Я умею читать мысли... Глава 99
Последующие несколько дней прошли довольно спокойно. На базе было не так много работы, и они иногда виделись, но всякий раз лишь ненадолго, не позволяя себе ничего большего.
Линь Хань уважал желание Хэ Юнтина и после той его просьбы он послушно носил перчатки, следил за тем, чтобы случайно не прикоснуться к нему, и даже во время объятий одевался так, чтобы между ними оставалось как можно больше ткани.
За все эти дни они ни разу не возвращались к той теме, словно Линь Ханю это не было интересно, и он спокойно принял всё как есть.
Всех людей, связанных с Гу Мяо, и все его исследования Хэ Юнтин уничтожил подчистую. К сожалению, некоторые образцы так и не удалось сопоставить с именами реальных людей, поэтому найти омег, которые уже подверглись модификации, но после этого бесследно исчезли, не получилось.
Но почему эксперимент возобновился спустя три года? Или эти омеги были лишь подопытными, выжившими после прошлого проекта, которых кто-то всё-таки нашёл и снова решил использовать? Оставалось ещё слишком много вопросов…
Но была и хорошая новость: после возвращения с Протонной звезды Сюй Чжихэн сосредоточил все свои силы на исцелении Ци Цзяцзе. Его старания не пропали даром — выздоровление юноши шло всё быстрее, и теперь он уже мог, пусть очень медленно, нормально разговаривать с другими людьми.
Его реакции всё ещё оставались заторможенными, но речь постепенно становилась всё более связной.
Когда Хэ Юнтин пришёл в лабораторию, он увидел Ци Цзяму, которому разрешили навестить младшего брата. Парень изо всех сил старался поддерживать беседу с Ци Цзяцзе, и тот с трудом отвечал ему, произнося слово за словом.
Подойдя ближе, Хэ Юнтин услышал:
Он видел, как раньше Ци Цзяму снова и снова благодарил Сюй Чжихэна. Кроме «спасибо» он почти не мог произнести ничего другого, а тот лишь едва заметно улыбался, словно бессонные дни и ночи, которые он посвятил этому лечению, совершенно ничего не значили.
Хэ Юнтин сам не мог понять, что чувствует. Но стоило ему подумать, что если бы три года назад он не вмешался, Линь Хань вполне мог бы сейчас находиться в таком же состоянии, как Ци Цзяцзе, как сердце внезапно сжалось, и в груди стало тяжело дышать.
— Спасибо, — наконец произнес он, обращаясь к Сюй Чжихэну.
Очевидно, Сюй Чжихэн придал большое значение благодарности Хэ Юнтина: на его осунувшемся лице вновь появился немного живости, хотя в глазах всё ещё читалась усталость от перевёрнутого графика дня и ночи:
После этого Сюй Чжихэн ненадолго замолчал. Неизвестно, вспомнил ли он в этот момент того брошенного на Протонной звезде паренька, но он, повернув голову, безотрывно смотрел на Ци Цзяцзе, который всё ещё старательно пытался говорить.
Через некоторое время профессор поднялся со своего места, словно хотел сказать Хэ Юнтину что-то от всего сердца, и протянулся, собираясь пожать ему руку. Однако Хэ Юнтин по привычке слегка отступил, избегая чужого прикосновения.
Сюй Чжихэн заметил, что Хэ Юнтин всё ещё держится с ним настороженно, но не смутился. Он даже вежливо улыбнулся:
— Простите. Из-за меня между нами возникло недопонимание, и теперь вы вынуждены держать со мной дистанцию. Мне действительно очень жаль.
Хэ Юнтин ничего не ответил и не сделал шага навстречу. Лишь кивнул, показывая, что услышал.
— Кстати, — вдруг вспомнил Хэ Юнтин. — Я хотел кое о чём спросить вас, профессор Сюй.
Сюй Чжихэн поднял голову, ожидая вопроса.
— Раз уж вы занимаетесь исследованиями в этой области… Вы не знаете, когда именно были повреждены его железы? Можете хотя бы примерно предположить?
Сюй Чжихэн явно не ожидал такого вопроса. На его лице на мгновение застыло выражение удивления, прежде чем он ответил:
— Уже несколько лет назад… По предварительной оценке, не меньше двух лет.
Хэ Юнтин больше ничего не спросил и вышел из лаборатории.
Изначально он собирался вернуться на базу, но время уже близилось к вечеру. Пока он размышлял, куда теперь отправиться, на его коммуникаторе вдруг загорелся сигнал вызова.
Голос Линь Ханя звучал совершенно обычно:
— Я уже закончил работу. Ты где?
— Ты… у тебя сейчас есть время? — после короткой паузы спросил Линь Хань. — Я хотел бы воспользоваться твоим летательным аппаратом.
В центральной зоне транспорт был очень удобным, поэтому если Линь Хань просил дать ему летательный аппарат, скорее всего, он снова хотел отправиться куда-нибудь за пределы центральной зоны — как тогда, когда они ездили в зоопарк в зоне Q.
Хэ Юнтин, подумав о текущей ситуации между ними, немного помедлил, а затем тихим голосом спросил:
— Тебя отвезёт Лу Аньхэ или мне самому приехать?
— Если ты можешь, приезжай и побудь со мной, — голос Линь Ханя стал чуть мягче. — Только переоденься. Не надевай военную форму.
Хэ Юнтин не знал, что Линь Хань собирается привести его именно сюда. Это был не первый его визит в гражданский район, но впервые он оказался здесь с совершенно иным настроением.
— Сегодня годовщина смерти моей мамы, — Линь Хань говорил совершенно естественно, голос его оставался спокойным. — Я хотел прийти проведать её, — он посмотрел на Хэ Юнтина, — вместе с тобой.
Линь Хань был в перчатках, но даже сквозь тонкую шелковистую ткань всё равно чувствовал тепло ладони Хэ Юнтина — тот помог ему спуститься с летательного аппарата, и они ещё некоторое время шли по дороге, прежде чем, наконец, добрались до могилы матери Линь Ханя.
В гражданских районах даже кладбища были гораздо проще, чем в центральной зоне. За ними почти никто не ухаживал: любой, кто оплатил место, мог быть похоронен здесь, вместе с бесчисленным количеством людей, когда-то такими же обычными, но полными жизни.
На могильной плите женщины не было фотографии. Только даты, высеченные на камне, и эпитафия, которую она сама заранее написала для себя: «Даже если ты пришёл из отчаяния, неси с собой нежность, надежду и любовь».
Надпись была выполнена её изящным почерком, а рядом с текстом лежала белая роза — её любимый цветок при жизни, который никогда не увянет. Роза, навечно заключённая внутри надгробия из особого материала, казалось, тихо продолжала цвести, сопровождая женщину в её вечном сне.
Хэ Юнтин долго молча смотрел на эти слова.
«В конце концов, ей так и не удалось оставить отчаяние позади, и после долгих лет мучений она всё же решила уйти. Но, по крайней мере, она оставила после себя свою нежность, надежду и любовь… в нём.»
Взгляд Хэ Юнтина стал мягче, и он глубоко поклонился ей.
Линь Хань улыбнулся, слегка прищурив глаза, посмотрел сначала на надгробье матери, потом на Хэ Юнтина. И вдруг его охватило какое-то невероятное чувство.
Это было так странно — он никогда бы не подумал, что однажды приведёт Хэ Юнтина сюда. Ему даже показалось, что в этом было какое-то особое значение, словно они выполняли какой-то ритуал.
Глядя на склонившегося в глубоком поклоне Хэ Юнтина, Линь Ханю вдруг захотелось сказать ему много-много слов, одно за другим. Неважно, что тот мало говорит — он сам может постепенно всё ему рассказать.
— Мама не хотела, чтобы её хоронили в центральной зоне, — заговорил Линь Хань. — Она говорила, что там слишком тесно и слишком душно.
Многие избалованные молодые господа из Центрального района привыкли обычно говорить «мать», но Линь Хань сохранил привычку гражданского района и совершенно естественно говорил «мама». Помимо уважения, в этом обращении было что-то ещё — необъяснимо тёплое и близкое.
— Но она не стала мне мешать сдать экзамены, чтобы я мог поступить в академию и уехать в центральный район, сказав, что, по крайней мере, омеги там не подвергаются слишком сильной дискриминации и могут жить немного лучше. Она всегда говорила, чтобы я делал то, что хочу, и ехал туда, куда хочу, чтобы потом ни о чём не пришлось жалеть. — Линь Хань поднял голову. — Если сейчас подумать, наверное, я действительно всё это время так и жил.
Он попробовал управлять мехами, очень старался, но в конце концов понял, что его тело действительно не справляется. И в итоге занялся работой, которая ему тоже нравилась. Так что, наверное, всё-таки смог бы прожить без сожалений.
— Угу, — тихо ответил Хэ Юнтин.
Он посмотрел на молодого человека: за три года он почти не изменился — всё такой же нежный и добрый.
«Хорошо, что с ним ничего не случилось.»
Линь Хань заметил, как Хэ Юнтин поднял руку, словно хотел коснуться его лица, но в последний момент из-за множества сомнений всё-таки опустил её. А затем он услышал:
— Ты можешь делать всё, что захочешь.
— Я покажу тебе, где я раньше жил.
Здесь, конечно, всё было далеко не так упорядоченно, как в центральной зоне. Стоило им свернуть туда, где было меньше людей, и они начали ловить на себе пристальные взгляды праздно шатающихся бет, а несколько омег в свободной, небрежно наброшенной на плечи одежде, заметив высокого незнакомца, даже пытались с лёгкой улыбкой подойти и завязать разговор.
К счастью, идти было недалеко, и вскоре они добрались до дома, где когда-то жил Линь Хань.
К удивлению Хэ Юнтина, для гражданского района это было довольно хорошее место — редкость здесь. Окружающая обстановка была не такой плохой, а главное, здесь было тихо. В отличие от тех шумных многоквартирных домов, что встретили их вначале, это место почти ничем не напоминало рабочий район и скорее походило на окраину центральной зоны, где люди жили вполне спокойно.
— Я нечасто сюда приезжаю, может, раз или два в год, — сказал Линь Хань. — Но дом купила мама. У меня нет недостатка в деньгах, поэтому я просто оставил его как память о ней.
Хэ Юнтин помнил, что после переезда сюда мать Линь Ханя фактически нигде не работала и не зарабатывала на жизнь ни для себя, ни для сына, но, судя по всему, у неё не было никаких финансовых затруднений. Словно она пришла сюда только ради того, чтобы сбежать из центральной зоны, сбежать от своего кошмара.
Хотя Линь Хань приезжал сюда лишь изредка, он регулярно нанимал людей для уборки, поэтому внутри всё по-прежнему было чистым и аккуратным.
— В следующий раз привезу сюда Гулугу. В комнате ещё есть мои детские модели мехов, интересно, понравятся ли ей играть с ними, — сказал Линь Хань, взяв одну из них.
Сегодня он, кажется, говорил даже больше обычного. Он рассказал о своём детстве: например, о том, как в первый день в школе совершенно непонятно почему расплакался, и о том, что, живя столько лет в гражданском районе, его мать всегда переживала за его безопасность и никогда не позволяла ему одному уходить далеко и, как только у неё появлялось свободное время, она всегда брала его с собой.
— Я ведь, наверное, довольно избалованный, — на середине рассказа Линь Хань улыбнулся. — Мама никогда так обо мне не говорила, но мне почему-то всегда казалось, что я был избалованным. Наверное, просто мне не пришлось особо страдать.
Хэ Юнтин молча слушал его, внимательно следя за его настроением.
Через несколько минут Линь Хань вдруг замолчал, слегка сжал губы и позвал его по имени:
— Хэ Юнтин, — он коснулся его лица рукой в перчатке и словно между делом спросил, — то, о чём ты не хочешь говорить… Это ведь связано со мной, проектом «Пылающая кровь» или моей мамой? Я могу догадаться.
Хэ Юнтин слегка удивился, но в конце концов ничего не ответил.
— В общем, всё сводится к этим трём вещам, верно? — совершенно спокойно сказал Линь Хань. — Я раньше тоже об этом думал. Мои показатели ведь настолько хорошо подходили… Почему же со мной ничего не произошло? Я сейчас не пытаюсь строить необоснованные догадки, но, как бы там ни было… Я уверен, что ты не мог просто так решить забыть обо мне.
Линь Хань поднял голову и посмотрел на него. Даже нарочно приблизился, создавая иллюзию, будто ему ничего не остаётся, кроме как полагаться на Хэ Юнтина:
— Ты сказал, что решение теперь за мной. Тогда я прямо сейчас хочу знать. Можно?
Каждый раз, когда молодой человек произносил это слово, вроде бы осторожно спрашивая его, Хэ Юнтин почему-то всегда слышал в нём оттенок капризной просьбы.
Увидев, как выражение лица Хэ Юнтина слегка изменилось, не дожидаясь, пока тот ответит, Линь Хань продолжил наступление:
— Я знаю, что ты наверняка не хочешь мне рассказывать. Но ты должен признать: я уже не тот, каким был раньше.
Линь Хань прижался ещё сильнее, и его дыхание скользнуло по щеке Хэ Юнтина. Они были так близко, что он мог одним движением прикусить мочку его уха — и в тот же миг, как только их кожа соприкоснулась бы, узнать всё прошлое, которое столько лет было запечатано.
— Ты не бросишь меня, — Линь Хань произнёс это утвердительно, словно просто напоминал самому себе о том, что никогда не изменится, — поэтому я не могу удержаться.
— Я больше не могу, как раньше, общаться с тобой лишь до определённой границы. Я не могу не целовать тебя. И не могу контролировать желание быть к тебе ближе. Я не выдержу, если мне всё время придётся прикасаться к тебе через перчатки.
Глаза Линь Ханя, кажется, слегка покраснели. Он не мог не понимать, что именно ему сейчас предстоит узнать. На самом деле он нервничал настолько сильно, что ладони вспотели, но, к счастью, они были скрыты перчатками, и Хэ Юнтин этого не мог заметить.
— Я знаю, что веду себя беспомощно, только не смейся надо мной. Расскажи мне, хорошо?.. Можно?
— Ты уже всё обдумал? — Хэ Юнтин, похоже, всё ещё колебался, говоря чуть больше обычного, он снова повторил то, что сказал в самом начале, — право решать принадлежит тебе.
Линь Хань широко распахнул глаза, пытаясь сдержать подступившие слёзы. Он не знал, получится ли ему это, но подозревал, что выглядит сейчас совершенно нелепо.
— Если бы это было возможно, я бы хотел, чтобы ты никогда этого не узнал…
«Чтобы ты продолжал жить в своём чистом мире. И всегда видел только свет…»
Хэ Юнтин был заметно выше, и теперь Линь Хань оказался полностью окружён его тенью. Он лишь на мгновение опустил взгляд на его лицо, затем протянул руку, обхватил ладонью шею Линь Ханя сзади и повёл ею вверх, запустив пальцы тому в волосы.
До того как к нему вернулись воспоминания, Хэ Юнтин был очень неуклюжим. Он даже не знал, как правильно разговаривать с Линь Ханем.
Не понимая, что его собственные мысли уже успели вызвать у молодого человека недопонимание, он неловко приносил ему спрятанные Лу Аньхэ в своём летательном аппарате сладости, пытаясь его задобрить, и осторожно спрашивал, не перестал ли тот сердиться.
Он хотел, чтобы Линь Хань не плакал. Как тогда, когда тот только вернулся с Протонной звезды, он растерянно извинялся или, повинуясь первому порыву, наклонялся и целовал его веки, стирая слёзы своими губами.
Хэ Юнтин сам не отличался богатством эмоций. Большинство людей видели в нём лишь холодного и безжалостного человека, считая, что годы закалки давно превратили его в ледяное оружие. Только приблизившись к нему, можно было понять: на самом деле он всё ещё прежний, и его искренность и преданность никогда не менялись. Жаль только, что никто не решался к нему приблизиться.
Другой рукой он стянул с Линь Ханя перчатку и крепко сжал его пальцы в своей ладони — он знал, что Линь Хань увидит все те сцены, но не знал, какие чувства они вызовут у него.
Волосы Линь Ханя были мягкими и шелковистыми. Хэ Юнтин почти силой прижал его голову к своему плечу, так что тот мог спрятать лицо у него на груди, и сказал:
Следующая глава 100
Предыдущая глава 98