Розы и шампанское (Новелла) | Глава 18.6
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
У входа охранник вежливо попросил Цезаря пройти через металлодетектор и досмотр. Даже на дне рождения патриарха меры безопасности были беспрецедентными. Цезарь молча подчинился — лицо его оставалось бесстрастным, хотя внутри всё клокотало.
В главном холле было не протолкнуться. Здесь собрался весь цвет — и вся гниль — общества: политики, бизнесмены, их холёные жёны и любовницы. Все они улыбались, обменивались любезностями, но их глаза оставались холодными, выискивающими слабости конкурентов. Значительную часть гостей составляли главы других преступных группировок. Многие привели с собой семьи, желая засвидетельствовать почтение самому Михаилу Ломоносову, человеку, чьё имя в России было законом.
Цезарь пришёл один. Он медленно покачивал бокал с шампанским, игнорируя попытки завязать разговор. Разум, привыкший к чётким расчётам, сейчас напоминал поле боя. После исчезновения Ивона он почти лишился сна. Беспокойство переросло в одержимость.
Воображение, как назло, рисовало самые жуткие картины. Он едва сдерживал порыв бросить всё и снова отправиться на поиски, перерыть каждый подвал в этом городе.
«Скоро я его найду. Если не справятся мои люди, придётся просить Дмитрия, хоть мне и претит эта мысль».
Он поднял голову, машинально отвечая на кокетливый вопрос какой-то дочери сенатора, и вдруг замер, разучившись, казалось, даже дышать.
В дальнем конце зала стоял мужчина в классическом смокинге, подчёркивающем атлетичную фигуру, с аккуратно зачёсанными назад иссиня-чёрными волосами. Он выглядел ослепительно. На запястье вспыхивали бриллианты дорогих часов. Он держал бокал с шампанским кончиками пальцев, и пузырьки газа бесконечным потоком стремились вверх.
Ивон равнодушно скользил взглядом по нарядной толпе, которую уже мысленно окрестил стаей павлинов. Этот мир лицемерия и фальшивых улыбок был ему чужд. Он чувствовал себя здесь лишним.
«Кислятина от бабушки была куда приятнее, чем это элитное винтажное шампанское. Видимо, я безнадёжно привык к простоте», — подумал он.
К нему подошёл Лев — правая рука Михаила, человек, чей фанатизм и преданность хозяину граничили с безумием.
— Молодой господин, — Лев коротко склонил голову. — Скоро начнётся речь господина Ломоносова. Пожалуйста, не уходите далеко, он может вас позвать.
Ивон безучастно кивнул. Лев скрылся в толпе, а Ивон снова почувствовал на себе любопытные, оценивающие взгляды. Он понимал, что человек с его внешностью, да ещё и в окружении свиты Ломоносова, не мог не вызвать вопросов.
Он поднёс бокал к губам, делая глоток, как вдруг чья-то рука с неистовой силой вцепилась в плечо. От неожиданности бокал выскользнул из пальцев Ивона. Фужер описал в воздухе медленную дугу, расплёскивая золотистые капли, на миг зависшие в свете люстр жидким золотом.
Громкий звон разбитого стекла заставил гостей обернуться, но Ивон этого не заметил. Он во все глаза смотрел на человека, который сжимал его плечо так, будто хотел раздробить кость. И лицо эиого мужчины было мертвенно-бледным.
— ...Цезарь? — невольно сорвалось с губ.
Лицо мужчины было искажено яростью.
Почему он здесь? В качестве гостя? Или он тоже приглашён как один из лидеров? Пока Ивон пытался сообразить, Цезарь, тяжело дыша, процедил сквозь плотно сжатые зубы:
Вопрос, брошенный в упор, заставил Ивона растерянно моргнуть. Цезарь не давал ему опомниться, слова пулемётной очередью вылетали из-под его плотно сжатых губ:
— Я жду объяснений! Почему ты здесь?! Ты хоть представляешь, как долго я тебя искал? Исчез бесследно, а теперь я нахожу тебя в этом месте... Что ты здесь делаешь, чёрт тебя дери?!
От столь яростного напора Ивон опешил. Лишь сейчас до него в полной мере дошло, что он провёл несколько дней в полном информационном вакууме, не удосужившись даже позвонить. И наконец осознал, почему мужчина перед ним буквально закипает от гнева.
«Прости. Возникли обстоятельства, которые я не мог проигнорировать», — пронеслось в голове, но вслух он этого не произнёс.
Ситуация была критической, и объяснить её Цезарю сейчас было выше человеческих сил. Ивон и предположить не мог, что тот будет так одержимо его искать. Вместе с чувством вины навалилось осознание новой, куда более масштабной проблемы.
Он — сын Михаила Ломоносова. И неважно, признаёт он это сам или нет — факт оставался фактом. Цезарь, который с детства жил под прицелом наёмников, и Ломоносовы, которые годами жаждали его крови. Ивон даже боялся представить, что произойдёт, если Цезарь узнает правду об его происхождении прямо сейчас, в логове врага.
С трудом подавив панику, Ивон мёртвой хваткой вцепился в руку Цезаря. Нужно было убираться отсюда, и как можно быстрее.
— Я спросил: что ты здесь делаешь?! — Цезарь грубо стряхнул его руку, не желая слушать оправдания. — И что это за маскарад? Почему ты вырядился как кукла и торчишь здесь? Ты хоть понимаешь, что это за сброд? Как ты вообще сюда просочился?!
Тон Цезаря, больше похожий на допрос, начал раздражать Ивона, но он понимал — сейчас не время для ответных колкостей. Он глубоко вдохнул, пытаясь сохранить остатки самообладания.
— Я же сказал, обсудим всё позже. А ты сам-то что тут забыл? Все дела уладил? Тогда уходим. Быстро.
Ивон заговорил ещё стремительнее, чем Цезарь, и снова попытался увлечь его за собой. Он надеялся незаметно проскользнуть сквозь толпу, но удача отвернулась окончательно. В этот момент свет в зале внезапно погас, и по рядам гостей пронёсся приглушённый ропот. Секунду спустя вспыхнул мощный прожектор, выхватив из темноты невысокий подиум в глубине холла. Там, под прицелом сотен глаз, стоял Михаил.
Зал взорвался аплодисментами. Ивону ничего не оставалось, кроме как выпустить руку Цезаря и тоже начать хлопать. Цезарь, чей взгляд стал ещё холоднее, мрачно уставился на сцену.
Михаил принял микрофон и начал свою приветственную речь:
— Благодарю всех вас за то, что нашли время почтить меня своим присутствием. Сегодняшний день станет для меня по-настоящему особенным...
Ивон решил воспользоваться моментом и под шумок выскользнуть из зала. Он снова потянулся к локтю Цезаря, но слова Михаила заставили его оцепенеть.
— ...Я приношу извинения тем, кто искренне беспокоился о моём здоровье. Сегодня, пользуясь случаем, я хочу представить вам одного человека.
Михаил медленно спустился с помоста. Гул голосов затихал по мере его продвижения, пока в зале не воцарилась звенящая тишина. Ивон затаил дыхание, видя, что старик идёт прямо к нему. Сердце шумно заколотилось о рёбра.
«Нет. Только не это. Пожалуйста...»
Луч прожектора послушно следовал за каждым шагом Михаила. В какой-то миг Ивон почувствовал непреодолимое желание броситься наутёк, но ноги словно вросли в мраморный пол. Михаил остановился в шаге от него.
Ослепительный сноп света ударил Ивону в лицо, накрывая его и старика общим сиянием. Михаил, лучась радушием, внезапно широко развёл руки и крепко обнял его. Толпа ахнула, по залу пролетел вихрь изумлённых перешёптываний. Ивон застыл, не в силах даже дышать. Михаил, не выпуская плеча Ивона, повернулся к гостям:
— Я долго скрывал это, но пришло время открыть правду. У меня есть сын. Из-за определённых рисков он вырос в другой стране, но отныне он будет жить здесь, со мной.
Ивон потерял дар речи от столь самоуправной выходки. Но его шок был ничем по сравнению с реакцией Цезаря. Тот так и застыл рядом, не в силах пошевелить даже пальцем. Пока гости пытались переварить услышанное, Михаил выделил в толпе окаменевшую фигуру наследника Сергеевых.
— О, и преемник семьи Сергеевых тоже здесь.
Сотни голов повернулись в их сторону. Ивон тоже посмотрел на него. И увидел лицо Цезаря — бледное, с застывшим выражением сокрушительного неверия. Михаил тем временем продолжал:
— Надеюсь, в будущем ты станешь достойным соперником моему сыну, Царь.
Ивон не поверил собственным ушам. Это заявление ошеломило его даже больше, чем официальное признание родства. Он стоял, растерянно хлопая глазами, в то время как Цезарь продолжал сверлить его взглядом, не проронив ни звука. Ивон отвечал ему тем же. Михаил, сияя от гордости, по-хозяйски похлопывал сына по плечу, но эти двое, разделённые пропастью внезапно открывшейся правды, так и не смогли вымолвить ни единого слова.
Ивон до скрежета стиснул зубы, тяжёлыми шагами измеряя ночную мостовую. Гнев внутри закипал с новой силой, он чувствовал себя идиотом, которого обвели вокруг пальца.
«Надо же было так глупо попасться».
Его подвело собственное сердце, дрогнувшее при виде старческих слёз. Нужно было уходить из того особняка сразу, как только внутри шевельнулось недоброе предчувствие. Ивон сорвался на бег, едва не выкрикивая ругательства в морозный воздух.
Он даже не помнил толком, как закончился этот проклятый приём. Оглушённый внезапным вниманием и десятками жадных глаз, он едва сумел вырваться из душного зала. Одно желание не давало покоя — стоило всё-таки съездить этому «льву» по физиономии, невзирая на его возраст и седины. Но вокруг Михаила, словно тараканы на сахар, кишели люди, и Ивону пришлось уйти ни с чем, бессильно сжимая кулаки в карманах дорогого смокинга.
Яростный шаг постепенно замедлился. Гнев на самоуправство отца теперь смешивался с горьким разочарованием в самом себе. Он ведь действительно, где-то в самой глубине души, хотел его поздравить.
Ивон выпустил изо рта облачко пара, которое тут же растаяло в холодном воздухе.
«Наверное, я всё-таки на что-то надеялся...» — горько подумал он, и от этой мысли в груди стало совсем пусто.
У старого фонаря, чей неровный свет едва пробивал ночную мглу, стояла неподвижная фигура. К пансиону вела лишь одна дорога, и если кто-то твёрдо решил дождаться встречи, избежать её было невозможно. Ивон замер. Услышав звук шагов, Цезарь медленно повернул голову. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, разделённые холодом и невысказанными словами.
— И как это понимать? — голос Цезаря был пугающе тихим, лишённым всяких эмоций.
Ивон почувствовал внезапный холод. Облегчение от того, что Цезарь цел, мгновенно сменилось удушающей тревогой.
— Как слышал. Михаил Ломоносов — мой отец.
Лицо Цезаря стало хищным и злым. Ивон заметил, как тот едва сдерживается, чтобы не сорваться. Кожаные перчатки негромко скрипнули, когда Цезарь кулаки.
Вопрос был нелепым, но Ивону было совсем не до смеха.
Казалось, в ночной тишине послышался скрежет зубов. Цезарь впился в него яростным взглядом.
— Ты с самого начала планировал это? Подбирался ко мне по его приказу, используя свою внешность?
Ивон нахмурился, чувствуя, как внутри закипает ответная обида.
— Не строй теорий заговора. Это ты первый ко мне пришёл, не забыл?
В стальных глазах Цезаря вспыхнуло опасное пламя, и он резко шагнул вперёд. Тяжёлая рука в перчатке мёртвой хваткой сомкнулась на горле Ивона. Тот судорожно выдохнул — лицо исказилось от внезапной боли и нехватки воздуха.
— Тогда оправдывайся! — почти прорычал Цезарь ему в лицо. — Скажи мне хоть что-нибудь, во что я смогу поверить! Переубеди меня! Я готов проглотить любую твою ложь, только дай мне зацепку!
Хватка была железной. Казалось, ещё секунда — и он действительно сломает Ивону шею. Угроза смерти исходила от каждого мускула Цезаря, и его бешеный взгляд лишь подтверждал это намерение.
Но Ивону нечего было сказать в своё оправдание. Факт оставался фактом: он был сыном заклятого врага.
— Я не скрывал это намеренно, — прохрипел он, вцепившись в запястье Цезаря. — Просто... у меня не было возможности сказать об этом раньше. Это всё.
Цезарь долго всматривался в его глаза под тусклым светом фонаря, словно пытаясь отыскать там следы предательства. И лишь после с силой оттолкнул Ивона. Тот пошатнулся и едва не рухнул на обледенелый асфальт.
Когда Ивон поднял голову, растирая саднящую шею, Цезарь уже стремительно уходил прочь, растворяясь в темноте.
Дверь особняка распахнулась с оглушительным грохотом. Дмитрий, гревшийся у камина с бокалом в руке, вздрогнул и резко обернулся. Цезарь пролетел через холл, источая такую жажду крови, что даже у бывалого наёмника похолодело внутри.
Дмитрий вскочил, намереваясь перехватить кузена, но вовремя остановился. Лицо того выглядело по-настоящему страшно — маска ледяного безумия. Слуги в ужасе прижимались к стенам, а дворецкий, бледный как полотно, семенил за господином, боясь даже вздохнуть. Дмитрий в недоумении смотрел им вслед — он никогда не видел Цезаря в таком состоянии. Чтобы он так открыто демонстрировал ярость?
Дверь в спальню Цезаря осталась приоткрытой — дворецкий в спешке забыл её закрыть. Дмитрий осторожно заглянул внутрь. Цезарь стоял у окна, неподвижный как изваяние, и смотрел в ночную пустоту. В руке был зажат бокал с виски.
— Что стряслось? Твой старик-слуга выскочил отсюда так, будто увидел самого дьявола, — Дмитрий попытался вернуть привычный ироничный тон, но голос прозвучал натянуто.
— Чего тебе? — ледяной тон Цезаря заставил Дмитрия невольно замереть на пороге.
— Я пришёл с докладом. Но, похоже, момент не самый удачный. Кстати, где твой ручной адвокат? Что-то я его не вижу.
В ту же секунду Цезарь одарил его таким взглядом, что Дмитрий почувствовал, ещё одно слово, и его пристрелят на месте.
— Понял-понял. Исчезаю, — он вскинул руки в примирительном жесте и поспешно покинул комнату.
Оказавшись в коридоре, Дмитрий тут же выхватил телефон и набрал номер своего лучшего ищейки.
— Выясни всё. Мне нужно знать поминутно, что произошло на приёме у Ломоносова. Живо.
Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал, и заставил его остановиться как вкопанного.
— Что ты сказал?! — почти выкрикнул Дмитрий в трубку. — Михаил объявил Ивона своим официальным преемником?
Он сбросил вызов и какое-то время стоял в тишине пустого коридора, переваривая информацию.
«Так он не просто случайный бастард. Он — наследник короны Ломоносовых».
В тёмно-зелёных глазах Дмитрия вспыхнул недобрый, предвкушающий огонёк.
«А ведь эта пешка может оказаться куда полезнее, чем я думал...»
Ночь прошла в бесплодных попытках уснуть, и когда Ивон наконец открыл глаза, комнату уже заливал тусклый утренний свет. Он с трудом поднялся, растирая припухшие веки. Старый жёсткий матрас, к которому он привык за годы, сегодня казался невыносимо неудобным. Неужели тело так быстро пристрастилось к той обволакивающей мягкости, что окружала его в особняке последние несколько дней? Ивон попытался проанализировать это ощущение, но бросил затею на полпути — это была лишь попытка отвлечься от более глубокой тревоги. Он замер на краю постели, уставившись в одну точку невидящим взором.
