти не осталось.
— Может я отнесу тебя помыться? — Хэ Юнтин протянул к нему руку, предлагая ухватиться за его предплечье, чтобы он мог подхватить Линь Ханя и отнести в ванную.
Хотя всё тело Линь Ханя было размякшим и обессиленным, он, словно капризничая, нарочно не позволил себя поднять:
— Нет, — кончики волос Линь Ханя были немного влажными, и он поманил Хэ Юнтина рукой, предлагая наклониться ближе, словно хотел что-то сказать шепотом.
Тот послушно наклонился, приблизив лицо к губам Линь Ханя, готовый его выслушать. Но Линь Хань, воспользовавшись тем, что Хэ Юнтин опустил голову, снова потянул его на кровать и в таком положении прижал губы к его мочке уха.
— У меня ещё не началась течка, возможно, до неё ещё довольно долго, — голос Линь Ханя снова прозвучал чисто и звонко, словно от той усталости не осталось и следа. — Поэтому, хотя бы сегодня ночью помоги мне забыть обо всём этом, ладно?
Он не мог не почувствовать щемящую боль в сердце за него и не мог притворить, будто ничего не произошло. Но он всё равно хотел сказать тому Хэ Юнтину, каким тот был в то время: «Не нужно больше мучить себя и не стоит слишком зацикливаться на упущенном времени — я прямо перед тобой!»
Неизвестно, сколько времени прошло — достаточно долго, чтобы голос Линь Ханя уже совсем охрип даже от тихих стонов, а глаза уже почти не открывались от усталости, когда он снова услышал серьёзный и спокойный голос Хэ Юнтина:
Хэ Юнтин на самом деле не лгал. Он действительно беспокоился о многом: о том, что произойдёт, если вернуть воспоминания, о том, не возникнут ли между ними новые трудности. Но если хорошенько подумать, в этом и правда не было ничего страшного. Он действительно считал, что тайная любовь не приносит боли.
Когда-то он разделял любовь и секс на две половины. Линь Хань в форме научно-исследовательского института олицетворял для него красоту и чистоту, тогда как секс казался чем-то вроде уступки звериному желанию и инстинкту, чем-то уродливым, чем не следовало осквернять его.
Но сегодня ночью они почти всё друг другу сказали, и он мог снова и снова обладать им, снова и снова любить его.
Это только доказывало, что он прав, и тайная любовь не приносит боли. Даже несмотря на то, что в юности ему не удалось обрести любимого человека, он всё же ухватился за этот луч света, принадлежащий только ему, и шаг за шагом вышел из тьмы туда, где мог его снова увидеть.
«Умение читать мысли — это действительно замечательная способность», — подумал Хэ Юнтин.
Следующая глава 95
Предыдущая глава 93