Розы и шампанское (Новелла) | Глава 18.8
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Обжигающая боль расходилась по телу, сковывая каждую мышцу. В горле пересохло до хрипа, а раны ныли так нестерпимо, словно истерзанную плоть раз за разом прижигали калёным железом. Казалось, всё нутро охвачено пожаром.
Ивон с трудом разомкнул веки. Попытался сделать судорожный вдох, но реальность не спешила обретать чёткость; очертания комнаты расплывались. Потолок плыл перед глазами, кровать под ним, казалось, покачивалась, а воздух обжигал разгорячённую от лихорадки кожу. Лишь спустя несколько секунд он осознал, что мир стоит на месте. Это собственное тело подводит его.
— Гхм… — лицо Ивона исказила судорога, и он прикусил губу, сдерживая стон.
Внутри пульсировало странное чувство инородности. Разум, затуманенный жаром, не сразу позволил разобрать, где именно болит сильнее всего. Но стоило неосторожно повести поясницей, как Ивон в шоке распахнул глаза от резкого, совершенно незнакомого ощущения где-то слишком глубоко внутри. Словно нечто твёрдое и обжигающе-горячее прокладывало себе путь сквозь его беззащитные внутренности, бесцеремонно растягивая и сминая их. Зрение вдруг прояснилось, однако дурнота лишь подкатила к горлу с новой силой. Ивон прерывисто задышал и уставился перед собой остекленевшим взглядом. Именно в этот момент над ним раздался знакомый низкий тембр:
Голос Цезаря звучал настолько холодно, что Ивона пробил озноб. Но настоящим ударом стало осознание — Цезарь был абсолютно наг. Жар его крупного тела ощущался слишком явственно. И они оба лежали в этой смятой постели, обнажённые, скованные интимной, до дрожи пугающей близостью.
Ивон судорожно моргнул, пытаясь осознать происходящее.
«Неужели это бред? Просто кошмарный сон?»
Он попытался ухватиться за эту иллюзию, но вспышка острой боли в раненых конечностях была слишком реальной. Память услужливо подкинула обрывки воспоминаний: перрон, выстрелы, вкус крови во рту.
— Что ты... что ты творишь?! — сорвался на хриплый, полный ужаса крик.
В порыве ярости и паники Ивон вскинул ногу, пытаясь оттолкнуть от себя Цезаря. Послышался глухой удар. Чужое тело с влажным звуком покинуло его нутро, и Ивон невольно вскрикнул, ощутив внезапную пустоту внизу живота.
Медлить было нельзя. Стиснув зубы до скрежета, он попытался резко приподняться, но в то же мгновение стальные пальцы Цезаря сомкнулись на его лодыжке и с силой рванули обратно.
Душераздирающий крик вырвался из самой глубины лёгких. Боль, подобно электрическому разряду, прошила всё тело. Ивон уткнулся лицом в подушку, судорожно глотая воздух и пытаясь не провалиться в обморок от этого невыносимого истязания. А сверху, как ни в чём не бывало, раздался безучастный голос Цезаря:
— Тебе лучше не дёргаться. Если не хочешь, чтобы я сделал тебя калекой на всю оставшуюся жизнь.
Ивон похолодел и поспешно обернулся, чтобы осмотреть свои ноги. Толстый слой бинтов на бедре уже пропитался свежей, ярко-алой кровью. Но болело не только там. Рана на животе при каждом вздохе отдавалась такой резью, что темнело в глазах.
Тяжело дыша, Ивон впился яростным взглядом в лицо Цезаря.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это похищение!
— А-а, — равнодушно отозвался тот. — А ещё это будет изнасилование.
«Он ведь не шутит. Этот безумец говорит серьёзно».
К горлу подкатил ком. Когда Цезарь вновь потянулся к нему, Ивон инстинктивно попытался отползти, но тот мгновенно перехватил его раненую ногу и грубо дернул на себя.
Слёзы брызнули из глаз, выдав дикую, пронзающую тело боль, но Ивон стиснул челюсти. Уж лучше сдохнуть, чем позволить этому монстру насладиться его слабостью. Ощутив, как тяжелая тень Цезаря вновь нависает над ним, перекрывая свет, Ивон вслепую сжал кулак уцелевшей руки и отчаянно замахнулся. Удар рассёк лишь воздух. В следующую секунду его раненое плечо оказалось в железных тисках: Цезарь безжалостно впился широкой ладонью прямо в окровавленные бинты на суставе.
Мир перед глазами схлопнулся. Ивон провалился во тьму, впервые в жизни испытав на себе, как болевой шок наотмашь вышибает сознание. Когда густая черная пелена начала неохотно рассеиваться, возвращая звуки и ощущения, он с ужасом осознал, что его колени грубо и бесцеремонно разводят в стороны. Леденящая кровь догадка подтвердилась мгновенно, не оставив шанса на иллюзии.
Ивон распахнул глаза. Цезарь нависал между его бедер, готовый в любой момент пронзить его вновь. Багровая от прилившей крови плоть не оставляла сомнений в намерениях. И пока Ивон был в отключке, абсолютно уязвимый и разбитый, этот человек уже успел грубо воспользоваться его телом, присваивая его себе.
— Псих чёртов... Что ты делаешь?! А ну пусти! Живо отпусти меня!
На его яростный выпад Цезарь лишь ответил ледяной усмешкой.
— Не вижу! Не понимаю! Пусти, подонок!
— Ты ведь бросил меня? — коротко усмехнулся Цезарь.
Ивон на секунду лишился дара речи. «Бросил? Кто? Кого?» Да, он собирался уехать, не сказав ни слова. Но с каких пор это стало преступлением такого масштаба?
Ярость застилала глаза кровавой пеленой.
— А мы с тобой, по-твоему, кто такие?! — выплюнул он, едва сдерживая дрожь в голосе.
Цезарь на мгновение остановился, а Ивон, собрав последние силы, попытался ударить его ногой, проклиная всё на свете.
— Поцелуи? Ласки? Да я так с любым встречным могу! Кто ты мне такой, а?! Я тебя бросил? Не смеши меня! Мы с самого начала были друг другу никем!
Ответ последовал незамедлительно. Тяжёлая плоть Цезаря одним рваным толчком вошла в него до самого основания, выбивая из лёгких весь кислород.
Этот вскрик родился не только из-за физических мук. Казалось, вместе с разорванной плотью с оглушительным треском раскололась сама его сущность, ломаясь где-то глубоко внутри. Бледный как смертник, Ивон судорожно хватал ртом воздух. Расфокусированный взгляд скользнул вниз, по собственному истерзанному телу. Жгучий пульс боли брал начало у раздробленного плеча, спускался к животу, где белые повязки уже стремительно пропитывались свежим алым цветом, и обрывался на простреленном бедре.
И прямо там, между его раздвинутых, дрожащих от напряжения ног, возвышалось мощное тело мужчины, который хладнокровно стирал его в пыль. Разум Ивона отказывался принимать эту сюрреалистичную картину.
— Значит, мы никто? — вкрадчивый голос Цезаря прозвучал как смертный приговор. — Повтори-ка ещё раз, что ты там вякал.
Он резко подался вперёд, вбиваясь в Ивона всем весом. Очередной крик разорвал тишину комнаты, в глазах поплыли кровавые круги. Ивон попытался отползти, вырваться из этого ада, но Цезарь мёртвой хваткой вцепился в его талию и с силой дёрнул на себя, вновь нанизывая на свой член. Он смотрел на стонущего, задыхающегося Ивона холодным взглядом хищника.
— Совсем никто? — его голос сорвался на рык. — Я для тебя, значит, пустое место?!
С каждым словом он наносил всё более мощные и жестокие удары снизу. Ивон зажмурился, чувствуя, как сознание вновь начинает ускользать. Он понял, Цезарь действительно готов его убить. Но когда Ивон заставил себя открыть лаза, он увидел в потемневшем серо-стальном взгляде не только ярость. Там пылала пугающая жажда обладания.
— Сраный мафиози... — прошипел Ивон сквозь зубы. — Хватит нести чушь. Если хочешь трахаться, просто заткнись и делай это!
Лицо Цезаря исказилось. Скрипнув зубами, он вскинул руку и мёртвой хваткой сдавил чужое горло, перекрывая кислород. Крупные вены вздулись н предплечье. Ивон вцепился в его запястье, тщетно пытаясь освободиться, но хватка была непоколебимой. Лицо быстро начало наливаться багрянцем удушья.
Цезарь цинично наблюдал за тем, как его жертва бьётся в конвульсиях, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха. Но он не ослаблял хватку. Наоборот, продолжал размеренно и грубо вбиваться в податливое тело. Звуки шлепков плоти и хруст простыней заполняли комнату, смешиваясь с хрипами Ивона.
— С любым встречным, говоришь?
Тёмно-серые глаза Цезаря, казалось, окончательно почернели от гнева. Бедра продолжали неумолимо вколачивать ярость в израненное тело. Ивон, теряя силы, скреб по его руке ногтями, но Цезарь от этого даже не шелохнулся. В промежутках между тяжёлыми, рваными вздохами, пропитанными безумием и страстью, он выдохнул:
— Сейчас я покажу тебе, кто я такой. Страдай, пока не сдохнешь.
В миг, когда холодные и безжизненные глаза Цезаря сверкнули ледяным блеском, его губы яростно впились в чужие. От нехватки кислорода и раздирающей боли сознание начало затуманиваться, но Ивон на инстинктивном уровне осознал, что это лишь начало. Парализующий ужас затопил разум.
Собрав последние крохи сил, Ивон попытался оттолкнуть Цезаря. Он извернулся, упираясь ладонями в матрас, чтобы приподняться, и в тот же миг ощутил, как нутро опустело — член с влажным скольжением покинуло его тело. Он вскрикнул и обессиленно рухнул обратно. Но Цезарь тут же мёртвой хваткой вцепился в его талию, и Ивона безвольно протащили по измятым простыням. Когда он вскинул голову, полную недоумения и страха, Цезарь уже возвышался над ним с абсолютно бесстрастным лицом.
Начало сильно знобить. Только сейчас до Ивона дошло, что он не оттолкнул его. Цезарь сам позволил на мгновение отстраниться, лишь чтобы показать всю тщетность этих попыток.
«Мне не сбежать. Никогда не сбежать, пока этот человек сам не позволит мне уйти».
Глядя на бледное, искажённое мукой лицо лежащего на боку Ивона, Цезарь бесцеремонно развёл его ноги в стороны. И вновь вошёл одним мощным движением в образовавшуюся щель.
Новый вскрык сорвался с губ Ивона. Запоздало стиснув зубы, он вцепился пальцами в ткань простыни. Тело била мелкая дрожь, а боль ядом растекалась по венам. Мир перед глазами начал медленно гаснуть под гнётом страдания и унижения. Цезарь закинул ногу Ивона себе на бедро и начал двигаться в стремительном, рваном темпе. С каждым толчком Ивону казалось, что чувства вот-вот покинут его — он пытался отползти, но раны, стянутые бинтами, парализовали волю.
Цезарь грубо схватил его за плечо, не давая шевельнуться. От чудовищного давления пальцев на месте недавнего ранения Ивон зашёлся в надрывном крике. Но Цезарь и не думал ослаблять хватку. Напротив, он сжимал пальцы всё сильнее, буквально вдавливая плоть в кость.
Плечо внезапно обдало влажным жаром — рана снова разошлась. Бинты отяжелели от густой крови, уже начавшей расползалась по белым простыням уродливыми темными кляксами. С трудом сморгнув пелену перед глазами, Ивон опустил взгляд. Его плечо мертвой хваткой стискивала рука Цезаря. Напряженные пальцы, удерживающие рану, уже по самое запястье блестели от свежего багрянца.
Слёзы непроизвольно хлынули из глаз, и, чтобы сдержать рыдания, он до боли закусил губу. Чувство бессилия душило сильнее, чем хватка на горле. Ему оставалось лишь лежать с раздвинутыми ногами и принимать в себя яростные, сокрушительные удары.
— Ты... ты просто мразь... животное... — прохрипел Ивон, захлёбываясь воздухом.
Злость на собственную беспомощность доводила до исступления. Однако ответом ему был лишь холодный оскал. Словно в насмешку, Цезарь нанёс ещё более резкий и глубокий удар, заставив Ивона выгнуться в конвульсии.
Ни кровь, ни крики, ни проклятия не могли его остановить. Он продолжал методично истязать податливое тело, вминаясь в самую глубину. Цезарь безучастно наблюдал за тем, как на лице Ивона сменяются маски ненависти, гнева, отчаяния и боли. Его собственное лицо при этом оставалось все тем же — ледяным и неподвижным.
Видимо, в какой-то момент Ивон всё же провалился в небытие. Но даже когда вновь с трудом разлепил веки, потолок над ним всё так же мерно раскачивался. Он почувствовал присутствие мужчины над собой всем своим телом ещё до того, как успел сфокусировать взгляд. Цезарь по-прежнему занимал его изнутри. Он не ушёл, не отстранился и, казалось, ничуть не утомился.
Ивон лежал, раскинув онемевшие конечности, и покорно принимал в себя бесконечный поток ярости и вожделения. Он несколько раз терял сознание, но, приходя в себя, всякий раз обнаруживал одно и то же: Цезарь был внутри. Время утратило смысл. Он не знал, прошли часы или целые сутки. В их мире не осталось ничего, кроме этого бесконечного, изнуряющего акта обладания.
«Разве это можно назвать близостью? Просто способ выплеснуть...»
— ...Ху-у... — Цезарь тяжело выдохнул и мелко задрожал всем телом.
В ту же секунду Ивон ощутил, как внутри разливается обжигающий жар. Он уже сбился со счёту, в какой раз это происходило. Казалось, всё его существо до краёв заполнено чужим семенем.
Цезарь склонился ниже, глядя прямо в чужие глаза. Влажное от пота лицо застыло в нескольких сантиметра: капля пота сорвалась с подбородка и попала Ивону на губы. Стоило солёной влаге коснуться чужого языка, Цезарь прищурился и издал прерывистый вздох.
Он чуть ослабил напор, прижимаясь к Ивону всем весом, и начал покрывать его лицо мягкими поцелуями. После каждого нового излияния он вновь и вновь становился пугающе ласков. Это была изощрённая имитация нежности, попытка замаскировать насилие под нечто иное. Киношная забота, пока внизу всё ещё скрывался свирепый зверь.
Поцелуи скользили по бровям, щекам, губам, спускаясь к ключицам. Ивон уже знал, что это не конец. С чувством абсолютного, выжженного дотла смирения он позволил мужчине вновь начать движение. И тогда Цезарь прошептал ему прямо в ухо:
— Теперь никто не посмеет сказать, что ты не принадлежишь мне.
В его голосе сквозило жуткое, тёмное удовлетворение. Ивон лишь сильнее нахмурился, в упор глядя на него. Тело онемело. Раньше он считал, что к боли невозможно привыкнуть, но, оказавшись на самом дне ада, понял — разум просто отключает восприятие. Он лежал неподвижно, позволяя боли в истерзанных мышцах и суставах течь своим чередом.
Цезарь обхватил Ивона за талию и рывком усадил его к себе на колени. Тот болезненно сморщился от резкой смены положения, а Цезарь, напротив, отклонился назад, опираясь на руки. Глядя сверху вниз, он наблюдал, как собственный член входит и выходит, раздвигая окровавленные края плоти Ивона. Излитая ранее жидкость при каждом движении вспенивалась, вырываясь наружу белыми каплями. От этого зрелища лицо Цезаря вновь исказилось, а его возбуждение вспыхнуло с новой силой.
— Я долго терпел, — прохрипел он, борясь с накатывающим экстазом.
Ивон посмотрел на него исподлобья. Даже будучи сломленным физически, он сохранял остатки своего упрямства — взгляд его оставался колючим и дерзким. На губах Цезаря заиграла холодная усмешка.
— Я верил, что ты сам примешь меня. Рано или поздно. Ждал тебя, как верный пёс...
Он начал двигаться короткими толчками, дразня и доводя обоих до безумия. Каждый раз, когда мышцы Ивона непроизвольно сжимались, дыхание Цезаря становилось всё более рваным.
— А ты заявляешь, что между нами ничего нет?
Ивон сверкнул полными ярости глазами.
— Не смеши меня!.. Кто из нас виноват в этом?
В глазах Цезаря на миг отразилась едва заметная тень боли.
— Ты собирался бросить меня и сбежать. За такие ошибки нужно платить.
Он вновь навалился сверху. Опустевшее на мгновение нутро снова заполнилось до предела, и Ивон невольно заглушил стон, стиснув зубы. Цезарь медленно обвёл пальцем контур распухших и искусанных губ.
— Что ж, проверим, кто из нас окажется сильнее.
Он со злостью прикусил нижнюю губу Ивона, пробуя кровь на вкус, и, отстранившись, добавил:
— Посмотрим, останешься ли ты в живых к тому времени, когда я наконец пресыщусь тобой.
И с этими словам вновь полностью погрузился в тело Ивона, окончательно погребая его под лавиной своей одержимости.
— Послушайте, Царь... Иметь с вами дело — задача не из лёгких. Я же неоднократно твердил вам, умерьте пыл, разделяйте свои аппетиты. Нельзя же так изматывать партнёра.
Над самым ухом раздалось ворчливое сетование. Ивон не открывал глаз, лишь прислушивался к приглушённым звукам. Продираясь сквозь пелену затуманенного сознания, он по крупицам восстановил в памяти образ этого человека — врача, которого уже видел в особняке Цезаря.
— Просто лечи его, — донёсся следом знакомый властный голос.
Внезапная вспышка боли в плече заставила Ивона невольно нахмуриться. В ту же секунду Цезарь крепче прижал его к себе, словно пытаясь защитить от всего мира.
— Ш-ш-ш... Всё хорошо. Потерпи.
Сухие тёплые губы коснулись взмокшего виска.
«Я не плачу», — с яростью подумал Ивон. Он отчаянно хотел закричать, вскинуть руки и размозжить этот красивое заносчивое лицо об изголовье кровати, но тело не слушалось.
Видя, в каком плачевном состоянии находится пациент, врач лишь безнадёжно вздохнул:
— Пожалуйста, держите себя в руках. Если продолжите в том же духе, он просто не выживет.
— С ним всё будет в порядке, — равнодушно отрезал Цезарь.
Врач на миг опешил от такой холодности, но быстро взял себя в руки:
— Разумеется, выносливость у этого господина поразительная. То, что он вообще выдержал ваш натиск и до сих пор в сознании — это случай для Книги рекордов Гиннесса. И всё же, Царь, примите во внимание, что перед вами человек, а не каменное изваяние. Ему жизненно необходим покой...
Цезарь ничего не ответил, лишь продолжал медленно перебирать пальцами спутавшиеся, влажные темные локоны. Ивон чувствовал, как врач туго стягивает бинты на его ноге. От резкой пульсации лицо вновь исказилось, но губы Цезаря прильнули к нахмуренным бровям, разглаживая морщинку поцелуем.
— Я оставлю лекарства на тумбочке. Обязательно проследите, чтобы он их принял... Это антибиотики, без них начнётся заражение. Не забудьте.
Оставив последние наставления, врач покинул комнату. Шаги стихли, и вскоре послышался щелчок закрывшейся двери. Этот звук послужил для Ивона сигналом — он резко распахнул глаза.
Худшие опасения подтвердились. Он всё ещё был полностью обнажен, а кожа оказалась покрыта смесью засохшего и свежего семени. Цезарь прижимался к нему со спины, и Ивон кожей чувствовал жаркую обнажённую плоть. Бесстыдство этого человека не знало границ — лежать голым на залитой следами недавнего соития постели и в таком виде принимать врача.
Нижняя часть тела почти полностью онемела, превратившись в одну сплошную зону тупой боли, но внутри по-прежнему ощущалась пугающая наполненность. Ивону было до тошноты страшно даже мельком взглянуть вниз, чтобы проверить, сколько чужой жизни скопилось в его нутре за это время.
Этот доктор, должно быть, обладал поистине стальными нервами, раз смог хладнокровно обрабатывать раны человеку в таком положении. Цезарь, не заметив, что его пленник пришёл в себя, ещё сильнее обхватил его за талию. Ивон почувствовал, как внутри всё шевельнулось. Сомнений не осталось — Цезарь всё ещё был внутри.
Ивон стиснул зубы, подавляя стон, но не проронил ни слова. Спорить было бессмысленно — этот безумец не слышал доводов рассудка. Стоило едва заметно шевельнуться, как между бёдер густо потекла горячая влага. Всю последнюю неделю, потеряв счёт дням и ночам, Цезарь истязал его плоть, и, судя по ощутимому давлению внизу, он всё ещё находился во всеоружии.
Ивон зажмурился, готовясь к новому витку ада, но на этот раз резкой боли от вхождения не последовало. Мужчина просто оставался внутри, замерев в неподвижности.
Цезарь тесно прильнул, покрывая его обнажённую спину поцелуями. Губы скользили по затылку, шее, предплечьям. В этих движениях больше не было той первобытной ярости — в них сквозило нечто иное, от чего Ивону становилось ещё более не по себе. Он никогда, ни за что не простит Цезаря за это унижение.
И даже если на мгновение в его измученном сердце просыпалось странное, необъяснимое желание коснуться в ответ этих платиновых волос — это ничего не меняло.
Поцелуи на лопатке прекратились, сменившись тяжёлым, надломленным вздохом. Цезарь осторожно прихватил губами его ушную раковину. Ивон из последних сил подавил вырвавшийся хриплый стон.
— В следующий раз... я действительно тебя убью, — в горьком отчаянии прошептал Цезарь.
Ивон не шелохнулся. Так и продолжал притворяться спящим, стараясь дышать ровно и размеренно. Цезарь уткнулся лицом в его плечо и наконец выдохнул прямо в кожу:
— Поэтому... не смей больше убегать.
С этим низким, едва различимым шёпотом Цезарь сгреб Ивона в охапку, прижимая к себе еще крепче. Ивон лежал к нему спиной, до боли стиснув челюсти — так сильно, что сводило скулы. Цезарь замер. Широкая ладонь, обхватившая талию Ивона, оставалась неподвижной — казалось, он панически боялся, что его добыча растворится в воздухе, стоит лишь моргнуть. Эта удушающая хватка не ослабевала ни на миг, пока под самое утро окончательно измотанный Ивон не провалился в тяжелое забытье.
Внутреннее убранство особняка ничем не уступало его величественному фасаду. Коридоры казались бесконечными, уходя вглубь здания длинными, гулкими анфиладами. Леонид следовал за дворецким, и каждый его шаг по дорогому наборному паркету отдавался ритмичным эхом. Гость неспешно скользил взглядом по картинам, чьи тяжелые рамы выстроились вдоль стен безупречным строем. Вкус у хозяина дома был поистине безукоризненным.
«Что ж, статус главы клана Ломоносовых обязывает окружать себя подобным изяществом», — подумал Леонид, и на его губах дрогнула едва заметная полуулыбка.
Дворецкий безмолвной тенью замер перед массивными двустворчатыми дверями гостиной и плавно распахнул их, пропуская гостя внутрь.
В центре полутемной комнаты, утопая в глубоком кожаном кресле, сидел пожилой господин. Его тяжелый взгляд мгновенно устремился к вошедшему.
Михаил Ломоносов. Старый лев, чей прайд держал в первобытном страхе добрую половину страны.
Несмотря на печать тяжелой болезни, въевшуюся в черты лица, хищник оставался хищником, покуда в его груди билось сердце. Физически ощутив на себе этот стальной прищур, Леонид неторопливо снял фетровую шляпу. Михаил долго, придирчиво и в абсолютной тишине изучал наёмника.
— Так ты и есть Леонид? — наконец произнес старик. Голос его прозвучал негромко, но в грудных обертонах отчетливо клокотал рокот затаенной власти. — Говорят, если цена устроит, ты способен решить любую проблему.
— В большинстве случаев это именно так.
Улыбка Леонида вышла настолько располагающей и светлой, что случайный свидетель ни за что не разглядел бы в этом человеке хладнокровного ликвидатора. Ломоносов-старший не стал тратить дыхание на пустые светские расшаркивания и перешел прямо к делу:
— Мне нужно, чтобы ты нашёл одного человека.
Слова прозвучали как приказ, ставший безмолвным сигналом для слуги. Дворецкий приблизился и опустил на столешницу фотографию.
Леонид подцепил снимок пальцами, но в ту же секунду застыл. Маска вежливого безразличия дала крошечную трещину, сквозь которую проступило изумление. Ломоносов, поглощенный собственной мыслью, не заметил перемены в лице гостя:
— Это мой сын, который бесследно исчез неделю назад. Он собирался покинуть Россию, но ни в списках авиарейсов, ни на морских судах его имени нет. Единственный свидетель утверждает, что видел, как какой-то мужчина силой усадил его в машину.
Лицо Михаила потемнело, а морщины у глаз стали глубже.
— Я уверен, что это дело рук наследника Сергеевых. Найди моего сына. Деньги не имеют значения — я дам столько, сколько запросишь.
Он проследил за тем, как пальцы Леонида крепче сжали край снимка, и добавил, чеканя каждое слово:
— А преемника Сергеевых — устрани.
Слова старика пропитались ненавистью. Эта ярость угасающего вожака, жаждущего крови за кровь, была понятна наёмнику без лишних слов. Леонид опустил глаза, еще раз вглядываясь в знакомые черты лица на фото. Сглотнув, он поднял взгляд на хозяина дома и медленно произнес: