Я умею читать мысли... Глава 97
Выражение лица Линь Ханя застыло, рука всё ещё оставалась в том же положении.
Хэ Юнтин, похоже, увидев его таким, ещё сильнее опечалился. Он приоткрыл рот, но так и не смог взять свои слова обратно:
— Надень перчатки, хорошо? — в его голосе редко звучала такая настойчивая мольба. Казалось, в ней были и нежелание причинить боль, и скорбь.
На мгновение Линь Хань хотел спросить почему, но, опустив глаза и взглянув на свои руки, немного поколебался и всё же кивнул:
— Прости, — Хэ Юнтин снова повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза, словно знал, что его слова причиняют Линь Ханю боль, и ещё раз тихо произнёс, — ...прости.
Линь Хань не уклонился от его взгляда. В глазах мужчины была знакомая спокойная любовь, только теперь к ней добавилась мягкая печаль. Если бы перед ним стоял не Хэ Юнтин, увидев такой взгляд, он наверняка решил бы, что человек напротив вот-вот расплачется от душевной боли. Сильнее, чем когда-либо, ему захотелось взять любимого за руку, но в конце концов он всё же удержался и опустил свою.
Хэ Юнтин наверняка хотел что-то сказать, но в тех воспоминаниях, которые к нему вернулись, должно было произойти что-то такое, из-за чего он подсознательно не хотел начинать разговор.
— Ладно, — Линь Хань больше ничего не спрашивал.
Из-за способности читать мысли его привычка постоянно носить с собой перчатки всё ещё сохранилась. Он опустил голову, достал их и, едва надев перчатку на правую руку, поднял взгляд. Перед ним оказались плотно сжатые, холодные губы Хэ Юнтина и полный боли взгляд. Казалось, он подошёл ближе, словно не в силах удержаться от желания поцеловать его, но, боясь, что Линь Хань услышит его мысли, остановился.
Он был похож на человека, который всё ещё пытается осмыслить вернувшиеся воспоминания, всё ещё сомневается, стоит ли рассказывать о случившемся и с трудом заставляет себя отвергнуть прикосновение Линь Ханя. Казалось, ему действительно было очень больно. Он хотел приблизиться, но мог лишь стоять на месте.
Сердце Линь Ханя снова смягчилось:
— Подожди, — он чуть заметно улыбнулся и на мгновение остановился, прекратив надевать перчатки.
Хэ Юнтин не понимал, что происходит, и только продолжал молча смотреть на него.
Линь Хань, однако, немного подался вперёд. Правой рукой обхватил его за плечо, а левой, сжимая еще не надетую перчатку, очень нежно прикоснулся к его губам.
Шёлковая перчатка была прохладной и нежной на ощупь, и Хэ Юнтин не успел даже отреагировать, как к его губам прижались мягкие тёплые губы другого человека — Линь Хань поцеловал его через перчатку.
Он просто прижался к нему и тихо оставался стоять так, не делая больше никаких движений.
Лишь когда мягкая ткань перчатки согрелась от его губ, Линь Хань отступил на два шага и сказал:
— Вот так достаточно, не бойся. — После этого он продолжил надевать вторую перчатку и уже хотел помахать рукой перед глазами Хэ Юнтина. — Я надел… — но не успел договорить. В тот самый миг, когда он убедился, что перчатки надеты, Хэ Юнтин обнял его.
Похоже, он всё это время ждал именно этого момента — так же, как в те несколько дней, когда они не могли поговорить обо всём, он ждал Линь Ханя возле его дома. Он ждал, когда тот наденет перчатки, словно ждал того дня, когда Линь Хань подойдёт к окну и случайно его заметит.
Хэ Юнтин молчал, но обнимал очень крепко. Настолько крепко, что Линь Хань уже хотел от боли попросить его ослабить объятия, но, почувствовав явную дрожь, в которой было столько бережности, проглотил все слова.
Даже не слыша его мыслей, Линь Хань легко понял по этим объятиям: Хэ Юнтин боится.
Успокоить его оказалось почти естественным. Линь Хань не сопротивлялся, позволил ему обнимать себя и даже поднял руку в перчатке, раз за разом легко поглаживая его по спине.
«Хэ Юнтин, я здесь…. Я стою прямо перед тобой и я буду обнимать тебя и любить тебя. Всё хорошо, не бойся.»
С тех пор как Хэ Юнтин стал взрослым, он услышал слишком много похвал. Сколько людей обращали на него свои взгляды — кто с восхищением, кто с почтением. Они говорили, что он самый молодой генерал Империи, что он их надежда, что он — непобедимый острый клинок Империи. Хвалили его доблесть и боялись его холодности.
Но никто и никогда не говорил ему: «Не бойся».
Линь Хань чувствовал, как меняются эмоции Хэ Юнтина, чувствовал как нестабильно ведёт себя сила рук, сомкнувшихся на его талии, чувствовал, как после его утешения дыхание мужчины постепенно становится неровным.
«Он ведь всего лишь обычный человек...»
Прошло много времени. И только когда Хэ Юнтин наконец снова успокоился, Линь Хань услышал его низкий голос:
Голос Линь Ханя был тихим и мягким, но он всё ещё беспокоился о состоянии Хэ Юнтина после возвращения воспоминаний и негромко спросил:
Хэ Юнтин, лежавший у него на плече, покачал головой.
— Ты всё вспомнил? — спросил Линь Хань, глядя на самый обычный камень
— Да, — ответил Хэ Юнтин, слегка ослабив объятия.
— Это ведь связано со мной? — очень спокойно спросил он. — Причина, по которой ты не хотел, чтобы я узнал.
— …Да, — голос Хэ Юнтина прозвучал ещё тише. Его руки, которые только что немного ослабли, снова крепче обхватили человека в своих объятиях. — Прости.
— Это то, чего мне нельзя знать? — осторожно спросил Линь Хань.
— Нет... — на этот раз Хэ Юнтин ответил очень быстро, но продолжить не смог.
«Нет. Наоборот, ты имеешь полное право это знать.»
Перед Хэ Юнтином вновь кадр за кадром проходили сцены из восстановленной памяти. Он вспомнил мужчину средних лет с одержимым, почти безумным выражением лица, который в конце концов погиб от его выстрела. Вспомнил и оскал, исказивший лицо того человека перед смертью.
Впервые он так откровенно показал свою уязвимость перед Линь Ханем, уткнувшись подбородком ему в плечо, словно хотел ещё глубже спрятаться в его объятиях.
«Я просто боюсь, что тебе будет больно».
Но он ведь не мог вечно заставлять Линь Ханя носить перчатки. Даже если тот понимал его и согласился подыграть, однажды запечатанная тайна всё равно была раскрыта. Как можно было после этого просто сказать, что ему всё равно, и действительно не придавать больше этому значения?
— Если можно, я бы хотел, чтобы мистер Линь никогда об этом не узнал, — после недолгой паузы наконец произнёс Хэ Юнтин.
Он всё ещё не привык называть его по имени, как это делали бы близкие. Даже после всего, что между ними произошло, время от времени он по-прежнему обращался к нему «мистер Линь» — с той особенной почтительной нежностью, которой не удостаивал никого другого.
Он хотел спросить: «Помнишь ли ты свою мать?»
Хотел сказать: «Ничего страшного, теперь уже никто не сможет причинить тебе вред.»
...Но Хэ Юнтин не мог произнести ни слова. Он ведь всего лишь хотел, чтобы Линь Хань мог без всяких опасений делать то, что ему хочется, чтобы всегда был счастливым, всегда оставался таким же простым и беззаботным...
Хэ Юнтин чувствовал, как ладонь Линь Ханя нежно поглаживает его спину. Не то чтобы он сожалел — в конце концов, вернуть память было его собственным решением. Просто было немного жаль, что он не сумел заранее понять даже такую простую вещь.
П/п: если я верно поняла, он не смог понят свою собственную логику, которой пользовался, принимая решение запечатать память, и это защита Линь Ханя.
Линь Хань услышал его слова, и движение его руки на мгновение замерло. На этот раз Хэ Юнтин не стал ждать, пока тот заговорит, и сам продолжил:
— Но я уже однажды самовольно принял решение за тебя, — на этих словах его голос стал тише. Он вздохнул и, с глубокой привязанностью во взгляде, посмотрел на Линь Ханя. — Если мистер Линь хочет знать…
— ...На этот раз право принятия решения принадлежит тебе.
Прошло немало времени, прежде чем Линь Хань наконец шевельнул губами:
— Тогда я пока не буду тебя спрашивать.
Он снова чуть приподнял уголки губ и поправил перчатку.
— Я подожду, пока ты сам мне всё расскажешь.
Увидев, как Хэ Юнтин кивнул, Линь Хань продолжил:
— Но и ты должен мне поверить.
Хэ Юнтин протянул руку и взял пять пальцев Линь Ханя, всё ещё скрытых перчаткой. Казалось, после возвращения воспоминаний он вдруг стал отчаянно нуждаться в прикосновениях Линь Ханя — неважно, в объятиях или хотя бы в том, чтобы просто держаться за руки. Словно так он мог убедиться, что все эти три года действительно прошли и с ним по-прежнему всё хорошо, что его жизнь и работа всё это время шли своим чередом.