Нужно было вставать. Разум отдавал команды, но мышцы словно налились свинцом. И дело было не в одной лишь физической усталости. Ивон попытался сдержать тяжёлый вздох, но тот всё равно вырвался из груди, обжигая губы. Он никогда не считал себя меланхоликом, однако в последнее время вздохи стали его постоянными спутниками. И причина была очевидной.
Перед мысленным взором вновь и вновь всплывали глаза Цезаря. Ледяные, пронзительные, они были переполнены неприкрытой ненавистью.
«Стало бы легче, попытайся я оправдаться?» — запоздало терзался он сомнениями, хотя рассудок твердил, что это бы ничего не изменило.
Ледяная вода, которой он плеснул в лицо, не принесла облегчения. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Мокрое, бледное лицо казалось чужим и каким-то надломленным, словно само отражение исказилось под тяжестью правды.
В дверь негромко постучали. Спустя мгновение на пороге показалась хозяйка пансиона.
— К тебе гость, — прошамкала она, заглядывая в комнату.
— Ко мне? — Ивон невольно встрепенулся, и в глубине души вспыхнула слабая, отчаянная искорка надежды.
Но стоило посетителю переступить порог, как он понял, что ожидания были нелепыми и беспочвенными. Перед ним стоял Михаил. Как и при их первой встрече в музее, он выглядел безупречно — элегантный костюм, величественная осанка, маска благородного джентльмена. Ивон почувствовал, как едва зародившееся оживление мгновенно сползло с его лица, оставив лишь холодное отчуждение.
— Когда на душе неспокойно, я прихожу сюда.
Как и говорил Михаил, тишина музея странным образом умиротворяла. Ивон шёл рядом с ним, медленно переходя от одного холста к другому. Долгое время они хранили молчание. Михаил, погружённый в свои мысли, остановился лишь у полотна Рембрандта.
Он долго всматривался в картину, прежде чем заговорить.
— Говорят, эта работа мало кого оставляет равнодушным.
Ивон проследил за его взглядом. Перед ними было изображение отца, утешающего коленопреклонённого сына. Михаил продолжал, не отрывая глаз от холста:
— Тебе не кажется великолепным этот контраст? Старшие братья, чьи взгляды полны жестокости в полумраке, и отец, залитый светом, прощающий своего ребёнка... Там, где есть свет и тень, неизменно соседствуют грех и прощение.
Слова звучали многозначительно. Ивон хранил молчание, не сводя глаз с картины.
— Кажется, ты всё ещё злишься на меня, — негромко произнёс Михаил.
— А как иначе, если вы привыкли решать всё в одиночку.
Голос прозвучал резче и суше, чем он планировал. Михаил лишь горько склонил голову, и Ивону на мгновение стало неловко, но извиняться он не стал.
— Я боялся, что ты снова уйдёшь, — глухо признался старик после долгой паузы — Ты твердил, что хочешь вернуться... Я решил действовать жёстко, но, признаю, перегнул палку. Прости. У меня не было цели обмануть тебя.
Видя перед собой поникшего пожилого мужчину, Ивон ощутил укол беспокойства.
«А что, если он делает это намеренно? Понимает же, что я не смогу остаться равнодушным к такой слабости», — мелькнула подозрительная мысль. И тут отец добавил:
— К тому же, я просто хотел, чтобы ты был рядом. Ты мне нужен.
Ивон удивлённо моргнул, а Михаил продолжал:
— Я многое о тебе слышал. Люди говорили, что ты блестящий адвокат. Но узнав тебя лично, я понял, что слухи блекнут перед реальностью. Ты выдающийся молодой человек.
На лице Михаила отразилась затаённая горечь.
— Я хотел бы, чтобы ты стал моим преемником.
Отказ последовал незамедлительно. Михаил, словно ожидая этого, лишь негромко рассмеялся. В этом смехе Ивону послышалось глубокое одиночество.
— Весь в мать, — всё ещё улыбаясь, проговорил Михаил. — Она тоже никогда не церемонилась, если ей что-то не нравилось.
Взгляд старика затуманился, словно он коснулся далёких, полузабытых воспоминаний.
— Не знаю, рассказывала ли тебе Суён... Когда я признался ей в любви, она пришла в ужас. Мне пришлось петь ей арии, чтобы она просто согласилась выслушать меня.
Даже та былая боль теперь превратилась в светлую грусть. Михаил посмотрел на Ивона с невыразимой тоской.
— Как бы я хотел видеть, как ты растёшь рядом с ней.
В его словах не было раскаяния за прошлое — лишь щемящее сожаление. Ивон остро почувствовал, окажись отец в той же ситуации снова, он поступил бы так же — бросил бы их ради своей империи.
— Почему... — Ивон начал фразу, но тут же осёкся.
Михаил вопросительно приподнял брови. Ивон лишь покачал головой.
Старик внимательно посмотрел на сына и, горько усмехнувшись, пару раз ободряюще похлопал по плечу.
— И всё же, подумай об этом ещё раз, — добавил он, когда они уже выходили из музея. — Наступит день, когда тебе понадобится сила. И тогда я поделюсь ею с тобой.
— Мне это не нужно. Я не хочу обладать силой, которая строится на подавлении других.
— Чтобы защищать, иногда необходимо уметь сокрушать.
Лицо его на миг стало ледяным. Ивон увидел в нём то же пламя, что горело в глазах Цезаря. Этот человек тоже всю жизнь шёл по крови.
— Уверен, мне такая сила никогда не понадобится.
Михаил лишь слегка прищурился.
— Никогда не говори «никогда», сын мой. Мир переменчив.
Ивон невольно нахмурился. В этот момент на периферии зрения показался невысокий человек в чёрном берете. С виду он казался совершенно обычным, но было в нём нечто такое, что заставило Ивона напрячься. Он невольно замер, наблюдая за приближающимся незнакомцем. Тот шёл размеренным шагом — не слишком быстро, не слишком медленно — но именно эта выверенность движений выдавала в нём мастера.
«Я просто на взводе?» — подумал Ивон, но сердце пропустило удар.
Внезапно рука мужчины нырнула в карман. Время словно загустело. Всё происходило как в замедленной съёмке: незнакомец выхватил руку, и блеск металла резанул по глазам холодным светом. Ивон успел лишь коротко выдохнуть, когда до него долетел хриплый шёпот:
Пистолет был направлен прямо в грудь Ивону. Он застыл, глядя в чёрный зев дула расширенными от ужаса глазами. Он видел, как Михаил что-то кричит, как тянется к нему рукой... А в следующую секунду тишину разорвал громовой раскат.
Резкий звук ударил по барабанным перепонкам. Ивон оцепенел. Ему показалось, что мир вокруг остановился. Серое небо рухнуло вниз, асфальт взметнулся навстречу, а воздух, ставший плотным, вытеснил кислород из лёгких.
Когда пелена шока спала, нападавшего уже след простыл. Ивон в панике оглядел себя, лихорадочно ощупывая одежду, но не нашёл ни единой царапины. Как это возможно?! Ответ лежал прямо у его ног. Увидев седовласого мужчину, распластанного на земле, Ивон непроизвольно вскрикнул:
Он не знал, как к нему обратиться, слова застревали в гортани, но осознание било наотмашь. Михаил, превозмогая боль, протянул к нему дрожащую руку.
Ивон судорожно затряс головой.
— Я в порядке. Не говорите ничего, я сейчас вызову скорую!
Михаил едва заметно, улыбнулся, глядя на охваченного паникой сына.
На этом силы оставили его. Михаил замолчал. Только теперь Ивон заметил пятно на его одежде. Сначала крошечное, оно стремительно расцветало багровым цветком, захватывая всё больше ткани. Кровь продолжала течь, и под телом Михаила начала медленно расползаться тёмная густая лужа. Только увидев это, Ивон окончательно пришёл в себя и закричал:
— Кто-нибудь, вызовите скорую! Человек ранен! Пожалуйста, помогите!
Прохожие в недоумении оглядывались на его отчаянные крики. Ивон прижал к себе обмякшее тело Михаила и, сам того не замечая, сорвался на хрип: