Розы и шампанское (Новелла) | Глава 18.7
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
— Ла-ла, ла-ла-ла... — тихое мурлыканье лилось с губ в такт мелодии, звучащей в наушниках.
Вальяжно расположившийся в кресле окна человек, казалось, всецело наслаждался безмятежным послеобеденным отдыхом. Тёмные непроницаемые очки скрывали взгляд, пока он лениво перелистывал шуршащие страницы свежей газеты. Перед ним на столе стояла чашка эспрессо, чей горьковатый аромат смешивался с запахом типографской краски. Он как раз отвёл глаза от новостных колонок и потянулся к крепкому напитку, когда до его слуха донёсся приглушённый хлопок далёкого выстрела.
На губах Дмитрия расцвела оржествующая улыбка.
— Бинго, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучал вкус удачно завершённой охоты.
В прозрачном пластике капельницы медленно поднимались крошечные пузырьки воздуха. Пакет с физраствором, ещё недавно полный, опустел уже на две трети. Ивон застыл, не отрывая тяжёлого взгляда от мертвенно-бледного лица Михаила. Он почти не помнил, как они оказались в больнице — в памяти остались лишь обрывки сирен и мелькание белых коридоров. Разум, парализованный паникой, до сих пор отказывался работать чётко. Оцепенение сковало мысли, и Ивону оставалось только сидеть в тишине, наблюдая за неподвижным телом человека, который оказался его отцом.
Тишину палаты нарушил нетерпеливый стук. Дверь распахнулась, и внутрь влетел мужчина.
Это был Лев, верный подручный Михаила. Он выглядел так, будто сам только что заглянул в могилу. Когда Ивон поднялся, Лев даже не удостоил его взглядом — он бросился прямо к кровати, лихорадочно осматривая состояние босса. Лишь убедившись, что тот жив, он резко обернулся к Ивону с яростным огнем в глазах.
— Как это произошло?! Рассказывайте немедленно!
— Мы выходили из музея, — глухо отозвался Ивон. — Внезапно появился какой-то мужчина и напал на нас...
— Кто посмел?! Какая мразь решилась на такое?!
Ивон поёжился. Если Лев узнает, что Михаил подставился под пулю, закрывая сына собой, он, скорее всего, первым делом свернёт шею самому Ивону. Он предпочёл промолчать, вновь переводя взгляд на отца. Чувства внутри завязались в болезненный узел.
Как только весть о ранении Михаила разлетелась, больницу мгновенно наводнили люди Ломоносова. Бойцы заняли каждый угол: они стояли в коридорах, у лифтов, под окнами. Опасаясь повторного покушения, люди синдиката превратили госпиталь в неприступную крепость, готовясь держать оборону всю ночь.
Михаил пришёл в себя только после полуночи; Ивон, не покидавший палату, сразу заметил движение его век.
— Вы как? Слышите меня? — быстро спросил он.
Михаил несколько раз моргнул, глядя в потолок затуманенным взглядом.
— Вы в больнице, — поспешил объяснить Ивон. — Вас ранили, но вас успели довезти и прооперировать.
Ивон почувствовал внезапный укол сомнения.
«Он ведь пострадал из-за меня. Не использует ли он теперь свою рану как повод, чтобы привязать меня к себе чувством вины?»
Видимо, подозрение отразилось на его лице. Михаил едва заметно и очень горько усмехнулся. Ивон неловко улыбнулся в ответ, и старик тут же перевёл тему, чтобы сгладить момент.
— Снаружи какой-то шум. Что там происходит?
Несмотря на беспамятство, его обострённое чутьё уловило суету.
— Ваши люди, — честно ответил Ивон. — Оцепили всё здание. Наверное, из-за этого шумно.
Михаил недовольно цокнул языком. Ивон замолчал, а старик добавил:
— Подняли переполох из-за такой ерунды... Нынешнее поколение совсем измельчало, сердца как у цыплят. Не находишь?
Он смотрел на сына, словно приглашая разделить это пренебрежение, но Ивон лишь попытался оправдать их рвение:
— Они просто боятся за вас. Проверяют каждого медика, прежде чем впустить в...