— Я не настолько хрупкий, как тебе кажется, — почувствовав, как Хэ Юнтин сжал его правую руку, Линь Хань просунул свои пальцы между его пальцами, крепко переплетая их, и улыбнулся. — Ты должен верить своему мистеру Линю... Совсем не обязательно рассказывать мне всё сегодня, — Линь Хань поднял лежавший рядом камень, — но я хочу, чтобы этот ты тоже подарил мне, хорошо?
Выражение лица Хэ Юнтина немного смягчилось:
Просто он не мог удержаться от мысли, что оба подарка одинаковы, и в этом, кажется, нет ничего оригинального. Но он всегда был молчаливым и теперь тоже не стал этого говорить вслух.
Линь Хань, словно зная, о чём он думает, улыбнулся.
— Это не одно и то же. Тот, первый, был твоим подарком мне на день рождения. А этот я сам у тебя попросил, — сказал Линь Хань с улыбкой, словно действительно не придавая значения тем воспоминаниям, которые были связаны с ним. — Считай, что я забрал себе те годы, когда ты был один.
«Этот камень был и хранителем, и свидетелем. А значит, если теперь я спрячу его у себя, можно считать, что я забрал обратно время, в котором меня не было. Туманность обязательно появится снова, а тюльпаны обязательно снова расцветут. С этого дня наши пути больше никогда не будут разминаться. Все сожаления и утраты будут постепенно восполняться — понемногу, год за годом...»
Раз уж они вернулись на базу, Хэ Юнтин не мог просто уйти. Ему нужно было проверить результаты тренировок, а также провести инвентаризацию новой партии оружия.
Лу Аньхэ, который должен был проводить Линь Ханя домой, увидел, что с ними обоими всё вроде бы в порядке, и наконец смог с облегчением выдохнуть после стольких тревог.
Линь Хань выглядел как обычно и по-прежнему вежливо улыбался, поблагодарив его за помощь, но ни словом не упоминал о том, что произошло в те годы.
И всё же Лу Аньхэ кое-что не давало покоя. По идее, теперь они должны были бы откровенно поговорить, но его босс целый день не выходил из кабинета, не отдавал никаких приказов и даже не стал обедать.
Хэ Юнтин надолго заперся у себя. Он не мог не возвращаться мыслями к тому, что произошло три года назад, не зная, что сказать Линь Ханю и с чего вообще начать.
Неужели ему нужно прямо сказать, что имя Линь Ханя уже давно было внесено в план исследований проекта «Пылающая кровь»? Рассказать ему, что однажды в академии тот «случайно» упал и получил небольшую ссадину, а в студенческой больнице всё равно настояли на том, чтобы взять у него кровь — лишь для того, чтобы получить его биологический образец? Просто он сам слишком поздно обо всём узнал.
«Но, к счастью, я всё ещё успел», — взгляд Хэ Юнтина потемнел, и тот день трёхлетней давности снова пронзил его сознание, словно игла.
Он не позволил никому добиться своего. Его расследование завершилось успешно, более того, ему удалось пройти по всей цепочке и одним ударом найти человека, стоявшего за всем этим, а затем самым чистым и решительным способом устранить его, не оставив возможности для каких-либо непредвиденных обстоятельств.
Он просто не ожидал, что неожиданность придёт в виде последних слов этого человека перед смертью.
Руководил и принимал решения тогда некий Гу Мяо. Хэ Юнтин уже пробил ему пулей грудь, попав прямо в сердце, но в безумных глазах мужчины всё ещё отражался холодный блеск безжалостной жестокости. Даже зная, что умрёт, он с садисткой небрежностью извергнул на него ядовитую правду:
— Ты знаешь, как умерла его мать?
Мужчина был уже смертельно ранен, но его сознание ещё не померкло. С насмешкой глядя на Хэ Юнтина, он продолжил:
— Ты ведь так его любишь. Неужели сможешь всю жизнь терпеть: не искать его, разорвёшь с ним любые контакты?
Он захрипел, но всё ещё продолжал издевательски улыбаться:
— Ты знаешь, что у твоего мистера Линя есть способность читать мысли? Ты защитил его, но даже если готов терпеть и сможешь держать всё это в себе, всё равно ничего не изменится. В конце концов он услышит то, о чём ты думаешь, и это будет мучить его…
— Бах! — Хэ Юнтин снова выстрелил в уже умирающего мужчину.
Кровь брызнула ему на лицо, но выражение Хэ Юнтина осталось бесстрастным. Взгляд его лазурно-голубых глаз, казалось, отражал безразличие ледяных вершин, когда он сказал:
— Тогда, пусть я тоже забуду об этом.
Следующая глава 98
Предыдущая глава 96