«И зачем я это всё ему выкладываю? Будто я сам стал частью их системы».
Михаил долго и внимательно наблюдал за его замешательством, а затем тихо произнёс:
— Возможно, я совершил ошибку. Раз уж в твоих жилах течёт эта кровь, тебе не удастся полностью выйти из игры. Я лишь хотел защитить тебя... Мне казалось, что у меня достаточно власти. Был уверен, что смогу удержать тебя рядом, и никто не посмеет и пальцем тебя тронуть.
Михаил сделал паузу и добавил с болезненным самоочернением:
В палате воцарилась тишина. Ивон молча смотрел на него, не зная, что сказать, а когда все же собрался с духом, чтобы ответить, снова раздался стук. Подойдя к двери и чуть приоткрыв её, он увидел Льва.
— Мне нужно доложить кое-что важное. Он пришёл в себя?
— Да, входите, — ответил Ивон, но не успел он договорить, как Лев буквально ворвался внутрь.
Ивон едва успел отступить, чтобы не получить дверью по лицу. Не замечая ничего вокруг, Лев бросился к кровати и упал на колени перед Михаилом.
— Господин Ломоносов, вы очнулись! Какое счастье... Мы так переживали! Слава Богу, свершилось чудо!
Михаил посмотрел на подчиненного сверху вниз — в его взгляде не осталось и следа той мягкости, с которой он только что говорил с сыном.
— Прекрати, Лев. Устроил балаган из-за какой-то пули.
Перед Ивоном внезапно предстала суть этого человека, скрытая за маской сентиментального старика. Настоящий Лев. Ивон поразился, как легко отец вернул себе облик властного мафиози.
«Знала ли мама его таким? Видела ли она этот холод?»
— Какова обстановка? — отрывисто спросил Михаил. — Кто командует? Владимир?
— Да, пока что он... — Лев запнулся и бросил быстрый взгляд на Ивона. — У нас не было другого выбора в такой спешке. Прошу, простите нас.
— Я понимаю. Ближе к делу. Вы нашли стрелка? Кто заказчик?
— Ах, да, — Лев помрачнел, его лицо исказилось. — Оказалось... это дело рук Сергеевых.
Глаза Михаила хищно сузились, а лицо Ивона в тот же миг окаменело.
Юрий, стоявший перед Цезаряем с докладом, невольно втянул голову в плечи.
— Так точно. Нападение произошло средь бела дня на оживлённой улице. Говорят, жизненно важные органы не задеты, угрозы смерти нет, но...
Цезарь молча нахмурился, и между светлых бровей пролегла глубокая складка.
«Кто мог пойти на такую дурость?»
Дурное предчувствие накрыло с головой. В нынешней ситуации, когда конфликт между синдикатами накалён до предела, все подозрения падут исключительно на Сергеевых. Михаил не из тех, кто прощает удары в спину; он вгрызётся в глотку каждому, кого сочтёт виновным. Но самым паршивым было то, что сам Цезарь не мог быть до конца уверен в своих людях. Среди верхушки клана хватало тех, кто готов действовать в обход его приказов — тех, кто спит и видит, как бы посильнее уязвить Ломоносова.
Цезарь сузил глаза, в его сознании, словно кадры кинохроники, пронеслись лица верных и не очень соратников.
— Что с сыном Ломоносова? — наконец спросил он.
— Сообщают, что он всё время находится при нём. Не отходит от постели ни на шаг, — поспешно ответил Юрий.
Цезарь замолчал. Юрий замер, ожидая дальнейших распоряжений, но его босс лишь глубоко затянулся сигарой, выпуская густое облако дыма.
«Он бросит тебя и уйдёт», — слова Дмитрия вновь всплыли в памяти. Семена сомнения, пустившие корни в душе, разрастались с пугающей скоростью.
Сквозь серую дымку лицо Цезаря казалось высеченным из камня. Это не могло закончиться вот так. Он отказывался верить, что всё с самого начала было ложью. Те поцелуи, та страсть, те мимолётные касания и взгляды... Неужели всё это — лишь тонкая игра?
— Выйди, — бросил он спустя долгую паузу.
Юрий отвесил низкий поклон и поспешил скрыться за дверью. Когда щелчок замка возвестил о полном одиночестве, Цезарь откинул голову на спинку кресла. Пальцы, сжимавшие сигару, едва заметно напряглись. Он до боли закусил губу, борясь с собственным отчаянием.
«Вернись ко мне. Я всё ещё хочу верить тебе», — подумал он, закрывая глаза. Но складка между бровей так и не разгладилась.
В густых сумерках больничной палаты Ивон утонул в тяжёлых раздумьях. Лев, преданный пёс и верный соратник «льва», только что покинул помещение, получив последние указания, и теперь они остались вдвоём. Ивон сидел в жёстком кресле для посетителей, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под одежду.
— Тебе не спится? — тихий голос Михаила заставил Ивона вздрогнуть.
Тот поднял голову и встретился взглядом с отцом. Старик смотрел на него, и в его глазах больше не было того пугающего холода, что Ивон видел совсем недавно.
— Да так... Есть о чём подумать.
Михаил смотрел на него с мягкостью, которую никогда не демонстрировал подчинённым. В этом взгляде читалась почти болезненная нежность, заставлявшая забыть, что перед ним — жестокий глава синдиката, чьи руки по локоть в крови.
«Интересно, знала ли об этом мама? Наверняка он скрывал свою истинную суть до самого конца».
Михаил чуть повёл головой, заметив его странное выражение лица.
— Почему ты так на меня смотришь?
Ивон долго молчал, прежде чем наконец решился.
«Если бы ты тогда сказал ей правду», — подумал он, — «Быть может, она бы не ушла?»
— Что именно ты не сможешь? — переспросил Михаил, хотя в глубине души, кажется, уже знал ответ.
— Я не смогу вести такую жизнь. Я вырос в другом мире. Здесь всё слишком... жестоко. Мне не место в этой среде.
— Я ведь рядом... — начал было Михаил, но осёкся. Губы мелко задрожали. Потребовалось время, чтобы он вновь обрёл дар речи. — Я дам тебе всё, что пожелаешь. Только останься. Ты нужен мне, Ивон. Слышишь? Ты мне нужен.
Старик судорожно вцепился в руку сына. Ивон опустил взгляд на сухие, исчерченные венами пальцы. Внутри не было обжигающей любви или ярости — лишь чувство долга и неизбежности. Он понимал, этот человек — его отец, и от этого факта не сбежать, как ни старайся.
«Я не могу последовать за тобой. И предать Цезаря я тоже не в силах», — подумал Ивон, ощущая, как сердце пропускает удар при упоминании этого имени.
— Всё, что я должен был сделать в России, закончено. Мне пора уходить.
Он выбрал единственный возможный путь — оставить их обоих. Вырваться из этого круга крови и лжи, пока он не поглотил его окончательно.
Михаил замер, поражённый окончательным вердиктом сына. Он смотрел на Ивона широко открытыми, полными отчаяния глазами. Ивон мягко высвободил руку, но тут же перехватил ладонь отца, сжимая её в прощальном рукопожатии.
Михаил ничего не ответил — лишь в уголках морщинистых глаз скопилась невыносимая мука и запоздалое раскаяние. Он вдруг потянул Ивона на себя и крепко прижал к груди. В этом первом и последнем объятии старый лев словно пытался передать всю ту нерастраченную любовь, на которую был способен.
— Что ж... Иди, — голос Михаила дрогнул от слёз. — Я отпускаю тебя. Но запомни, сын мой: это происходит в первый и в последний раз.
Он отстранился и посмотрел Ивону прямо в глаза. Теперь это был взгляд зверя, не терпящего неповиновения — тот самый взгляд, который заставлял трепетать врагов.
— Если найду снова, я тебя больше не выпущу.
Ивон проследил за тем, как по щеке отца скользнула одинокая слеза. Он молча выдержал этот тяжелый взгляд, а затем бережно, но непреклонно снял сжимавшие его плечи ладони и выпрямился.
Склонившись в глубоком поклоне, Ивон отдал свою последнюю дань этому человеку.
Затем он развернулся и пошёл к выходу. Плечи его были расправлены, шаг — уверенным и размеренным. Он шёл вперёд, не колеблясь, не замедляясь и ни разу не оглянувшись назад. Дверь палаты тихо закрылась, отсекая его от мира теней, а Михаил Ломоносов остался в пустоте, пытаясь взглядом удержать исчезающий след своего сына.
Цезарь отрешённо наблюдал, как за окном сгущаются сумерки. Рабочий день давно истёк, но уходить он не собирался.Потяжелевший взгляд блуждал по пепельным тучам, тяжело наползавшим на город — они несли с собой промозглую, бесконечную ночь. На плечи давил привычный, но оттого не менее изматывающий груз. Крысиная возня внутри организации, постоянные нападки конкурентов... Однако сейчас всё это казалось мелким, отступая перед одной-единственной, пульсирующей в висках мыслью.
Цезарь сверлил взглядом телефон. Казалось, он пытался прожечь в нём дыру, заставить ожить усилием воли, но аппарат хранил молчание.
Тишину разорвал резкий щелчок замка. Массивная дверь распахнулась без стука, заставив Цезаря болезненно поморщиться — звук резанул по натянутым нервам. Дмитрий, не утруждая себя формальностями, пересёк кабинет.
— В итоге всё обернулось именно так, — бросил он прямо с порога.
Цезарь лишь мазнул по кузену тяжёлым раздраженным взглядом. Дмитрий, наслаждаясь моментом своего триумфа, неспешно и картинно стянул пальто.
— Я знал, что выиграю этот спор, но без реальных ставок это чертовски скучно. Знал бы — поставил бы на кон миллион-другой рублей.
— Ближе к делу, — хрипло огрызнулся Цезарь.
Терпеть словесные кружева родственника сейчас не было ни малейших сил. Цезарь прикрыл веки и с силой, вмял кончики пальцев в глубокую складку между бровей, безуспешно пытаясь унять раскалывающую голову боль.
— Твой малый покидает Россию, — будничным тоном произнёс Дмитрий.
Рука Цезаря замерла. Он распахнул глаза и впился в Дмитрия взглядом, вспыхнувшем опасным огнем. Тот в ответ лишь насмешливо прищурился, явно упиваясь произведённым эффектом.
— Твой драгоценный адвокат, похоже, не собирается к тебе возвращаться.
Заметив, как черты лица Цезаря каменеют, Дмитрий добавил:
— Говорят, собирается на поезд. Совсем скромно для наследника Ломоносова, не находишь? — он вальяжно примостился на край рабочего стола. — Я ведь предупреждал, он предаст тебя и сбежит при первой же возможности.
Воздух в кабинете, казалось, вымерз. Взгляд Цезаря заледенел, а дыхание сбилось в тяжёлый, прерывистый ритм. Дмитрий подался вперёд, хищно сокращая дистанцию. Между их лицами оставались считаные сантиметры; в уголках глаз кузена уже плясала торжествующая, усмешка.
— Тебя бросили, Цезарь, — прошептал он.
Низкий смех Дмитрия смешался с шорохом ткани. В следующее мгновение Цезарь резким движением отшвырнул его от себя. Схватив пальто, он стремительно шагнул за дверь, не проронив ни звука.
Оставшись в одиночестве, Дмитрий ещё с минуту сидел неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем взгляд медленно скользнул к пустующему креслу главы. Он неспешно поднялся, обогнул массивный стол и опустился в глубокую кожу. Сняв трубку, он набрал номер.
Едва на том конце ответили, от прежней насмешливости Дмитрия не осталось и следа. Голос зазвучал сухо и по-деловому жестко.
— Царь сорвался с места. Да, именно. Как я и предполагал, известие об адвокате подействовало безупречно. Теперь связь между Царём и Ломоносовым станет очевидна всем.
Он сделал небольшую паузу, вглядываясь в серые тени на стене, и добавил:
— Ждать дальше бессмысленно. Мы дали ему достаточно шансов проявить благоразумие.
В глазах вспыхнул острый блеск, а на губах заиграла холодная улыбка.
— Нам не нужен вождь, который забыл, что такое русская гордость.
На пустынном перроне гулял лишь промозглый ветер. Когда последний дежурный скрылся в подсобке, единственным живым силуэтом на платформе остался Ивон. До хруста в пальцах сжимая ручку дорожной сумки, он вглядывался туда, где стальные нити рельсов растворялись в сизой дымке. Он уезжал, так и не найдя в себе смелости попрощаться с теми, кто успел стать ему дорог. Это походило на бегство — жалкое, постыдное и поспешное.
Он вспоминал лица соседей, лица друзей.
Из тумана начал вырисовываться слепой контур поезда. Тяжёлый состав неумолимо приближался; нарастающий гул, казалось, разрезал самый воздух. Ивон заворожённо смотрел на надвигающийся локомотив.
Он не цеплялся за прошлое и гнал от себя раскаяние. Но где-то глубоко под рёбрами вдруг заворочалась острая боль.
«Я больше никогда тебя не увижу», — резанула мысль, на секунду выбив кислород из лёгких.
Наверное, он уходил молча лишь потому, что был трусом. Или подлецом. А скорее всего — и тем, и другим сразу.
«Разве я когда-нибудь бежал вот так?» — спросил он себя. Конечно, он планировал выйти на связь. Позже. Когда осядет на новом месте. Просто чтобы бросить дежурное «привет».
— Чёрт бы всё побрал, — процедил он сквозь зубы.
Внезапный звук шагов заставил его резко обернуться. На платформе не должно было быть ни души.
Никого, кроме него самого и этого мужчины.
Ивон застыл. Лицо Цезаря ничуть не изменилось с их последней встречи — всё та же идеальная, пугающе холодная красота. В голове бился лишь один оглушающий вопрос: как он его нашёл?
Ивон не мог заставить себя шевельнуться, пока Цезарь с неотвратимостью рока сокращал разделявшее их расстояние. Всё дальнейшее развернулось в каком-то искажённом времени. Мужчина выхватил из-под полы пистолет. Вскинул руку. Чёрный зрачок дула замер, нацеленный точно в грудь. Указательный палец медленно лёг на спусковой крючок.
Ивон видел каждую деталь с пугающей ясностью, словно время решило напоследок вдоволь над ним поиздеваться.
Оглушительный грохот разорвал сонную тишину вокзала, эхом отскочив от бетонных перекрытий. В то же мгновение левое плечо прошила острая, раскалённая добела боль.
— Что?.. — только и смог выдохнуть Ивон, ошеломлённо уставившись на свою одежду.
Крохотное алое пятнышко, похожее на случайную каплю дождя, стремительно расползалось по ткани, наливаясь густой темнотой. Прежде, чем шокированное сознание успело подать сигнал о ранении, прогремел второй выстрел. Удар оказался такой силы, что Ивона отшвырнуло назад. Он тяжело рухнул на ледяной бетон, мир перед глазами дико закружился и опасно накренился. Когда серая пелена немного рассеялась, он скосил взгляд на свою ногу — ткань на бедре на глазах пропитывалась липкой, тёмной кровью.
Цезарь подошёл вплотную. Взметнулись полы пальто, и над поверженным Ивоном вновь нависло воронёное дуло. Превозмогая подкатывающую к горлу тошноту и нарастающий звон в ушах, Ивон заставил себя поднять тяжёлый взгляд на своего палача.
— Я... я собирался связаться с тобой, — с трудом прохрипел он, глотая воздух.
Ивону нечего было ответить. Его молчание лишь подтвердило подозрения Цезаря, и тот опасно сузил свои ледяные глаза.
— Это ты сделал меня таким, — едва слышно прошептал он.
Слова скользнули по слуху Ивона, словно холодное дыхание самой смерти. Он неотрывно смотрел в эти тёмные, влажные от невысказанных эмоций глаза, в которых навсегда застыла беспросветная горечь свинцового неба, и на одно долгое мгновение забыл, как дышать.
В ту же секунду палец Цезаря снова вдавил курок.
Последнее, что успело зафиксировать угасающее сознание, прежде чем его окончательно поглотила темнота, — этот громовой раскат, поставивший жестокую точку в истории его свободы.